Колыбельная

Могут сначала казаться зловещими Те, кто полюбят все твои трещины Сможешь однажды оставить все вещи Там, где полюбят все твои трещины.

Нил просыпается от кошмара резко, с глубоким вдохом, словно выныривая из-под толщи воды. На руках и лице — фантомная боль от ножа и прикуривателя, а ноги зудят от нестерпимого желания бежать. Скорее, скрыться от преследователей, пока его не нашли, пока еще есть время. Его не до конца проснувшийся мозг уже анализирует, уже находит пути к отступлению — в голове вереницей проносятся вызубренные, отпечатанные на обратной стороне век номера телефонов: у Хандерса он получит поддельные документы, а Уилсон задолжал его матери, он поможет замести следы его пребывания. Стюарт… ему пока звонить не стоит. Проходит пара секунд, а может и минута, сердцебиение Нила немного замедляется, и его суматошный, загнанный бесконечной беготней мозг наконец вспоминает. Отвратительная волна облегчения проносится по позвоночнику, напряженные мышцы немного расслабляются, и Нил усилием воли успокаивает нещадно колотящийся пульс. Он мысленно повторяет неизменную, успокаивающую мантру: «Меня зовут Нил Джостен. Я второкурсник математического факультета университета Пальметто. Стартовый нападающий и вице капитан Лисов, десятый номер. Мой отец мертв». Нил смотрит вверх, где на верхнем ярусе двухэтажной кровати над деревянными рейками у самой стены немного прогибается под чужим весом матрас. Эндрю. В противоположном углу комнаты, всхрапывая, Кевин начинает бормотать что-то про клюшки и средневековую Европу. Нилу становится тихо и спокойно, хоть он и чувствует дрожь в пальцах, запутавшихся в простынях. Он тихо, чтобы не разбудить чутко спящего Эндрю, поднимается с постели, с отвращением отлепляя от вспотевшей спины влажную футболку. Он притворяет за собой дверь, проходит на кухню, щелкая тусклую лампочку вытяжки. Темно-желтый свет бросает густые тени, но Нил знает наизусть хаотичный порядок, в котором расставлены предметы комнаты. Это, впрочем, не мешает ему врезаться мизинцем ноги в незадвинутый кем-то стул. Морщась от боли, он щелкает кофеварку, удостоверившись что засыпает в нее кофе без кофеина, хоть и не надеется поспать еще хоть немного. Кофеварка мерно и знакомо гудит, окончательно приглаживая расшатанные нервы. Нил открывает окно и присаживается прямо на кухонную стойку. Легкий ветерок приятно обдувает взмокший затылок. Дверь спальни снова открывается, и Нил раздосадованно вздыхает — все-таки разбудил. Недовольный Эндрю появляется в дверном проеме пару секунд спустя. Его волосы примяты с той стороны, где он лежал на подушке. Нил взглядом обнимает его силуэт — широкие плечи в великоватой черной футболке, бледные, уязвимые без извечных повязок предплечья, и Нила затапливает волна горячей, щемящей в груди нежности. Эндрю чуть разминает шею; под ухом справа — этого не видно, но он знает — пылает фиолетовым оставленный накануне его, Нила, губами синяк. Эндрю ни слова не говорит, когда шлепает босыми ногами по плитке, наливает кофе в две чашки. Одну оставляет нетронутой, а для себя добавляет сливок и бросает пару кубиков сахара. Нил и не заметил, что заварил напиток на двоих — то ли по привычке, то ли неосознанно надеясь на компанию. Эндрю все также молча протягивает ему чашку и прикуривает две сигареты. Нил с безмолвной благодарностью принимает и то и другое. Едкий, горький дым уже не так напоминает о матери, прочно ассоциируясь с другим человеком, лишь одно присутствие которого заставляет Нила ощутить безопасность и покой. Но сегодня он вновь вспоминает о ней, горечь и печаль оседает в легких вместе с дымом. — Рассказывай, — голос Эндрю, лишенный эмоций, прочно цепляет Нила к моменту, почти выдергивая из путанного клубка мыслей. Почти. — Балтимор, — говорит он. Этого, как всегда, достаточно. Эндрю чуть кивает. Они снова молчат. Нил долго смотрит на тлеющий кончик сигареты, завороженно наблюдая как алое превращается в серое и пеплом падает вниз. Горит, живет и умирает. Хрупкое, балансирующее на кончиках его пальцев равновесие, необратимо стремящееся к энтропии. — Что еще? — Эндрю, неизменно проницательный, видит его насквозь. — Мама, — выходит так хрипло, что Нилу приходится прочистить горло, закусывая щеку от этой тошнотворной, внезапной слабости в голосе. — Я иногда думаю о том, что было, если бы она не умерла. Если бы мы продолжили бежать. Где бы я тогда был? До сих пор скрывался или уже давно умер? Думаю о том, что я точно не оказался бы здесь. Никогда не поступил бы в университет, не играл, не обзавелся друзьями. Никогда бы не встретил тебя. Он вдавливает почти дотлевшую сигарету в пепельницу с большей силой, чем нужно. Фильтр мнется под его нервными пальцами и складывается гармошкой; едва слышный удар окурка о стеклянное дно в повисшей оглушающей тишине звучит невообразимо громко. Нил поднимает глаза, сталкиваясь с ровным взглядом. В скудном свете, отбрасывающем на лицо Эндрю жутковатые тени, его глаза внезапно пылают чистым, темным янтарем. Он милостиво молчит. Нил продолжает. — И в такие моменты я чувствую облегчение. Я почти радуюсь, что она мертва, Эндрю. Я иногда ненавидел ее почти так же, как и отца за то, что они со мной сделали, что заставили пережить. Но я никогда не хотел ее смерти. Я все равно… любил ее? Он отводит взгляд. Это слово на букву «л» звучит чуждо на его губах, но оно не похоже на ложь, скорее на какой-то незнакомый ему язык, оно перекатывается в его рту, на вкус соленое и отдающее металлом, как кровь. Он никогда не говорил его прежде. Не думает, что когда-то произнесет вновь — настолько неправильным и извращенным оно вдруг кажется. Они с Эндрю не говорят друг другу подобного — это лишнее. Они просто знают и все. — Я чувствую себя таким ублюдком, — говорит Нил, не в силах остановиться, заламывая пальцы и выдавая мерзкие, тяготящие признания одно за другим. — Она столько ради меня делала, она так хотела, чтобы я выжил, а я нарушил каждое обещание, которое дал перед ее смертью. Я скучаю по ней, но при этом знаю, что мне лучше от того, что она умерла, и от этого так херово. Вдруг тяжелая ладонь ложится на затылок, и ее знакомый вес заставляет Нила рвано выдохнуть. Веки дрожат, он прикрывает глаза, стараясь прогнать неуютную слабость. — Она хотела, чтобы ты жил, Нил. И ты выжил. Это единственное, что имеет значение. Что-то в его голосе заставляет Нила открыть глаза, снова сталкиваясь взглядами. Что-то темное, неотступной тенью следующее за Эндрю, куда бы он ни пошел, внезапно отступает, и Нил видит, как маска равнодушия трескается, когда парень делает шаг, становясь между раздвинутыми бедрами Нила. Рука на затылке мягко зарывается в волосы. Голова Нила такая тяжелая, и он не может сопротивляться потребности, необходимости в близости, обессиленно роняя голову на плечо Эндрю, утыкаясь носом ему в шею. Рука исчезает с его затылка, оставляя после себя только приятное тепло, и Нил замирает, понимая, что мог переступить черту, несмотря на их оговоренное «это да, пока не станет нет». Пальцы Эндрю ловят его ладони, впившиеся в ткань пижамных штанов и тянут, перекидывая руки Нила через свои плечи, а потом притягивают к себе за пояс. Ближе, еще ближе, настолько, насколько позволяют слои одежды. Нил цепляется за это ощущение, за Эндрю, мир вокруг рушится, но он находится в самом безопасном месте, в неожиданных, грубоватых объятиях единственного человека, который может его спасти. Кто уже спасал его бессчетное количество раз. Эндрю немного поворачивает голову, его губы касаются ушной раковины Нила, когда он шепчет: — Они все мертвы, а ты — нет. Не позволяй мертвецам управлять своей жизнью. Они стоят так недолго. А может и долго — Нил теряет ощущение времени, сосредоточенный лишь на точках касания своего тела с чужим. Наконец, Эндрю отступает, и Нил скучает по нему уже через долю секунды, послушно отпуская его плечи. — Пойдем спать, — ровно говорит Эндрю, снова натягивая на лицо апатичную маску абсолютной скуки. Нил морщится: — Я не хочу спать. «Я не хочу снова видеть кошмары», — то, что он не произносит. Эндрю просто тянет его за запястье, и он подчиняется, обреченно возвращаясь в спальню на заплетающихся ногах. Он так чертовски устал. Вопреки ожиданиям, Эндрю не забирается на второй ярус, а укладывается на кровати Нила, привычно вжимаясь спиной в стену и оставляя достаточно места. Нил колеблется секунду — они зачастую делят постель в Колумбии, но там большая кровать, позволяющая спокойно поместиться вдвоем, в отличие от узкой односпальной койки в общаге. — Нил, — зовет его Эндрю, неправильно распознавая его нерешительность. — Я могу уйти, если ты не хочешь. — Нет, — резко отвечает он, почти ненавидя себя за то, как отчаянно звучит его голос. — Не уходи. Нил осторожно укладывается рядом, и ему все-таки удается оставить между ними дюйм необходимого для Эндрю пространства. Они какое-то время молчат, всматриваясь в лица друг друга и привыкая к темноте. Эндрю начинает моргать медленнее, постепенно погружаясь в сон. Нил готов пролежать так всю ночь, глядя на его спокойное лицо. Ему так нужно быть ближе, ближе. — Можешь, — неуверенно начинает он, запинаясь. — Можешь обнять меня еще раз? Эндрю замирает, прислушиваясь к себе, наверняка обдумывая, не сможет ли подобная близость всколыхнуть темные, мрачные и мерзкие воспоминания. — Да. Нил игнорирует то, как сжимается от этого доверия сердце. Он приподнимается, а Эндрю вытягивает руку на подушке. Нил разворачивается к нему спиной, укладываясь поудобнее. Бицепс Эндрю умещается между его плечом и головой, а вторая рука ложится на живот, обнимая и притягивая ближе. Они лежат так еще немного, а потом Нил спрашивает: — Так нормально? — Да, — и по голосу Эндрю он понимает, что тот почти спит. Мама часто обнимала его так, но сейчас все по-другому. Руки матери, худые и тонкие, прижимали его до боли в ребрах, будто он в любой момент мог испариться из-под ее ладоней. Тяжелые и крепкие руки Эндрю не давят, не вжимают в себя, а лишь заземляют, даря чувство безопасности, покоя, дома. Нил и сам не замечает, как засыпает. Тихое, размеренное дыхание Эндрю рядом — его личная колыбельная. Этой ночью он больше не видит снов.

Ночью придет сновидениями вещими Тот, кто полюбит все твои трещины Может, мужчина, а может быть женщина Тот, что полюбит все твои трещины.