Так танцуй под мои барабаны

Вряд ли кто-то из наблюдающих за приветственным выступлением команды традиционных китайских барабанщиков, происходящим в маленьком душном репетитории с чрезмерно низким потолком, осознаёт, сколь огромных усилий стоит Сяо Чжаню сохранять восторженное выражение лица — глаза отчаянно лезут на лоб, а уголки губ грозятся сдаться силе гравитации. Одна единственная мысль заедает на повторе в голове, но так и не озвучивается — Сяо Чжань душит её в горле и заталкивает вглубь, подальше, куда-то под ложечку, что добавляет тревоги и стресса, уровень которого и без того заметно вырастает, стоит отгреметь последнему удару. Приходится запоздало присоединиться к аплодисментам, поклонам, обмену приветствиями и благодарностям за показательное выступление команды. Пока режиссёр нахваливает Сяо Чжаня как крайне способного — совершенно не обоснованное в сложившемся контексте утверждение — и ответственного артиста, ему лишь остаётся кивать, приговаривать «ой, ну что вы» и по большей части молчать с таинственным видом. В этот момент уже намертво приклеившаяся к черепной коробке мысль — «это фиаско, братан!» — так и рвётся наружу. Ох, как бы хотелось высказаться на тему происходящего, и панибратство по отношению к режиссёру-постановщику, сияющего чуть кривозубой улыбкой на радостях от своей гениальной идеи, было бы меньшей из бед. Обидеть Мяо Шиюя — всё равно что пнуть под зад котёнка, Сяо Чжань на такое не способен. В конце концов, он и правда ответственный — раз согласие уже дано и подключены другие люди, поздно кривить лицо и идти на попятную. — Это будет грандиозное открытие вечера, — в подтверждение своей улыбке, которая становится с каждым моментом всё лучезарнее, восклицает Мяо Шиюй, переговорив с будущим наставником Сяо Чжаня. Что-то похожее вещала его менеджер неделю назад, когда они обсуждали новый вариант номера. В том же монологе прозвучал весьма убедительный по мнению менеджера довод: «Никто не просит тебя научиться играть Баха на органе, даже ребёнок сможет бумкнуть двумя одинаковыми палками по одному барабану в заданной последовательности, что ты в самом деле!» Их маленькое знакомство как раз переходит к этому несчастному «бумкнуть» — Мяо Шиюй успевает выпросить у одного из выступавших палочку, причём только одну, с крайне счастливым видом отмахнувшись от второй и проигнорировав недоумение по этому поводу на чужом лице, всучить продолговатый деревянный трофей Сяо Чжаню и вскинуть брови в ожидании. Хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю или хотя бы спрятаться за шторой, но, к превеликому сожалению Сяо Чжаня, таковых здесь не имеется — только деревянные ставни с рисовой бумагой, из-под которых всё равно торчала бы половина его тела. Такая себе стратегия для пряток. Барабан отзывается низким гулом, который, впрочем, длится недолго и не вызывает каких-то особенных эмоций. Скромный и откровенно слабый удар воспринимается большинством присутствующих при этом сюре сродни перерезанию ленты на каком-нибудь открытии выставки или новой высотки — с подачи Мяо Шиюя раздаются аплодисменты, заставляющие вспомнить о манерах и поклониться несколько раз, сначала развернувшись к организаторской команде, затем к музыкантам, одному из которых Сяо Чжань с дополнительным поклоном, извиняясь за всё происходящее, возвращает похищенную палочку. — Разве кто-то мог ожидать от вас такого, лао Сяо? — режиссёр чуть ли не подпрыгивает на месте от предвкушения, когда Сяо Чжань возвращается на своё место. — Да я сам от себя такого не ожидал, — едва слышно шепчет себе под нос Сяо Чжань, не сдерживая сарказма, а потом спохватывается: — Что вы, лао Мяо, это уникальная возможность. Сделаю всё от меня зависящее, — громко чеканит он в ответ на вопросительный взгляд от режиссёра и замечает побледневшее лицо менеджера, которая явно услышала не предназначенный ни для чьих ушей дерзковатый комментарий. — Не сомневаюсь в вас. Я бы остался на репетицию, но дела-дела, вы же не обидитесь? — Мяо Шиюй как всегда щебечет бодро и легко — удивительное сочетание инфантильности в повадках и манерах с внешностью взрослого мужчины лет под пятьдесят с довольно корпулентным телосложением. С его послужным списком ему бы восседать в режиссёрском кресле и раздавать приказы, а не бегать туда-сюда с каждым номером, но годы идут, а ничего не меняется — Сяо Чжань на эту особенность построения рабочего процесса уже давно не обращает внимания. Режиссёр, кажется, совершенно не замечает тяжёлого взгляда от предводителя барабанного племени, который растерял всю свою профессиональную улыбчивость по окончании социального театра с обменом любезностями. Похоже, не один Сяо Чжань понимает, что мало граничит с адекватностью идея поставить его за барабан за пару месяцев до выступления, когда единственными палочками, что он с уверенностью держал в своей жизни, были те, что для еды. В ответ на этот взгляд Сяо Чжань вздыхает, словно предвкушая тяжёлое и выматывающее сотрудничество, и решает проверить вечером в интернете крайне занимающий его факт: бывали ли в мире барабанного музыкального искусства прецеденты с фонограммой?

܍

— Возможно, вам стоит сыграть вместо меня за сценой, а я буду просто поднимать палочки, — шутит Сяо Чжань, но с таким жалобным видом, что тяжело не понять, что в этой шутке доля правды — все 100%. Наладить отношения с его временным учителем так и не удалось, поэтому ответом ему становится уничтожающий всё живое на своём пути взгляд; Бай Яньсун смотреть по-другому не умеет — к этому выводу Сяо Чжань пришёл почти сразу, стоило им остаться наедине. Половина первого занятия отведена рассказу про традиционные китайские барабаны, включая подробности про древесные породы, использующиеся при изготовлении корпуса, и несчастных животных, даровавших посмертно свою кожу. И ради чего, спрашивается? Уж явно не для того, чтобы над ними так тщетно измывались. В общем, коровок, козликов и свинок очень жаль, но спустя сорок минут мелькнувшее фоном милосердие к ним забывается — становится жаль уже себя. Деревянные палочки ощущаются вовсе не продолжением тела, как выражается Бай лаоши, а воспринимаются исключительно чужеродным элементом и явно не планируют поддаваться укрощению; руки по отношению друг к другу возомнили себя заклятыми врагами, отказываясь от перемирия. Ладно бы они обе, как говорится, были левыми — тогда, быть может, выходило бы одинаково коряво, но нет же — ни разу в жизни Сяо Чжань не чувствовал столь явного подтверждения тому факту, что он безнадёжный правша: если правой рукой удаётся с горем пополам выродить хоть что-то похожее на тот примитив, с которого они начали, то левая категорически не справляется ни с амплитудой замаха, ни с ритмом — либо торопится на короткой дроби, словно ей не терпится поскорее покончить с этим унижением, либо безнадёжно запаздывает при более сильных и высоких ударах. То, как легко выглядит всё это у Бай Яньсуна, ощущается дополнительной насмешкой, сбивающей с толку. — Вы себя вообще слышите? — Сяо Чжаню в чужом тоне чудится незавуалированный укор. Вопрос, видимо, риторический, судя по тому, как Бай Яньсун, не останавливаясь и с каменным лицом, продолжает небрежно отбивать текущий ритм, а потом и вовсе переходит на грубые, обособленные одиночные удары, делая настолько большой взмах, что руки поочерёдно выпрямляются полностью. Сяо Чжань, стоящий недалеко, кожей ощущает звуковые вибрации — то ли по этой причине, то ли из-за происходящей сейчас демонстрации власти и умений волоски на оголённых предплечьях становятся дыбом. Кажется, что звук, отталкиваясь от низких потолков, ударяет по нему сверху вниз, заставляя вжиматься в пол и чувствовать собственную неполноценность на фоне чужих выверенных годами движений. Интересно, насколько тяжело его наставнику игнорировать кашеобразную какофонию при их совместной игре и кривые, расходящиеся, словно старый забор, по темпу удары, когда речь заходит о том, чтобы сыграть без профессиональной поддержки? Возвращаясь к риторическому вопросу, Сяо Чжань, конечно, всё очень хорошо слышит, но что толку от этого? Несмотря на пессимистичный настрой, посетивший его в прошлый визит в репетиторий, он не думал, что лупить палками по всего лишь одному барабану может быть так сложно, иначе бы он просто не согласился на эту авантюру. Он же певец, у него есть слух, чувство ритма, так почему же его потуги звучат так, словно ему на уши присел медведь, не забыв перед этим основательно потоптаться по рукам? Мысль про медведя — животного, которого ему как раз-таки совсем не жаль, — не отстаёт от Сяо Чжаня ни на втором, ни на последовавших за этим занятиях, которые хоть и появляются в расписании чуть ли не через день, но в связи с постоянными съёмками нередко случаются по видеозвонку, что затрудняет и без того нелёгкий процесс постижения барабанной истины. В чемодане менеджера поселяется пэд, который она привозит с собой на каждую локацию. Внешне это плоская лепёшка сантиметров двадцать пять в диаметре с резиновыми поверхностями с двух сторон, при этом весящая полтонны, словно сделана из титана, а не из дерева, и две палочки, по виду — от самых обычных барабанов. Помимо того, что эта штука является весьма удобным способом отработать материал ввиду отсутствия тангу под рукой, она ещё и неплохо позволяет снять стресс — жаль только, что палочки оказываются более хрупкими и ломкими, чем можно было бы подумать. Через пару недель Сяо Чжаню, использующему пэд по несколько часов в день, чаще всего украденных у сна, впервые начинает казаться, что всё не так уж безнадёжно, как воспринималось изначально. Только вот совместить изученный музыкальный материал с движениями тела, большая часть которых это покачивания или лёгкие приседания, пока что не выходит. Всё его внимание поглощено тем, чтобы поднимать руки вовремя, помнить о переходах и стараться не выпадать из реальности на однообразных ритмах, на которых сбиться — проще всего; на то, чтобы думать о несчастных танцевальных элементах, просто не остаётся моральных сил. Впрочем, качественного скачка, как в мелодрамах про становление звезды, так и не происходит, несмотря на все потраченные усилия; по крайней мере именно об этом говорит вечно недовольное выражение лица Бай Яньсуна, поджатые губы и язвительные, порой даже унизительные комментарии, которые тот отпускает. Будь это его личный учитель, Сяо Чжань бы уже давно отказался от предоставляемых услуг, но, увы, здесь замешано слишком много людей, подводить которых не хочется, равно как не хочется показывать собственную слабость, что превращает всю историю в дело принципа. К тому же все, кто занят в этом проекте, единодушно говорят о таланте и высоком профессионализме артиста Бая, видимо, не подозревая об обнуляющемся эмоциональном интеллекте, когда тот берётся кого-то учить. Ну либо это только Сяо Чжаню повезло как утопленнику. Во время очередного изрядно выматывающего нервы и физически опустошающего занятия, счёт которым уже давно утерян, Бай Яньсун заявляет, что ему надо серьёзно подумать о том, как быть дальше, благо на это есть целая недельная пауза между их занятиями, обусловленная занятостью обоих. В конце урока привычно звучит домашнее задание и напоминание о необходимости многочасовой отработки всего, что они прошли. Сяо Чжань, стиснув зубы, кивает, умалчивая, сколько времени отнимает вся эта затея. В его случае время — это непозволительная роскошь. Формулировка, произнесённая Бай Яньсуном, не сулит ничего хорошего и, скорее, заставляет ожидать новости о расторжении контракта. Но Сяо Чжань в глубине души обретает постыдную надежду на то, что скоро его мучения кончатся. Номер вернётся к прошлому варианту, и в этом нет ничего плохого. Однако вместо известий о прекращении контракта через пару дней, аккурат когда Сяо Чжань, пристегнув ремень безопасности, в последний раз перед переводом в авиарежим проверяет смартфон, приходит восторженное сообщение от Мяо Шиюя: «Это гениально! Я уже договорился и уверен, что ваша коллаборация будет гвоздём программы. Лучшие должны работать с лучшими». — Я долго размышлял, чтó можно сделать с учётом того, как идёт наша подготовка, и решил, лао Сяо, что вас спасёт отвлекающий манёвр, что-то, что заберёт часть внимания на себя. Или кто-то, — не размениваясь на приветствие и не дожидаясь вопросов, объясняет Бай Яньсун в начале следующей очной репетиции, на которой в зале оказывается лишний участник, и подмигивает гостю, пожимая плечами и не оставляя манёвра для недопонимания. Очевидно, номер так плох, что нуждается в спасении извне. Сяо Чжань от такого вступления злится и чувствует себя маленьким мальчиком, которого позорят перед всем классом, и оттого, что «одноклассник» тут только один, ни разу не легче; Ван Ибо, с которым до этих пор они разве что кивали друг другу при встрече, когда пересекались на совместных мероприятиях, посмеивается шутке, совершенно не разумея, как это задевает чужое достоинство, но резко замолкает, стоит Сяо Чжаню бросить на того недвусмысленный взгляд, явно не отличающийся доброжелательностью. — Уверен, что всё не так плохо, — подобравшись и встав по стойке смирно, смело находится Ван Ибо, и Сяо Чжань едва не закатывает глаза — он что, со стороны выглядит настолько жалким, что можно было подумать, будто ему нужна эта никудышная защита? Будем надеяться, что всё-таки нет, а Ван Ибо просто стало стыдно, что позволил себе смеяться над старшим. Впрочем, являлось ли это попыткой разрядить обстановку или защитить кого бы то ни было, реплика в итоге лишь усугубляет ситуацию, потому что Бай Яньсун совершенно неожиданно фыркает — впервые на памяти Сяо Чжаня явив эмоции на застывшем в стадии вечного недовольства лице. — О нет, всё не то чтобы плохо, — Бай лаоши выдерживает драматическую паузу, возвращая привычную кислую мину и по обыкновению поджимая губы, — всё просто ужасно, но вы, лао Ван, нам поможете это завуалировать — так, чтобы стало хоть сколько-нибудь удобоваримо. В течение последующего часа, пока происходит нечто вроде обсуждения концепта, Сяо Чжань по большей части ощущает себя предметом интерьера. В силу обстоятельств ему достаётся роль слушателя, время от времени соглашающегося вялым кивком со сказанным. Он-то не то чтобы против такого распределения ролей, да и не может проигнорировать очевидное: Бай Яньсун, будучи профессионалом, куда лучше понимает ритмические рисунки, их возможные комбинации между собой и реальность для новичка отработать связки за оставшееся время. Ван Ибо всецело отвечает за хореографию, в которую, естественно, вмешиваться никто не собирается. За время беседы, в рамках которой Бай Яньсун проявляет себя в роли самой вежливости и заинтересованности, они успевают посмотреть несколько отрывков с разными танцевальными стилями и прослушать половину песни Сяо Чжаня, преамбулой к которой должна послужить вся эта эпопея с барабанами и теперь уже танцем. — Разделимся, — в конце концов предлагает Бай Яньсун, поднимаясь и подходя к барабанам. — Лао Сяо пойдёт отрабатывать прошлый материал, а мы останемся здесь и попробуем соединить музыку и танец, чтобы было что отправить режиссёру Мяо. Не волнуйтесь, — ядовитым тоном добавляет учитель, подталкивая одну из подставок с тангу к Сяо Чжаню, — вам мы видео тоже пришлём. — Чем ты ему не угодил? — раздаётся за спиной, когда Сяо Чжань в очередной раз сбивается и делает паузу, чтобы перевести дыхание и заодно проклясть себя и свои руки, оперируя всеми известными ему нецензурными словами. — Блять, — одно из них всё-таки прорывается в эфир, — ты меня напугал, предупреждать надо, — проигнорировав прозвучавший вопрос, ворчит Сяо Чжань, разворачиваясь на 180°. Он устал, крайне взбешён и с лёгкостью поддерживает переход на «ты», не пытаясь даже мало-мальски фильтровать то, что говорит. — Не собирался, но это стоило того, чтобы услышать что-то матерное из уст самой вежливой и примерной звезды нации, — Ван Ибо стоит при входе в зал, прислонившись плечом к дверному косяку и сложив руки на груди. — Открою тебе секрет, что иногда мой внутренний монолог состоит исключительно из мата, — пожав плечами и по-ребячески противореча полученному определению вежливого и примерного, сердито делится Сяо Чжань, не кривя, в общем-то, душой. Иногда — это на занятиях по тангу, например. — Кто бы мог подумать, прям шок-контент, — усмехается в ответ Ван Ибо. — Что вы решили? — переходит к делу Сяо Чжань. — Остановились на импровизации. — В смысле? — растерявшись, Сяо Чжань не скрывает ужаса в голосе. Это будет даже хуже, чем фиаско. — В смысле — я импровизирую, а ты играешь то, что Бай лаоши насочиняет. — Насочиняет? У нас уже всё сочинено. Я даже выучил бóльшую часть, надо отрабатывать… — Ничем не могу помочь, — пожимает плечами Ван Ибо, в тоне его нет никакого негатива, только констатация факта, но форма подачи информации раздражает и без того взвинченного Сяо Чжаня. — Контемп требует большей экспрессии. Иначе ты просто потеряешься на моём фоне. — А разве мы не для этого тебя позвали? — Сяо Чжань закрывается и невольно копирует позу Ван Ибо: складывает руки на груди, не выпуская палочки, и переносит вес на одну ногу. — Ты, возможно, недопонял, но идея была как раз в том, чтобы поместить тебя в кусок моего номера, заставив меня при этом потеряться. — И тебя что, это устраивает? По тебе и не скажешь, что ты лишь недавно взял в руки палочки. По-моему, Бай лаоши преуменьшает твои способности, и я не очень понимаю, почему ты молчишь, если очевидно, что дерзить ты умеешь так же хорошо, как петь. — О, ну спасибо за вашу высокую оценку, лао Ван, — не успев придержать собственную язвительность, ёрничает Сяо Чжань. — Остынь, я вообще-то пытаюсь тебе помочь, — Ван Ибо хмурится и сверлит тяжёлым немигающим взглядом, окончательно растеряв своё недавнее шутливое настроение. — «Остынь»? — эхом вторит Сяо Чжань, позабыв все слова от такой вопиющей наглости, и выразительно тыкает себя пальцем в грудь: — Ты это мне? — Я имею в виду, что я уж точно не тот человек, на которого тебе стоит огрызаться, — сведя брови, справедливо замечает Ван Ибо. С этим тяжело не согласиться, и Сяо Чжань даже чувствует лёгкие уколы совести, оттого что позволил себе сорваться на человека, с которым он едва знаком, если не брать в расчёт все совместные мероприятия. Хороший же образ у него получается в чужих глазах — весь такой вежливый перед камерами, а на деле… Сяо Чжань уже готов отступить и извиниться, но не удаётся — за плечом у Ван Ибо появляется недовольная физиономия: — Как обычно прохлаждаемся, лао Сяо? — Прошу прощения, это моя вина, не терпелось поделиться идеями для будущего номера, — не сводя глаз с Сяо Чжаня и приподняв бровь, тут же кается Ван Ибо. — Я вас услышал, лао Ван, — судя по искривившимся губам, озвученный ответ вряд ли удовлетворил Бай Яньсуна, но показывать свой мерзкий характер кому-то, кроме Сяо Чжаня, тот отчего-то не спешит. — С вашего позволения я забираю лао Сяо; в отличие от вашего танца, нам ещё работать и работать над достойным аккомпанементом, чтобы не краснеть в тон декорациям на открытии. — Конечно, Бай лаоши, не смею вам мешать, — елейным тоном отзывается Ван Ибо, освободив проход, и, дождавшись, когда Сяо Чжань поравняется с ним, добавляет едва слышным шёпотом: — До встречи и удачи с этим гондоном.

܍

— Привет! Трудящимся! — раздаётся гаркающий крик за спиной, вынуждая сделать сразу три дела одновременно: прекратить стучать, подпрыгнуть на месте и выронить правую палочку, к которой ввиду большей уверенности применяется куда меньшая сила, чем к левой. — Блять, — вырабатывая новую традицию, привычно отзывается Сяо Чжань и на полном серьёзе раздумывает не запульнуть ли в Ван Ибо оставшейся в руке палочкой, чтобы знал, как пугать не самых уравновешенных. — Ты смерти моей добиваешься или что? — Как ты мог обо мне такое подумать, — Ван Ибо втягивает голову в попытке придать себе оскорблённый вид. — Да я бы никогда, — Сяо Чжань перехватывает своё оружие правой рукой и показательно поднимает его в якобы замахе, стараясь выглядеть рассерженным. — Я понял, понял. Приношу свои извинения. — То-то же, — удовлетворённо хмыкает Сяо Чжань и отворачивается от незваного гостя, отправляясь за отлетевшей палочкой, но стоит ему нагнуться за потеряшкой, тут же раздаётся насмешливое: — Впредь обещаю не шутить, когда у тебя в руках орудие, способное нанести серьёзные телесные увечья, — становится понятно, что он явно поторопился с тем, чтобы посчитать, что последнее слово осталось за ним. Когда Сяо Чжань разгибается, чтобы проверить способности, о которых только что сообщил Ван Ибо, последнего и след простыл. Впрочем, отсутствует тот недолго, возвратившись спустя минут десять и чуть ли не рука об руку с Бай Яньсуном. — Как хорошо, что вы, лао Ван, смогли выделить время и заглянуть к нам. Понимаю, что при вашем графике это тяжело. Вы, должно быть, волнуетесь и хотели порепетировать ещё раз? Жаль, что вы не предупредили меня заранее. У меня репетиция с ансамблем, и я вынужден оставить вас… — Да у меня дела были неподалёку, — как ни в чём не бывало перебивает чужие излияния Ван Ибо, пока Сяо Чжань, глядя на внезапно разыгрываемое амплуа дурачка, молится, чтобы тот не ляпнул чего лишнего. — Порепетировать было бы неплохо, думаю, мы вполне можем справиться вдвоём, выступать-то нам в дуэте, а не в трио, — последнее уточнение немедленно вызывает нечитаемую гримасу на лице Бай Яньсуна. — Да, вдвоём, конечно. Вот только я не уверен, что лао Сяо готов к совместной репетиции, м? Сяо Чжань, не ожидав, что ему дадут слово, подтормаживает и способен отреагировать лишь не самым уверенным: — Можно попробовать, наверное, — замечая на лице Бай Яньсуна какое-то странное удовольствие. — Ну что ж, тогда я пошёл. Думаю, это хорошая идея. Вы точно сможете понять разницу в энергетике, лао Ван. В прошлые разы вам подыгрывал я, но в конечном счёте подстраиваться придётся под другого человека. И лучше своевременно узнать, что следует ожидать, а чего — не следует, — последнее Бай лаоши произносит одними губами, но послание понятно и без озвучивания. — Я зайду позднее посмотреть, как обстоят дела. Сяо Чжань кланяется на прощание, одновременно закатывая глаза, Ван Ибо также прощается лёгким поклоном и, когда они остаются вдвоём, глухо произносит: — Ну и мудак, — и, не особо церемонясь, скидывает спортивную сумку с плеча сразу на пол. — Манеры просто поражают. — Ты про меня, наверное, так же сказал после первой встречи? — Конечно нет, мы оба знаем, что ты самый вежливый, самый воспитанный и вообще всем членам коммунистической партии пример, — с чувством и толком произносит Ван Ибо, на что Сяо Чжань выдыхает и делает губами что-то вроде «пфффф», явно не убеждённый этой наигранной искренностью. — Мне кажется, ты не воспринимаешь меня всерьёз, но это поправимо, — замечает Ван Ибо и снимает футболку, ухватившись за ворот. — Ну-у, вот это, — впечатлённо тянет Сяо Чжань и делает какой-то неопределённый взмах рукой, не до конца понимая, что сейчас собственно происходит, — делает всё куда более серьёзным, лао Ван, — осознание, что это отчётливо напоминает флирт, который никто даже не пытается завуалировать, приходит уже после того, как прозвучавшая фраза повисает в воздухе. Вместо ответа Ван Ибо садится на корточки, вжикает молнией на сумке, достаёт из тёмных недр майку и заныривает в неё — майка оказывается настолько свободных нравов, что, в принципе, что она есть, что её нет — разница нулевая. Сяо Чжаня же, наблюдающего за этим безнравственным безобразием, постепенно накрывает лёгкая паника, что Ван Ибо, приукрасив, как это часто бывает с необдуманными высказываниями, вскользь может в будущем обмолвиться о том, что к нему беспардонно клеился старший коллега по цеху. Но Ван Ибо, похоже, находит всё происходящее забавным или любопытным — Сяо Чжань, нервно теребя палочки в руках, не знает точно, как следует интерпретировать приподнятую бровь на чужом лице, раз уж комментариев-то, которые могли бы затереть всё ещё висящее в воздухе без ответа малоуместное для профессиональной коммуникации высказывание с, может, и не самым жирным намёком, но достаточным для того, чтобы корить себя, явно не ожидается. — Дай мне минут десять размяться, — прерывает его терзания Ван Ибо, вероятно, даже не подозревая, с какими греховными мыслями на фоне Сяо Чжань тут проводит свои подсчёты. — Окей, — слишком быстро отвечает Сяо Чжань, отворачивается к нескольким тангу, выстроенным вокруг него по дуге на небольшом расстоянии друг от друга, и зачем-то оповещает: — Мне тоже есть что отработать. Вместо того, чтобы потренировать действительно нужное, что понадобится им, когда Ван Ибо закончит разминку, Сяо Чжань начинает выстукивать дробь по коже центрального барабана, делая это на каком-то автоматизме, не отдаваясь процессу достаточным образом, потому что занят совершенно другими мыслями. Относительно мерное постукивание и молчание не только не помогают забыть о присутствии Ван Ибо, но ещё и заражают воображение паническими настроениями: Сяо Чжань видится сам себе мерзопакостным стариком, заглядевшимся на горячую юность, хотя Ван Ибо навскидку уже давно за двадцать, а разница между ними максимум лет десять. И чем больше он думает об этом, тем сильнее удивляется сам себе и всем этим мыслям — он же ни в прошлом, ни в течение тех коротких встреч, когда они пересекались в репетитории, совершенно не расценивал Ван Ибо в таком смысле. Вроде бы. По крайней мере, так, чтобы непосредственно отдать себе в этом отчёт, а что там творило его бессознательное — за это он ответственности не несёт. Чтобы проверить своё адекватное, исключительно профессиональное восприятие Ван Ибо, Сяо Чжань, продолжая отбивать унылую дробь уже на рёбрах, оборачивается через плечо и — как назло — ловит чужой взгляд, едва не сбившись от этого и чувствуя себя застигнутым с поличным. Ну, этого ещё только не хватало, тяжко вздыхает он и, сделав над собой титаническое усилие, старается сосредоточиться на ударах, а не на идиотских, чересчур внезапно и совершенно некстати одолевших мыслях. От последних, к слову, следует избавиться как можно скорее и ни в коем случае не позволить им просочиться за стены репетиционного зала. — Тебе не жирно столько? — интересуется Ван Ибо, становясь на некотором расстоянии перед трио тангу, на количество которых намекает, и стоящим за ними Сяо Чжанем. Последний же, безвозвратно поглощённый странного рода рассуждениями, проявил за эти пятнадцать минут поистине удивительные навыки автоматического отбивания безликого набора звуков на одном и том же барабане. — Свои жалобы вы можете направить в соседний кабинет, — перехватив обе палочки правой рукой и положив левую ладонь на кожу, но толком не опираясь на тангу, ибо чревато, предлагает Сяо Чжань. — Там вас очень внимательно выслушают и так же внимательно пошлют подальше. — Почему это сразу жалобы, — возмущённо вздёргивает брови Ван Ибо. — Это скорее восхищение и предвкушение. Одна мысль о том, как ты собираешься управляться сразу с тремя, будоражит моё воображение, — Сяо Чжань вполне готов интерпретировать реплику ровно так, как она прозвучала, если бы не кривая улыбка, что нахально расцветает на лице Ван Ибо, как только он произносит последнее слово. Сяо Чжань едва не крякает от осеняющего его озарения — если уж упрёки в харассменте и случатся, то будут они явно обоюдными — и прищуривается, словно пытается в чужих глазах найти подтверждение тому, что он здесь не один извращенец, который в безобидных фразах теперь вознамеривается усматривать неприемлемый подтекст. От чужого взгляда по всей видимости эта заинтересованность не укрывается: — Ты на меня так смотришь, словно… — Ван Ибо замолкает, подбирая слова, и Сяо Чжань уже заранее напрягается от того сравнения, которое бы мог подобрать собеседник. Всё же не настолько очевидно, правда? — Словно?.. — пытается он ускорить размышления, начав от стресса кусать верхнюю губу. — Словно уже мысленно расчленил и разложил по пакетикам, — выдаёт Ван Ибо, а Сяо Чжань хмурится на подобное умозаключение. Раньше ему как-то никто не говорил, что у него лицо маньяка, когда он думает о несколько иного рода непотребствах. Как реагировать на подобное? Вроде и хорошо, что его не раскусили, но и на героя тру крайм подкаста ему вовсе не улыбается быть похожим. — Что ж, — пожимает он плечами, — это весьма вероятный исход, если ты собираешься отвлекать меня и дальше, — утверждение, конечно, спорное, учитывая, что Сяо Чжань и сам в присутствии Ван Ибо отвлекаться горазд, для этого, как показала недавняя практика, с ним не обязательно даже разговоры заводить. — Ты готов репетировать? — Это скорее надо спросить у тебя, от меня-то ничего сверхъестественного не требуется. — Тогда начинаем, — чересчур бодрым голосом распоряжается Сяо Чжань и только в этот момент запоздало осознаёт, что помощи ему действительно ждать неоткуда, а облажаться в одиночку перед Ван Ибо видится даже худшим исходом, нежели портить игру Бай Яньсуна, провоцируя бесконечные язвительные комментарии. Когда Сяо Чжань замирает перед барабаном, высоко подняв левую руку, чтобы начать серию вступительных одиночных громких ударов, он чувствует, как правая, замерев в паре сантиметров от кожи тангу, дрожит так, что ещё чуть-чуть — и палочка начнёт отбивать несанкционированную дробь. Возможно, это как раз тот качественный скачок, которого не хватало Сяо Чжаню, потому что на деле всё выходит не настолько позорно, как можно было ожидать. Главное утешение заключается в том, что, пусть он и никогда не сможет играть так же, как его наставник, для которого это не просто вынужденные условия для какого-то двухминутного шоу, а дело всей жизни, всё же что-то усвоить ему удалось. Ван Ибо вряд ли будет сравнивать то, что выходит сегодня из-под рук аккомпаниатора, с неким недостижимым эталоном в виде профессионального музыканта. Поэтому, оставшись за тангу за главного, в отсутствие неусыпного в своей критике наставника, Сяо Чжань не сразу, но постепенно начинает чувствовать какое-то подобие свободы за инструментом, смешанной с ответственностью приятного рода — только от него одного зависит то, каким получится звук, как друг с другом состыкуются выученные куски. Но самое главное и завораживающее — в его руках абсолютная власть не только над барабанными палочками и звукоизвлечением, но и над тем, как именно будет двигаться Ван Ибо. — Ну, твои впечатления? — как бы невзначай интересуется Сяо Чжань по окончании репетиции, не глядя на Ван Ибо напрямую, но замечая краем глаза, как тот достаёт из сумки бутылку с водой. Сам он в это время по очереди катит три используемых тангу обратно на места хранения. В тишине, пока он ждёт чужой ответ, отчётливо слышно репетицию ансамбля Бай Яньсуна — звуки, немного приглушённые разделяющими их стенами, напоминают боевые барабаны — и это действует на нервы, заставляя беспокоиться, хотя он и без вербализации знает, что сравнивать его и наставника всё равно что сравнивать килограммы с километрами. Они — птицы совершенно разного полёта, и если Бай Яньсун явно претендует на звание гордого орла, то Сяо Чжань на его фоне нелепый воробьишка. Или, может быть, дятел? — Лучше, чем я ожидал, — неторопливо утолив жажду, начинает Ван Ибо, закручивая крышку опустошённой бутылки. — В конце концов, я всего лишь обыватель, и как обыватель я не вижу каких-то ужасающих отличий между тем, как эти ритмы играет Бай лаоши, и тем, как их воспроизводишь ты. Сяо Чжань уверен, что это не очень-то соответствует правде. Да, Ван Ибо — дилетант с точки зрения барабанов и не сможет тыкнуть пальцем на ошибки и тем более мелкие огрехи, но это не означает невозможность воспринять всю картину целиком. В течение предыдущего часа Сяо Чжань собственными глазами и в прямом эфире наблюдал, насколько восприимчиво чужое тело — Ван Ибо очень тонко считывает музыкальный рисунок и, подобно электрогенератору нового вида, моментально превращает энергию звуковой волны в энергию танца. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда мы опозоримся перед многотысячной толпой, — качает головой Сяо Чжань, опираясь поясницей о барабаны. — Уж не знаю, какой план у тебя, но я… — приподнимает бровь Ван Ибо и с явным желанием выпендриться встаёт в типичную баскетбольную стойку, чтобы отправить пустую бутылку в урну, удивительным образом попадая туда с первого раза, — позориться точно не собираюсь. Что бы ты ни сыграл, я смогу выжать из этого что-то приличное. — Лао Ван очень уверен в себе, — цокает языком Сяо Чжань, стараясь выглядеть не слишком заинтересованным, при этом не отказывая себе в не шибко шпионском наблюдении за тем, как собеседник избавляется от майки и, похоже, перепутав с полотенцем, без какого бы то ни было стеснения протирает верхнюю часть тела от пота. — Не вижу смысла преуменьшать свои навыки. И тебе не советую, гиблое дело. — Вау, может, лао Ван на досуге проводит коуч-сессии о том, как побороть синдром самозванца? Ван Ибо растекается в нахальнейшей улыбке: — А вам, лао Сяо, был бы интересен такой тренинг? — О, я, как губка, всегда готов впитать новые знания, которыми со мной могут поделиться высокопрофессиональные коллеги, — щурится Сяо Чжань, не совсем понимая, куда ведёт этот диалог, начавшийся с безобидной попытки понять, насколько он плох относительно Бай Яньсуна. — Что ж, в таком случае, Лао Сяо умеет впитывать знания за едой? — Ван Ибо несколько секунд мнёт в руках свою несчастную майку-трансформер, пока Сяо Чжань тормозит с ответом и перебирает в голове варианты, чем ещё это может быть, кроме пресловутого приглашения на обед, не замечая, как на губах расползается улыбка, пока на это не обращает внимание Ван Ибо: — Я так понимаю, это означает «да»? — Это означает: еду я люблю поострее, знания, впрочем, тоже, — оттолкнувшись от барабанов, нагло заявляет Сяо Чжань и добавляет, гордо шествуя на выход и не сомневаясь, что его дождутся: — Я за вещами.

܍

— Привет! — привычно раздаётся над ухом; Сяо Чжань, хоть и вздрагивает, но делает вид, что сегодня он невозмутим. — Ого! Уверен, что сможешь справиться с таким размером? Здесь даже не приходится делать вид, что подобные заявления удивляют. Всю неделю, после довольно оперативного обеда, который волшебным образом удалось впихнуть в расписание с учётом бешеной занятости обоих, Ван Ибо время от времени спамит пубертатными изречениями в чат, испытывая нервы Сяо Чжаня на прочность и одновременно заставляя представлять, как этот гремлин, находясь на какой-нибудь съёмке или интервью, строчит из-под полы в перерывах двусмысленности в духе четырнадцатилетнего мамкиного пикапера. И самое страшное заключается в том, что эти подкаты, кажется, работают должным образом. — Ты во мне сомневаешься? — Сяо Чжань, как видно, и сам недалеко ушёл по возрасту в своих заигрываниях, но почему бы и нет? К слову, за едой он узнал, что разница у них — целых, пронеслось тогда в голове Сяо Чжаня; всего-то, с каким-то странным облегчением озвучил Ван Ибо — шесть лет. Но факт остаётся фактом: непостижимым образом его маска взрослого, серьёзного и сосредоточенного на работе, стоит оказаться рядом с Ван Ибо, куда-то исчезает, и грусть по этому поводу в планах не числится. — Нет, просто… я впечатлён, — Ван Ибо подходит совсем близко и взирает на огромный датангу, подвешенный вертикально на массивной деревянной опоре. — Он изначально планировался? — Оказалось, что планировался, просто никто, кроме Бай Яньсуна, не был в курсе этого амбициозного плана, — Сяо Чжаня этот факт раздражает, но нельзя не признать, что манипуляции его учителя проведены мастерски — сначала он отправил видео с новой идеей режиссёру Мяо, тот, естественно, пришёл в полный восторг. Сяо Чжаню оставалось только сцепив зубы согласиться, что начало из разрозненных ударов будет смотреться куда интереснее на монументальном не только по размерам, но и по звуку барабане. Да и сами движения выйдут несколько более энергичными и в разы эффектнее, так как пару раз придётся покрутиться — если смотреть со сцены в зал, датангу будет размещён за спиной Сяо Чжаня, в то время как три тангу и два сяотангу — прямо перед ним. — Понял, — без лишних эмоций реагирует Ван Ибо, слегка насупив брови, и переводит взгляд на Сяо Чжаня: — Покажешь, что ты там выучил? В отличие от прошлого раза, когда, вдруг из ниоткуда взявшись, на Сяо Чжаня накатило опьяняющее чувство свободы, сегодня все эти покачивания бёдрами и кручения вокруг своей оси в стиле кунг фу заставляют чувствовать себя не изящным Бай Яньсуном, точно осознающим каждый сантиметр используемого пространства, а обычной белкой в колесе, которая, свесив язык, хочет уже просто добежать куда-то. Это понимает Сяо Чжань и, скорее всего, это должен понять любой, кто наблюдал бы за ним сейчас. — Ммм, чем-то похоже на выбивание ковров, — задумчиво тянет Ван Ибо, когда Сяо Чжань делает последний удар и застывает, по-прежнему глядя в барабан и чувствуя, как напряжены спина и руки в ожидании вердикта, пусть даже это мнение любителя, который не может осознать, сколько сил на это было затрачено. — Это было немного… — Деревянно! — прерывает чужую задумчивость резкий голос Бай Яньсуна, деловитой походкой направляющийся к ним. — Добрый день, кстати. — Здравствуйте, Бай лаоши, — безэмоционально произносит Ван Ибо, немного кланяясь. — Видите, лао Сяо, — Бай Яньсун подходит ближе, — даже человек, который никак не связан с барабанами, замечает то, насколько топорно вы за ними стоите. Барабаны — это не просто прийти и отстучать, возможно, с этим-то у вас не возникнет проблем, — потенциальный комплимент теряется в общем потоке осуждения и критики, — необходимо почувствовать своё тело, дать ему свободу, позволить слиться с тем, как того требует сама природа звукоизвлечения. Эти движения придуманы не для того, чтобы вас запутать или сбить, они — продолжение ритма, его неотъемлемая часть; чем лучше вы двигаетесь, тем более отточенными становятся ваши удары. Ох, лао Ван, я отчаялся донести это. Если бы Сяо Чжань был помладше, он бы, несомненно, раскраснелся, но сейчас он всего лишь сжимает палочки крепче и, положа руку на сердце, не может отрицать предъявленные обвинения — танцы всегда были самым ненавистным компонентом выступлений; в том же «XNINE» хореография давалась ему тяжелее, чем остальным участникам группы. Приходилось договариваться с самим собой, что от этого никуда не деться, и тратить больше времени на тренировки, убеждая себя, что количество однажды перейдёт в качество… и всё равно — по итогу он смотрелся проигрышно на фоне остальных, зная, как это должно было быть в идеале и как получалось в реальности. Здесь же он просто ощущал себя деревом и выл, потому что всё сказанное Бай Яньсуном было верно: китайские традиционные барабаны это не какой-то набор произвольных движений, есть определённые правила того, как следует себя подавать на сцене, стоя в окружении пузатых тангу. — Осталось несколько репетиций и генеральный прогон, — Сяо Чжаню чудится злорадство в чужом голосе. — Как числится в нашем расписании, на этой стадии я выполняю роль супервайзера, я не вижу смысла двигать репетиции ансамбля. Да и ради чего? Видимо, лао Сяо придётся просто сосредоточиться на игре и уповать на то, что… — Может, я могу как-то помочь? — неожиданно встревает Ван Ибо. Сяо Чжань почти прыскает, увидев слишком красноречивое возмущение на лице перебитого Бай Яньсуна, который оседлал любимого конька уничижения потуг неугодного ученика. — Вы? — возмущение сменяется недоумением; Ван Ибо следует поставить памятник за то, какой спектр эмоций он провоцирует у мастера. — Я неплохо управляюсь с конечностями, — какое скромное заявление, — и могу последить за тем, как лао Сяо выполняет часть работы, связанную с околотанцевальными движениями, — по лицу Бай Яньсуна видно, что это идея кажется ему смешной и весьма бесполезной затеей, но Ван Ибо гнёт свою линию: — Я знаю, что у вас мало времени, но могу я попросить вас сыграть и показать, как это должно выглядеть? — Ну, если вам это поможет, — Бай Яньсун, конечно, не упускает возможности покрасоваться и дать сравнить оригинал и жалкое подобие; он тут же достаёт палочки из-за пояса, с которыми не расстаётся в течение всего времени, что проводит в репетитории, и подходит к барабанам. Сяо Чжань же вообще не понимает, как Ван Ибо собирается всё это разруливать. — Вы не будете против, если я запишу видео? — Ван Ибо достаёт телефон из заднего кармана и кивает в сторону гаджета. — Для внутреннего пользования. Исключительно. — На здоровье, можно начинать? — Бай Яньсун откровенно выпендривается, лениво покручивая палочки в руках. — Да, пожалуйста. Сяо Чжань на всякий случай решает снять происходящее в анфас. Вдруг из этого правда что-то получится. Бай Яньсун играет в полную силу, словно забывает о том, что здесь находится кто-то кроме него, и Сяо Чжань не может не позавидовать такой уверенности в себе и в собственных движениях. Куда там ему до такой лёгкости и согласованности всех членов, спасибо, если на концерте он выжмет хотя бы 10% от того, что сейчас демонстрирует его наставник. Конечно, абсурдно сравнивать себя с профессионалом, Сяо Чжань хорош в своём деле, а это — всего лишь развлекаловка для одного единственного гала-концерта. Насколько бы деревянным он ни был, его родители и фанаты будут в восторге. Насколько бы он ни расстарался, Бай Яньсун и антифанаты будут в бешенстве. Не за объективными оценками приходят в шоу-бизнес. — Спасибо, мы порепетируем с упором на физику, — обещает Ван Ибо, когда мастер-класс завершается. — Надеюсь, у вас получится донести информацию лучше, лао Ван, но не корите себя, если ничего не выйдет, — Бай Яньсун пожимает плечами и бросает выразительный взгляд на часы. — Я, к сожалению, вынужден вас покинуть, возможно, у меня получится заглянуть к вам позднее. Если нет — встретимся на генеральном прогоне, режиссёр Мяо пригласил меня вкусить плоды наших тренировок. Следующие полчаса Сяо Чжань предоставлен сам себе. Это, в принципе, стандартное дело на репетициях, когда он один. Сегодня, несмотря на то что они пришли порепетировать вдвоём, никто не танцует вокруг — Ван Ибо уселся посреди зала прямо на свою спортивную сумку и, судя по доносящимся звукам, медитирует на снятое видео. Сяо Чжань пытался сказать, что это гиблое дело, что он в принципе не отличается какой-то пластичностью и что при игре весь его мозг сосредоточен на том, чтобы не забыть удары и переходы, и Ван Ибо вовсе не надо тратить драгоценное время на то, что вряд ли принесёт результат. Но словá не возымели никакого действия — в ответ Ван Ибо попросил скинуть ему видео, снятое с другого ракурса, и уселся смотреть ролики, бросив что-то вроде «ты пока без меня» и после этого полностью отключившись от внешнего мира. За ударами, на которые Сяо Чжань не щадит силы, практически забывается, что в помещении он не один, но в какой-то момент Ван Ибо возвращается в реальность, поднимается, отложив телефон, и уходит к зеркалам. Сяо Чжань старается не отвлекаться — что бы ни придумала это светлая голова, слабо верится, что здесь можно как-то помочь. Спустя некоторое время Ван Ибо уверенно шагает к встроенным шкафам у стены, начиная открывать ящики и всё-таки заставляя обратить на себя внимание. — Тебе, может, подсказать что? — Нет, спасибо, я тут уже всё изучил, — Ван Ибо добирается, видимо, до нужного ящика, ныряет туда чуть ли не с головой и гремит, перебирая палочки, пока не поворачивается с победным видом, демонстрируя находку: — Во! Эти подойдут — самые длинные. Сяо Чжань не совсем понимает, что собирается делать Ван Ибо, и на всякий случай уступает место за барабанами, когда тот подходит ближе. О том, что длина — это отнюдь не самое главное, по крайней мере, при выборе палочек, он тактично решает умолчать. — Не, — роняет Ван Ибо, — встань обратно, — и откатывает датангу вглубь, увеличивая свободное пространство между подвешенным вертикально барабаном и стоящими полукругом его куда меньшими горизонтальными версиями. — Сыграешь начало? — Окей. Только ты уверен, что стоять у меня под рукой — хорошая затея? Я могу тебя покалечить, — вяло тянет время Сяо Чжань, всё ещё не в силах разгадать чужой план. — Это вряд ли. За меня не беспокойся, сосредоточься на ударах, ладно? Кусок от вступления в нужном темпе и со всеми паузами до эффектного разворота на 180° занимает около полутора минут. Всего-то полторы минуты для зрителя, целых девяносто кошмарных секунд, где в принципе девяносто раз или даже того больше может пойти что-то не так. — Стоп, — останавливает Ван Ибо, когда Сяо Чжань перед переходом на обычные тангу начинает водить палочками в воздухе по определённой траектории, что, по его внутренним ощущениям, то получается, то выходит слишком рублено и неизящно. — Давай зациклим. — От начала и до какого именно момента? — Вот не доходя до этого, — Ван Ибо взмахивает палочками, делает несколько небрежных, словно вообще не напрягается, движений, прерываясь на середине, и Сяо Чжань слегка выпадает — есть ли справедливость в мире, когда он мучится с этим уже неделю, а кому-то надо всего лишь посмотреть видео и — вуаля! — можно выходить на сцену? Удаётся сделать только четыре вступительных удара, когда Сяо Чжань чувствует, как ему на талию ложатся две палочки. Он запаздывает со следующим взмахом и невольно оглядывается на входную дверь, но Ван Ибо бдит: — Не отвлекайся и не останавливайся, — и, вовсе не способствуя возвращению концентрации на музыке, давит чуть ощутимее на бока, — только давай в три раза медленнее и двигайся вместе со мной, — Сяо Чжань чувствует талией подтверждение чужим словам. Его ведут сначала вправо, потом обратно, амплитуда совсем небольшая. — Расслабься, думай о ритме, движения оставь мне. Сяо Чжань, справедливости ради, не думает ни о движениях, ни о ритме, а, плохо контролируя поток мыслей, не без удовольствия представляет, как это выглядит со стороны. Хотя и не сказать, что происходит что-то крамольное — Ван Ибо не прикасается к нему напрямую; благодаря этим несчастным длинным палочкам они стоят на довольно целомудренном расстоянии друг от друга. Однако фантазию не заткнуть этими доводами, она рисует весьма неприемлемые интерпретации происходящего. Когда наступает очередь заключительных в этой части одиночных ударов двумя руками, перемежающихся тихой дробью по рёбрам барабана, Сяо Чжань на всякий случай прислушивается — у Бай Яньсуна должна быть репетиция, и никогда там не бывает лишних пауз, но закон подлости никто не отменял. Вдруг? Не хотелось бы, чтобы учитель появился на пороге — и не только по причине двусмысленной интерпретации. — Мне кажется, или ты не о том думаешь? — бесячий Ван Ибо явно издевается, когда задаёт этот вопрос, не скрывая насмешки в голосе. — Давай ещё раз, просто постарайся справиться со своей частью работы. — Скорость? — кратко спрашивает Сяо Чжань, чуть повернув голову в бок. — Тяжело играть настолько медленно, — это чистая правда: выдерживать чёткое звучание с учётом растянувшихся пауз, куда тяжелее, чем играть в темпе, в котором он обычно отрабатывает эту музыкальную прелюдию к основному номеру. — Нет, — беспощадно отрезает Ван Ибо, — спешить некуда, мы даже не разогрелись, — Сяо Чжань задаётся вопросом, как можно использовать такие формулировки, не проявляя никаких эмоций в голосе. — Ну и что мы встали, ждём кого-то третьего? Отпустив громкий и выразительный вздох, Сяо Чжань бьёт по коже барабана и едва удерживает равновесие — в этот раз амплитуда покачиваний куда размашистее. — Шире, — кратко командует Ван Ибо и, не особо церемонясь и, естественно, не спрашивая никакого разрешения, ставит ногу между чужих ног; не прекращая качать его в стороны, упирается своим кроссовком в кроссовок Сяо Чжаня и, надавив, заставляет сделать шаг вправо — стопы расставлены теперь куда шире плеч. — Согни немного колени, всю нагрузку на ноги, прочувствуй квадры и икры, ты сейчас пружина, гэгэ. Сяо Чжань спускает на тормозах и обращение, и то, насколько стирается понятие личного пространства; Ван Ибо, забирая часть внимания и контроля на себя и следя за тем, чтобы они совпадали по темпу, действительно помогает. На последних ударах, применяя уже известную тактику, его заставляют отставить правую ногу назад, выпрямить её почти полностью и, тыкнув палочкой во вторую, согнуть ту в колене. — Стоп, — Ван Ибо убирает палочки с талии и ударяет ими друг о друга, невольно вызывая всей ситуацией ассоциацию с хлопушкой в кино и криком режиссёра после взятого дубля, — в следующий раз вместе с тем, как ты меняешь положение, чтобы провести финальную серию ударов, наклонись чуть вперёд, — Ван Ибо давит на спину, но делает это уже не палочкой, Сяо Чжань отчётливо чувствует чужую ладонь и послушно делает так, как требуется, — и качайся вперёд-назад, а не вбок, — рука перебирается на плечо, Ван Ибо тянет на себя, демонстрируя, что именно он имеет в виду. — Понятно? — Сяо Чжань в ответ кивает, прочищает горло, бормочет что-то вроде «всё понятно, да» и точно слышит, как Ван Ибо выдыхает через ноздри, ухмыляясь. — Тогда пробуем сначала, — на плечо больше ничего не давит. — Можно чуть быстрее, — милостиво разрешает Ван Ибо, после небольшой паузы припечатывая под конец, — гэгэ, — и зажимает чужие бока палочками. — Давай.

܍

— Ого, выглядишь как жених, — не самым традиционным образом приветствует его Ван Ибо, даже не скрывая жадность, с которой разглядывает сейчас с ног до головы стоящего у ящика с палочками Сяо Чжаня. Последнего так и подмывает спросить, где вообще такие свадебные наряды водятся. Это скорее парадная форма ВМФ какой-нибудь европейской страны без отличительных нашивок и орденов. — Ты, стало быть, будешь мне невестой? — вместо того, чтобы поделиться своими размышлениями, хмыкает Сяо Чжань и катает пальцами сгруженные в один отсек палочки, ища те, на которых он предусмотрительно написал своё имя. — Ещё чего, мы ж оба мужики, — с отвращением кривит губы Ван Ибо и вздёргивает брови. — О, правда? Как же я раньше этого не заметил? — с притворной задумчивостью бубнит Сяо Чжань и наконец вылавливает одну из палочек, а секунду спустя видит и вторую. — Да-да, — легко соглашается Ван Ибо, — так что извини, невесты из меня не выйдет. Но второй жених вполне, у меня даже рубашка есть. Они заранее договорились, что последнюю перед генпрогоном репетицию проведут в концертных образах. Сяо Чжань, пришедший раньше, уже успел переодеться в относительно строгий белый костюм с чуть удлинённым пиджаком, застёгнутым на все пуговицы — именно так он будет выглядеть на сцене, и сейчас самое время понять, насколько позволяет костюм двигаться, как его пытался натаскать Ван Ибо. Последний же пока что щеголяет своим стандартным хип-хоп-кэжуалом: футболке-размахайке, не менее широких джинсах и панаме — видимо, для уменьшения привлечения внимания к собственной персоне, хотя Сяо Чжаню известно, что его сюда возят на машине агентства и шанса повстречаться с нежелательной публикой практически нет. Не отходя от кассы, Ван Ибо традиционно кидает свою сумку на пол, тут же избавляется от панамки и стягивает футболку. — Ты же в курсе, что дальше по коридору есть раздевалка? — для проформы спрашивает Сяо Чжань, давно интересовавшийся этим вопросом, и заодно любопытствует: — Тебе палочки надо? Ван Ибо великодушно отвечает на оба поставленных вопроса; сначала лениво приваливается к шкафу, голым плечом задвигая ящик с инструментарием, пока Сяо Чжань опускает взгляд на то, как напрягаются мыщцы живота: — Сегодня обойдёмся без посторонних предметов, — непонятно, имеются ли в виду палочки или что-то ещё, но одновременно с тем, как происходит это недооповещение о намерениях, Ван Ибо хватается за пуговицу на джинсах, цельным движением вниз вжикает молнией и резво спускает джинсы. Сяо Чжань думает в этот момент, что надо бы поучиться контролю, но это потом, в каком-нибудь очень светлом и необозримом будущем, а пока что он облизывает губы и впитывает новые визуальные переживания, как та самая губка, которой он назвал себя несколько репетиций назад. — Раздевалку мне показали ещё в первый день, конечно. — И? — словив какую-то умственную импотенцию, беспомощно выдыхает Сяо Чжань, на нервяке постукивая палочками себе по ляжке. — Что «и»? Раздевалка-то есть, но такой благодарной публики, как в репетиционном зале, нет, — как ни в чём не бывало тянет Ван Ибо, щёлкает языком, дёрнув бровями, и, отлепившись от стены, вышагивает из джинсов, скинув кеды. Отличный у них сейчас дуэт — застёгнутый под горло Сяо Чжань и щеголяющий в трусах, совершенно не стесняющийся своей наготы Ван Ибо. — Жаль только, нынче зрителей не предупреждают, на какой спектакль они получили контрамарку, — из чистой вредности находится с комментарием Сяо Чжань, пока Ван Ибо наклоняется к сумке и достаёт оттуда рубашку, которая, естественно, оказывается помятой, накидывая её на плечи. Ну, хоть кто-то помнит, зачем они сюда сегодня пришли. — Эти зрители так выглядят… И не скажешь, — Ван Ибо как будто обращается не к Сяо Чжаню, а к пуговицам, которые медленно застёгивает, ограничиваясь, правда, лишь половиной из имеющихся, и закатывает рукава рубашки до локтя, после чего поднимает взгляд, — что их что-то не устраивает. Сяо Чжань медленно и оценивающе проходится взглядом сверху вниз, пока не упирается в голые голени и стопы, а потом совершает зрительное путешествие в обратную сторону: — Ну, это, должно быть, потому, что зрителей и правда всё устраивает, — он небрежно пожимает плечами, словно речь на самом деле не о том, что он чувствует, глядя на по-прежнему обнажённые ключицы, несмотря на накинутую рубашку. Ван Ибо, не скрывая довольства, хмыкает, достаёт чёрные брюки из какой-то лёгкой, струящейся ткани: — Иди разогревайся, я сейчас, — сообщает тот, немножко приподнимаясь на мысках, когда застёгивает пуговицу на талии. Полминуты мелкой дроби. Почти не поднимая палочек — по ощущениям, словно вообще не надо прикладывать усилия, их пружинит сама кожа. С десяток взмахов с полной амплитудой, чтобы понять, насколько стесняет костюм движения — они, конечно, даются с большим трудом, но Сяо Чжань надеется привыкнуть, в конце концов, после вступления ему ещё песню исполнять. — Можно тебя попросить развернуться? — прерывает его Ван Ибо. Обернувшись, Сяо Чжань видит, как тот достаёт из сумки черную ленту, которую легко принять за пояс для брюк, если бы она была в два раза шире требуемого. Ван Ибо, всё ещё босиком, отходит к центру зала, подсказывая таким образом, в какую сторону нужно откатить барабаны. — Ага, достаточно, — вскинув вперёд руку, Ван Ибо ловит взгляд Сяо Чжаня в последний раз, потому что вслед за этим повязывает себе на глаза чёрную ленту и, пока Сяо Чжань борется с рвущимся наружу «какого хрена?», встаёт в исходную позицию и говорит чуть громче, словно лишён не зрения, а слуха: — Я готов. Первый прогон от начала и до конца идёт довольно сносно, даже можно сказать — бодро. Сначала перед глазами только необъятных размеров кожаное полотно датангу, который, если принять правильную стойку на разведённых ногах при чуть согнутых коленях, нависает и буквально давит своим авторитетом. Вызов принят — Сяо Чжань играет, максимально сосредоточившись на каждом из фрагментов и держа в голове не только текущий ритм, но и тот, что будет следующим. Повороты тоже получаются лучше, чем на предыдущих репетициях, — построение номера таково, что на датангу приходится играть несколько раз, выполняя эффектные, выверенные кручения на пятке, которые при самых первых попытках выходили из рук — или, лучше сказать, из ног — вон плохо: Сяо Чжань заваливался в стороны, терял равновесие, крутил больше градусов, чем надо. Возможно, телу надо было отдохнуть, дать осмыслить и переварить всё, что они тренировали, чтобы сегодня выдать на максимуме возможностей и концентрации. Между этой репетицией и предыдущей Сяо Чжань даже не тренировался на пэде, так, иногда пританцовывал в душе или на съёмочной площадке, сам того не замечая, отбивая ритм пальцами. Иногда полезно сделать паузу и сместить фокус на что-то ещё. Сейчас на определённых звуковых последовательностях можно было бы даже расслабиться, но Сяо Чжань знает, что это чревато — у него, безусловно, выработалась некоторая механика тела, и многое из того, что играется на тангу, он может сыграть на автомате, не шибко следя за руками. Тем не менее повышенная концентрация и контроль за каждым действием сохраняется до самого конца. Из повторяющихся ритмов в итоге складывается единый музыкальный рассказ, в котором есть и помпезность, присущая парадным маршам, и дерзость, когда Сяо Чжань переходит с кожи на рёбра, и нежная, но тревожная дробь, точно затишье перед бурей. И действительно: заключительная часть вступления, когда, как его учил Ван Ибо, требуется немного сменить стойку, отставив ногу назад и начать покачиваться то к барабану, то от него, ассоциируется с глухим рокотом грома, отзываясь раскатами хищных мурашек, рождающихся электрическими вспышками где-то по линии позвоночника и разбегающихся в разные стороны. В воздухе тает отзвук последнего удара, мощного и зычного, и Сяо Чжань, опуская дрожащие руки и выпрямляясь, не сразу понимает, что он доволен — пожалуй, впервые за всё то время, что длится подготовка к концерту. Доволен именно собой, тем, как играет, как двигается. Да, флирт, с которым стали ассоциироваться все совместные с Ван Ибо репетиции, — это приятный и важный источник комфорта и удовольствия, но он всё-таки не забыл, зачем именно приходит в этот зал, зачем сносит гадкий характер Бай Яньсуна и зачем лишает себя сна в сменяющих друг друга одинаково безликих отельных номерах или дома. Пэд уже давно не под контролем менеджера, а занимает нагретое место в личном багаже Сяо Чжаня, который не привык выполнять работу кое-как и всегда требует от себя даже больше, чем требуют остальные. И сейчас этот несносный критик внутри него самого молчит, заткнутый за пояс выступлением, завершившимся чередой сочных ударов по датангу — соотнесённость начала и конца номера, почему-то в собственном воображении моментально проассоциировавшаяся с хватающим себя за хвост Чжулуном, понравилась с первого прослушивания. Эта закольцованность и размашистость звука, извлекаемого с кожи диаметром более метра, стали основными причинами, почему он согласился изменить номер, когда до выступления оставалось так мало времени. — Пять минут на отдых, а потом прогоним ещё раз, — прерывает его размышления голос, в котором теснится раздражение и недовольство. Сяо Чжань оборачивается тут же, с трудом вспоминая, что он, вообще-то, был не один. Ван Ибо со сбитым дыханием ходит по воображаемому кругу, сняв повязку. Даже из-за барабанных баррикад видно, как тяжело вздымается чужая грудь. — Всё было так плохо? — робко спрашивает Сяо Чжань, силясь понять, насколько расходятся их впечатления. — Дело не в тебе, — Ван Ибо останавливается и теребит ленту в руках. — Что там с твоей уверенностью? — Кажется, проведённых тренингов оказалось недостаточно, — в попытке поднять настроение и хоть как-то приободрить улыбается Сяо Чжань. Надеется, что это возымеет такой же целебный эффект, какой оказывали на него самого шутки Ван Ибо. Это работает — тот улыбается в ответ. — Ты играл так, словно втайне тренировался здесь всю неделю без перерывов на сон и еду. Бай Яньсун держал тебя в заложниках? — Пф, какие заложники. Уверен, он мечтает поскорее от меня избавиться, спит и видит, как мы вежливо пожимаем руки после выступления и кланяемся, мысленно обещая друг другу никогда больше не пересекаться. — Ты преувеличиваешь, у него просто проблемы с педагогическим подходом. Но зато смотри, какой эффект. — Спешу тебя расстроить, — Сяо Чжань, сам того не замечая, водит палочкой по коже барабана, стоящего прямо перед ними, — но по ощущениям это скорее случайность. Невозможно играть обычно на C, а потом вырваться в отличники. Но списывать мне было не у кого, так что я склонен думать… — Что это исключительно твоя заслуга. Хорошо, что ты всё-таки признаёшь, что сегодня звучишь просто охрененно, — с крайне довольным видом перебивает его Ван Ибо, словно ему есть какой-то профит от того, что Сяо Чжань перестанет занижать свои заслуги, — а то я уж было решил, что наши обеды по повышению самооценки прошли зря. — Тогда, может, всё? — с плохо скрытой надеждой пробует Сяо Чжань. — Ты про обеды? Или… — Ван Ибо слегка насупливается, вызывая такой реакцией улыбку. — Про репетицию. Я уверен, что лучше уже не будет. — Эгоистично с твоей стороны, — цокает языком Ван Ибо, и Сяо Чжань понимает, как это могло прозвучать — словно в номере он один, а каким получится танец, ему плевать. — Я, прости, я, конечно, не это имел в виду. Если тебе надо, то… — спохватывается он, но запоздало и как-то уж совсем нелепо. Сяо Чжань бы с лёгкостью назвал вот это вот, что сейчас из него вырвалось, несуразным блеянием. — Релакс. Мне просто надо хотя бы ещё пару раз потренить с повязкой, чтобы привыкнуть. Контемп — не самая простая штука, чтобы танцевать вслепую. Но про обеды я запомнил, — криво подмигнув, Ван Ибо подносит повязку к лицу, оставляя Сяо Чжаня улыбаться в тишине, пока его несколько прицельных ударов не заставляют датангу взорваться глухой канонадой. В принципе, все опасения оказываются оправданы. Проскользнувшее в разговоре «лучше я уже не смогу» вовсе не являлось попыткой прибедниться или нарваться на комплименты. Сяо Чжань не первый год живёт с самим собой и знает специфическую особенность — иногда, чаще всего после основательной паузы, получается сходу прочувствовать материал так, как никогда раньше. Но дальше с каждой итерацией результат становится всё хуже и хуже. Причём запинки могут быть совершенно неожиданными — например, в тех местах, с которыми уже давно налажен контакт. Такое случалось и раньше; возможно, сказывалось отсутствие академического образования, но стабильность в исполнении порой уходила по-английски, не предупредив никого о внеплановом отпуске. Поэтому сегодня Сяо Чжань не то чтобы удивился резким скачкам в навыках, он был зациклен на барабанах настолько, что мозг банально устал. Передышка пошла на пользу — первый прогон пробил недостижимую планку не просто в 100%, а в самые что ни на есть 150%. И сейчас пробитый потолок начинает осыпаться ему прямо на плечи — Сяо Чжань, как в самые неудачные репетиции по вокалу, начинает потихоньку спотыкаться в самых простых местах, словно подтверждая гипотезу — тонет тот, кто хорошо плавает. Не сказать, что косячит он по-жёсткому, но достаточно, чтобы приуныть и понять, что происходит абсолютно классический для него спад внимания после чересчур усердной концентрации. Вознамерившись бороться с этим от противного, Сяо Чжань во время третьего прогона решает перенастроить свой фокус на что-нибудь ещё и таким образом попытаться перезагрузиться. Например, наконец не боковым зрением посмотреть, как танцует Ван Ибо в тех фрагментах, что играются не на датангу, там он по-прежнему находится в невыигрышном положении для наблюдений. Это решение становится практически фатальным, забивая чуть ли не последний гвоздь в гроб с почившими показателями игры, до этого момента бывшей хотя бы сносной. Теперь же взгляд цепляется за гибкую, преисполненную какой-то удивительной силы фигуру; Ван Ибо выписывает не совсем понятные Сяо Чжаню пируэты — от современного, слегка артхаусного по создаваемой атмосфере, танцевального искусства он, мягко говоря, далёк. Однако «непонятное» в данной ситуации не значит «плохое» или «некрасивое», скорее — таинственное и завораживающее в своей непостижимости. Безусловно, тут есть откуда взяться уверенности в себе и своей неотразимости; так двигаться можно, только когда точно знаешь и уже давно подчинил каждую мышцу и сустав в собственном теле. Ни одного лишнего движения не делает Ван Ибо, и в этом они почти похожи сейчас — Сяо Чжань, слишком успешно перераспределивший своё внимание, не замечает, как замирает почти что каменной статуей над барабанами, справедливости ради — больше похожий сейчас на гаргулью, чем на Давида. И по какой-то неясной причине руки всё ещё стучат, правда, зациклив до невозможности текущий ритм и не в силах перейти на следующий. Возможно, это какая-то разновидность синдрома Стендаля, потому что объяснить по-другому зашкаливающий пульс, лёгкое головокружение и сосущую под ложечкой тревогу, несмотря на отсутствие резких движений, да и вообще почти полную статику тела, не представляется возможным. Не избавляет от нахлынувшего морока даже внезапно остановившийся Ван Ибо, стягивающий ленту с глаз под обвинительное: — Ты что, меня саботируешь? — он разворачивается лицом к Сяо Чжаню, и последний, непроизвольно ловя чужой взгляд, моргает и наконец приходит в сознание, замирая окончательно с палочками в том же положении и беззастенчиво продолжая наблюдение, никак не реагируя на высказанный упрёк. Ван Ибо, глядя на всё это, щурится, быстро мажет языком по уголку рта и разражается каркающим смехом: — Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? — начинает тот сквозь смех и не сводит глаз с Сяо Чжаня. — Ты вылитый олень, пойманный ночью в свете фар. По-хорошему, стоило бы оскорбиться, но ничего не выходит; вместо этого Сяо Чжань, которому мозг зачем-то показывает калейдоскоп картинок из недалёкого прошлого и ещё не наступившего, но очень многообещающего будущего, говорит: — Извини, я, кажется, отвлёкся. — Кажется? — откровенно веселится Ван Ибо и переминается с ноги на ногу. — Отдохнём? Сяо Чжань сдержанно кивает, а потом его окончательно отпускает это странное, не случавшееся прежде ощущение сродни религиозному откровению, оставляя на память только подрагивающие пальцы и слабость в коленях. Он отворачивается, чтобы временно пристроить палочки прямо между корпусом датангу и тросами, натягивающими кожаную поверхность по бокам. Освободив руки, Сяо Чжань встряхивает ими в воздухе, словно избавляется от влаги после мытья в отсутствие полотенца, и резким, немного дёрганым жестом расстёгивает верхнюю пуговицу на пиджаке, а потом и все остальные. Ещё несколько нервных движений — пиджак встречается подкладом с кожей, скорее всего, безвременно почившей то ли коровы, то ли свиньи, натянутой по другую сторону огромного барабана. Сяо Чжаня, оставшегося сверху лишь в белой майке без рукавов, мало заботит сейчас, классифицируется ли такое поведение как неуважение к традициям. Куда больше его волнует то, что именно означает слово «отдых» из уст Ван Ибо, потому что какого-то чёрта тот уже стоит тут как тут, вообще не способствуя гармонии в чужой беспокойной душе. Если бы Сяо Чжань не помнил про их разницу в росте в свою пользу, тем более в условиях, что сам он сейчас к тому же в обуви, то однозначно бы сказал, что Ван Ибо высится над ним, давя своей аурой похлеще датангу, за стойку которого держится. — Палочки, — как только просьба исполнена, датангу оказывается отодвинут на метр от них, воссоздавая уже известные по прошлым репетициям декорации. — Ты даже не представляешь, насколько сильно мозг и вестибулярка опираются на информацию, полученную через зрительный канал, — Сяо Чжань косвенно понимает, к чему ведёт Ван Ибо, но не может не подумать мимолётом, что такой многословной репликой нарушена маленькая традиция коротких, почти односложных фраз, которыми Ван Ибо обычно начинал изъясняться, оказавшись на этой территории. — Хочешь попробовать? — на чужой раскрытой ладони лежит чёрная, чуть блестящая на загибах лента. — Заодно отвлечёшься. Сяо Чжань проглатывает несколько язвительный комментарий про то, что Ван Ибо, видать, забыл, что как раз-таки с отвлечением проблем нет никаких, чего не скажешь о концентрации. Вероятно, его молчание воспринимается как раздумья относительно предложенной авантюры: — Я тебя подстрахую, не трусь, — Ван Ибо недвусмысленно изгибает бровь; Сяо Чжань уверен, что его сейчас тупо берут на слабо. — Ты ведь мне доверяешь? Не собираясь отвечать на вопрос, который касается чего-то большего, чем типичное упражнение из книжки «100 активностей для продуктивного тимбилдинга», Сяо Чжань сдаётся и забирает ленту, расправляет её и оборачивает вокруг головы, но его руки перехватывают: — Стой, я сам. Чтобы без мухлежа. Надо отдать должное Ван Ибо — лента, в которой тот собирается выступать, практически не пропускает свет, и это вызывает улыбку. На сцене можно было бы использовать что-то менее ограничивающее один из органов чувств. Пусть на такое кто-то скажет, что это нечестно, но, в конце концов, речь идёт про обычное шоу, никто не хочет, чтобы там случилось что-то непоправимое. Но кое-кто, видно, не ищет лёгких путей. — Не туго? — раздаётся за спиной. — В самый раз, — честно признаётся Сяо Чжань, хотя можно было бы сжульничать и облегчить себе условия, и машинально трогает повязку, ведёт пальцами, начиная от глаз, через виски и заводит руки назад, пока не нащупывает крепкий узел. В следующий раз голос звучит спереди, в то время как чужие пальцы тянут повязку вниз, чтобы точно лишить любого намёка на зрение: — Ну, ударь по большому барабану. Это тупость, но Сяо Чжань внезапно понимает, что не уверен в том, как именно он сейчас стоял по отношению к оборудованию. Оказывается, отвлечь его и спутать все мысли наравне с пространственным восприятием проще простого. Понимая, что вероятность правильного движения сейчас минимальна, Сяо Чжань несильно замахивается и ударяет куда-то в сторону — естественно, вхолостую мажет по воздуху. — Полегче, джедай, я тебе ещё сгожусь, — смеётся Ван Ибо откуда-то сбоку, заставляя с ужасом подумать о том, что Сяо Чжань мог бы легко его ударить, и затея резко перестаёт быть томной. Пока он думает об этом, Ван Ибо успевает оказаться за его спиной, кладёт руки ему на плечи и разворачивает на сколько-то градусов; Сяо Чжань не хочет даже приблизительно гадать, насколько сейчас сбит его внутренний компас. — Подними правую руку, нет, не так сильно, ты сейчас не в полуприседе, — Ван Ибо немного правит положение руки, — вот так. Можешь ударить. Сяо Чжань со всей осторожностью, на которую способен, медленно ведёт рукой вперёд. На удар это мало похоже; палочка сталкивается с кожей с едва слышным призвуком, и, не сразу почувствовав сопротивление материала, Сяо Чжань несколько секунд неловко елозит ей по барабану. Более или менее поняв траекторию, он заносит руку для нового удара, а потом добавляет и вторую руку. В роли обратной связи — только звук, чистый и не замутнённый лишними переменными. — Дай себе время привыкнуть, — голос Ван Ибо кажется на пару октав ниже, и слова действуют обратным образом. Сяо Чжань на несколько секунд останавливается и слышит чужое дыхание, звучащее почти в унисон с его собственным. После краткой серии пробных ударов он решается на то, чтобы сыграть кусок из вступления, переосмысляя, какая именно физика ему необходима, чтобы получить приемлемый результат. Привыкает, осваивается. Сейчас, когда есть только движение и звук, Сяо Чжань видит себя зеркальным отражением Ван Ибо: тот создаёт движение из звука, исключив ненужное — если судить некой поверхностной логикой — зрение, Сяо Чжань же, наоборот, в равных условиях слепо кодирует движение в звук. Пока он играет, Ван Ибо берётся за старое, только в несколько обновлённом варианте. Конечно, и в прошлые разы направление задавали чужие руки, но через посредника в виде деревянных палочек. Сейчас касание впервые происходит напрямую, и Сяо Чжань испытывает смешанные впечатления от того, что на нём сейчас нет пиджака — да, это приятно, но одновременно слишком опьяняюще, словно вместе со зрением его лишили возможности контролировать себя, свои чувства и реакции тела. Ведь ощущение тёплых ладоней сквозь тонкую ткань майки чуть пониже талии будоражит куда сильнее, чем весь их бесконечный флирт на репетициях, обедах и в чате. Сяо Чжань, конечно, не раз и не два думал о том, что словесные игры подзатянулись, попутно представляя, чтó могло бы быть дальше. Но ни в одной из этих фантазий не рассчитывал, что переход от флирта и обрисовки его силуэта палочками к чему-то более ощутимому произойдёт в настолько экстравагантных условиях. Несовпадение ожиданий и реальности фрустрирует, но, скорее, в положительном смысле; просто Сяо Чжань не привык чувствовать себя настолько ведомым, но не собирается врать самому себе, что эта штука с делегированием контроля над собой его не волнует. Ван Ибо увеличивает давление постепенно; Сяо Чжань толком не замечает, как оказывается в своей стандартной стойке для игры на датангу, вытягивая руки всё сильнее — так диктует меняющееся положение в пространстве. Покачивания выходят сами собой; возможно, это как раз то, о чём говорит Бай Яньсун — удары мало осмыслять рациональным, иногда надо просто отпустить себя и позволить телу делать свою работу. Оно должно напрямую участвовать в созидании, а не становиться препятствием на пути к чему-то прекрасному. Но, при всём уважении к чужому опыту и своеобразно сформулированным советам, вряд ли всё это могло бы случиться, если бы предварительно на автоматизацию механики не было убито столько времени. Тяжело отпустить себя, если в глубине души ты не уверен в результате. Это, впрочем, касается не только барабанов, думает Сяо Чжань, когда руки Ван Ибо постепенно сначала поднимаются выше по талии, а потом и вовсе исчезают, заставляя на долю секунды во второй раз после того, как на глазах появилась повязка, потеряться в пространстве и теперь ещё во времени — словно эта ось координат тоже как-то сопричастна зрению и осязанию. Но это, конечно же, не так — время идёт вперёд, хочет того Сяо Чжань или нет, так же неумолимо, как заканчивается фрагмент прелюдии, исполняемый на большом барабане. Пространство постепенно нащупывается тоже — рефлекторно отведённой в сторону правой ногой, пока руки делают все необходимые удары, не ища подтверждения от сознательного. Сяо Чжань, как и требует сценарий, берёт маленькую передышку, считает про себя длительность паузы, присваивая себе время окончательно и бесповоротно, и, выпрямившись, крутится на пятке, не сразу замечая в процессе, как на талию возвращаются тёплые руки, помогая вовремя остановиться, страхуя, как и было обещано, оправдывая возложенное доверие. Тишина затягивается, пропущенные такты можно подсчитать по сбитому дыханию — одному на двоих, хотя с чего бы Ван Ибо дышать так тяжело и загнанно? Вместо продолжения — лишь краткая, немного хаотичная дробь упавших на пол палочек и спустя секунды, за которые дыхание так и не восстанавливается, едва слышный удар от столкнувшихся зубов. Это всё по недосмотру, конечно. Кажется, репетиция подошла к концу, да и какой смысл — всё равно лучше уже не будет.

♡

Бай Яньсун материализуется за кулисами, стоит Сяо Чжаню заученным движением подцепить из уха монитор и выдохнуть. Пока что он плохо соображает, но скоро наступит чувство, что очередная глава подошла к своему логическому окончанию, как это всегда бывает после чего-то крупного и масштабного по подготовке. — Вы выступили сносно, — крайне неохотно и привычно поджав губы, выдавливает из себя Бай Яньсун, словно за любую похвалу у него исчезает пара нолей на банковском счету. — Сочту за комплимент, — с лёгкостью отвечает Сяо Чжань, теперь-то уже можно. Злости в нём уже нет, так что пусть только Бай Яньсун заикнется, что в нём не хватает почтения — он вытерпел достаточно, чтобы продолжать изображать покорность. Они безмолвно смотрят какое-то время друг на друга, пока к Сяо Чжаню не подлетает менеджер: — Срочно, переодеваться! В качестве прощаний с одиозным учителем — короткие кивки от обеих сторон, как объявление о долгожданном перемирии ввиду того, что больше им не надо будет встречаться ни-ког-да. По крайней мере, Сяо Чжань на это очень надеется. Барабаны ему понравились, но манера подачи материала — однозначно нет. — Ещё чуть-чуть — и режиссёру Мяо пришлось бы вызвать скорую от переизбытка чувств, — сообщает менеджер, которая, кажется, не меньше Сяо Чжаня радуется, что их «ударная» одиссея наконец-то подошла к концу. — Он даже заикнулся о выступлении на бис лао Вану, которого поймал за кулисами. Сяо Чжань, шарящий глазами по коридору, мониторящий каждое лицо, что встречается на пути, на секунду останавливается, в недоумении глядя на подчинённую: — И что лао Ван? — с этого станется согласиться выйти ещё раз. — Отказался, — Сяо Чжань кивает, смахивает каплю пота у переносицы и немного расслабляется. — Сказал, что у него другие съёмки. Страшно извинялся, — менеджер качает головой каким-то своим мыслям между строк, — хотя в самой церемонии он изначально не должен был участвовать, так что с его стороны это и так одолжение, было бы за что извиняться. Вы же знаете, какой он со всеми учтивый, даже немного пугает иногда. Такой вот вежливый, но при этом весь из себя эмоционально недоступный. — Очень недоступный, — для поддержания разговора соглашается Сяо Чжань, едва не закатив глаза от выданной характеристики. — Да и мы всё равно не планировали оставаться на всю церемонию, — возвращается менеджер к изначальной теме, видимо, зная, что Сяо Чжань не любит все эти околосплетнические замашки, но попробуй найди менеджера, который бы отказался помусолить кости представителям индустрии. — Наша статуэтка в первой трети, сразу после мы можем… — Лао Ван в гримёрке? — девушка немедленно прекращает тарахтеть, заинтересованно пучит глаза и моргает заторможенно. Сяо Чжань думает невольно о том, что это он, конечно, зря, что, возможно, прямо сейчас собственными руками необдуманно сотворяет новую сплетню. — Ага, — тянет ему в ответ менеджер, теперь контрастно сощурившись. Да кто вообще будет их в чём-то подозревать? Это даже бредовее, чем представить Сяо Чжаня отыгрывающим на сцене двухминутный соляк на шести барабанах. Хотя… с соляком он вроде бы справился. С Ван Ибо совладать куда тяжелее. — Хорошо, я переоденусь и вернусь в зал. Напиши мне, пожалуйста, когда будет пауза после второй группы номеров, не хочу бежать к своему месту во время чьего-то выступления. — Ага, — снова отвечает менеджер уже быстрее, пока семенит своими маленькими шажками по левую руку, и перехватывает сумку под мышкой, проверяя одновременно время на телефоне. — Рядом со мной же есть свободное место? — уточняет Сяо Чжань и, не сбавляя беспощадную скорость ходьбы, продолжает свой путь по коридору. — Ага, там же диван, — от чужой озадаченности хочется рассмеяться, но Сяо Чжань держится. — Тогда увидимся? — кивает он, не останавливаясь. — Ага, — долетает ему в спину. — Я напишу. — А вот и жених! Мы уже заждались, — Ван Ибо, сидя на маленьком диване у зеркала, криво улыбается, в миллионный раз эксплуатируя свою любимую шутку, и словно невзначай добавляет: — Режиссёр Мяо предложил выйти на бис после финалочки, — и улыбается ещё шире, почти скалится, слишком хорошо представляя, чтó на это мог бы ответить Сяо Чжань. Но последний подготовлен: — Ага, — невольно вспоминая менеджера, с которым расстался минуты три назад, безэмоционально отрезает Сяо Чжань, — я знаю. — И я согласился. — У меня другая информация, — недобро улыбается Сяо Чжань, благодаря длинный язык менеджера и скидывая наконец пиджак, промокший, кажется, насквозь. Почему нельзя использовать LED-ные лампы, заставляя артистов буквально жариться на сцене? — Пф, есть что-то, что тебе неизвестно? — Ага, в зал со мной пойдёшь? — У меня же съёмки, — непонятливо хмурится Ван Ибо, заметно удивлённый слишком неожиданно поступившему предложению. — Отсидим до первого перерыва и вместе уйдём, — Сяо Чжань останавливается посреди гримёрки, ожидая ответ. — Ты брюки снимай, тогда я и подумаю, — будничным тоном заявляют ему в ответ, а потом добавляют, чтобы немножко понизить градус ожиданий: — Иначе у твоего менеджера возникнут вопросы, почему ты здесь так долго копался. У меня бы точно возникли. У тебя, может, и запасной костюм есть? Сяо Чжань ещё по первой реплике понял, что это «да». Но теперь уверен на 100%. У него мало радостей в плане открытости личной жизни, так почему бы не позволить себе подобную каверзу — сейчас тот факт, что они по большому счёту коллеги, является неоспоримым преимуществом. Он снимает вешалку со своим костюмом, открывая взору ещё один портплед с аутфитом про запас, висящий на том же крючке, — негласное правило на случай форс-мажора. — Спланировал заранее? — щурится Ван Ибо, рассматривая содержимое торопливо брошенного ему на колени портпледа. — Естественно, — хмыкает Сяо Чжань, пока заправляет рубашку в строгие тёмные брюки со стрелкой. — Осталось добавить немного твоей импровизации. — Ясно, — тянут ему в ответ, начиная раздеваться. Ван Ибо каким-то неведомым образом успевает одеться в два раза быстрее и снова сидит на диване, пока Сяо Чжань пытается приколоть к лацкану несчастную спонсорскую брошь стоимостью в половину родительской квартиры. — Помогу, — не спрашивает, а констатирует Ван Ибо и поднимается с насиженного места. Сяо Чжань, наклонив голову и невольно задерживая дыхание, следит за чужими пальцами, относительно ловко справляющимися с тем, чтобы проколоть ткань пиджака, по ощущениям — как минимум бронированную кевларом. — У меня, кстати, подарок тебе есть. — По случаю? — поднимает он глаза на Ван Ибо, встречаясь с ним взглядом. — Ну, по случаю вполне успешного завершения твоего обучения. — А если бы я налажал? — Это вряд ли. Но если бы ты налажал… подарок легко трансформируется в орудие наказания. — Это как? — Сяо Чжань пытается представить себе, чтó это за предмет такой, что легко превращается из подарка в пыточный инструментарий. Ван Ибо отходит к сумке, достаёт оттуда продолговатую коробку, протягивает Сяо Чжаню и максимально незаинтересованно выдыхает: — Ну на, держи. Когда они по очереди появляются в зале, выдерживая не слишком томительную друг для друга паузу между этими шпионскими перебежками, прерываясь на приветственные кивки некоторым коллегам, у Сяо Чжаня всё ещё мечтательной дымкой перед глазами стоит содержимое коробки. Барабанные палочки для тангу — «самые длинные, украденные лично мной из запасов Бай Яньсуна», — и чёрная атласная лента, похожая на ту, что использовалась на выступлении. «Думал, может, тебе барабан украсть, но подумал, что это будет слишком палевно», — сказал напоследок Ван Ибо. В здравом смысле, конечно, этому молодому человеку не откажешь. А вообще, думает Сяо Чжань, подхватывая аплодисменты, но не осознавая, кому точно они предназначаются, от домашнего барабана он бы не отказался. Но только с условием, чтобы под этот аккомпанемент Ван Ибо снова танцевал свой артхаусный контемп. Да, кивает он сам себе. И попутно прижимается коленкой к коленке рядом сидящего — что ж такие тесные тут поставили диваны! Надо только подумать над весьма выгодным вложением в звукоизоляцию — уж она-то им пригодится в любом случае.

• F I N •