тайник

— лучше бы ты никогда не рождался, — крепкая мужская ладонь с полного размаха бьет по пухлой щеке. Дышит разъяренно и смотрит на мальчика, который со всей силы жмурит глаза, но даже пошевелиться от страха не может. Только тихо в своих мыслях молит, чтобы отец успокоился и ушел в свою комнату. Позволяет себе надрывно всхлипнуть только после хлопка двери и пяти глухих шага в коридоре. Чувствует через дрожь теплые руки на плечах. Они мягко ведут по груди и сцепляются в замок, ближе спину прижимают к себе. Со стороны искаженное отражение. Но для Кира самое важное. Эти ладони знают, что стоит плечи покрепче сжать и тело перестанет дрожать. Пальцы знают, если у загривка погладить, то всхлипы стихнут. — спасибо… — губу закусывает. Стыдно. Он старше, но слабже, подает совсем не тот пример. Не должен показывать, как боится каждого крика родителей. Не должен показывать, как вздрагивает, стоит отцу замахнуться. Прикрывает покрасневшие глаза челкой, отпускает взгляд в пол и сжимает родные ладони в своих. А в ответ тишина, но Кир понимает, брат не хочет создавать лишнего шума, не хочет, чтобы старшему снова досталось. Поэтому сам поворачивается в заботливом тепле и носом тычется в грудь. Снова несдержанно всхлипывая. Где-то на подкорке сознания слышит шепотом «тише» и чувствует коготки на шее. А после сон, где светлые волосы брата щекочут живот, а глаза слепит его до невозможного счастливая улыбка. И во сне он разговаривает; рассказывает какое вкусное мороженое ему купила мама в ларьке около остановки, как разбил коленку, когда бежал домой, чтобы дать попробовать сладость ему. А утром рук уже нет. Кир дует губы, снова брат ушел в школу без него. Потирает распухшую щеку и прячет ее за толстым шарфом. Мама говорила, что другие взрослые не должны видеть его раны. Она говорила и про какие-то на теле и те что внутри, всегда пальцем тыкала в сердце. Но сердце у него не болело. — оно не колит, мне даже не о чем рассказывать, — задумчиво рассматривает бледную кожу на груди. Мать качает головой из стороны в сторону. Не знает, как маленькому ребенку объяснить все это. — тогда напомни мне наше главное правило. — братик играет в прятки, мне нельзя никому рассказывать, что видел его. Шарф неприятно давит на щеку, но он молча стирает слезы холодными от мороза пальцами. Греет себя мыслью, что вечером, после занятий, брат снова встретит его в комнате, обнимет и как обещал нарисует ему цветными карандашами карту с лучшими тайниками, даже несмотря на то, что устал играть с другими ребятами. С мягкой улыбкой примет поцелуй в щеку, как благодарность и ляжет спать рядом с ним. Но вечером в комнате никого не было. А на листе с разводами от слез кривыми линиями были нарисованы два силуэта, один из которых совсем не похож на человека. На этот раз Кир не смог сдержать обиду на брата, разбивает об пол его любимую кружку. Выслушивает от матери, что пора перестать плакать из-за всякой ерунды. И под грозным взглядом отца собирал осколки, один из которых из-за неосторожности впился в мягкую подушечку пальца. — почему ты не пришел? — тихо скулит, когда отросшими ноготками пытается выковырять фарфор, после того как родители ушли из комнаты. Снова тишина и только мягкий поцелуй до руки. Из-под выбеленных волос, виднеются губы в алой крови, от которой маленького Кира впервые не воротит. — мам, а почему братик задерживается вечером? Вы не волнуетесь за него? И снова крики, но на этот раз Кир жался в угол, пока отец, не сдерживая грубых слов, пытался что-то вбить в голову матери. Теплые руки не обнимали со спины. А во сне не было его улыбки, только громкие фразы отца, — он больной, и ты такая же, раз поддерживаешь его. В следующий раз была тарелка. Он пытался доказать брату, что уронил ее случайно и что собирал осколки острием вверх из-за своей невнимательности. Но ребячески смеялся, пока зеркальные руки растирали краешком одеяла следы от крови на пальцах, — приходи ко мне так же как раньше, каждый день. Но обещание не сдержали, Кир ждал: дни, недели. Пока то самое сердце не начало колоть, о чем он сразу же рассказал маме. В больнице тонкая иголка скрылась в коже на сгибе локтя. Врач похвалил за смелость и удивился, что ребенок даже не подумал отвести взгляд от зрелища, которое многих до сводящего чувства пугает. А мальчику нечего бояться, потому что как только врач скрылся за дверью, братик стоял рядом и с улыбкой ворошил волосы на макушке. И Кир бы ходил в больницу каждую неделю, потому что даже после иглы, он приходил каждый вечер и мягко гладил синяк на коже. И даже через время, когда детское желание играть пропало. Когда все сверстники начали интересоваться гулянками с друзьями и более взрослыми развлечениями, он лежал на кровати, уткнувшись в мокрую от слез подушку, и выслушивал нарекания отца. Все по кругу. Куда делся брат? Больной… нет никакого брата… забудь… Не верит, не верит, когда всю свою жизнь ощущал его касания. Не верит, когда видел собственными глазами. Поэтому в следующий раз подхватывает на кухне нож и закрывается в своей комнате, но не запирает дверь на замок, ждет еще одного гостя. Вспоминает, как в десять лет, от легкого пореза от стекла, волновался о нем брат. Как теплые руки обнимали его и мягкие губы после каждого поцелуя рассказывали что-то смешное. Получается неглубоко, скорее, как царапка, но ему и не надо больше. Брат рассерженно кривит губы. Почему, почему… Огромное количество вопросов, каждый из которых сопровождается тишиной. И только в полудреме «они меня не любят, пришлось уйти, чтобы не делать тебе хуже». Внутри загорается ярким пламенем ненависть к родителям. Но получает отказ на просьбу уйти вместе с ним. Нож заменился запылившимся лезвием, найденным среди набора для шитья. Оно всегда рядом, не приходится на носочках пробираться на кухню, за единственным способом скрасить свое одиночество. Порезы стали толще, но короче, почти как точки, только уголок металла входил глубоко под кожу. Очень больно, но крови почти нет, значит брат злится меньше. Все вернулось на круги своя, как в детстве, всегда рядом, всегда тепло. Только поврежденные руки приходилось прятать за длинными рукавами кофты. Но его это волновало меньше всего. А после старшая школа. Мать продолжала пытаться что-то исправить. Сменила школу для Кира, в надежде, что там он найдет новых друзей, забудет о «брате». До сих пор не хотела принимать в своем ребенке это, так же, как и Кир не слушал слова отца про психические расстройства. А он нашел, правда не друзей. Одного. Которому он не решается рассказать о брате. Сжимает пальцы в кулаки от одной мысли, что их спугнет это возможное знакомство. Сережа так же, как и родители отстранится от него, будет кидать косые взгляды, а может даже и не поскупится на грубые слова. А брат снова уйдет, спрячется в один из своих тайников, о котором так и не успел рассказать в детстве. Поэтому продолжает отшучиваться по поводу побелевших шрамов на пальцах, посильнее оттягивая рукава кофты и кидая взгляд на ноги, чтобы убедиться, что ни одного следа там не будет замечено внимательным взглядом. И брат постепенно забывается… прям, как и хотела мать. Когда его руки заменяют другие. Сережа еще теплее и еще мягче. Он будто еще ближе, доступнее и придет, когда только попросишь, даже когда улыбка с лица спасть не может. Не только когда кожу жжет от боли. А еще он очень тактильный. А Киру этого так не хватало… Касания, касания, касания. Он дает их всегда. Сам ближе лезет даже на очередной ночевке в одной кровати. В ночной тишине шуршит одеялом, а после громкое дыхание на шее. И руку на его укладывает, слабо сжимает… И Кир впервые ощущает это так сильно. Жмурит глаза, твердит себе в мыслях, что при Сереже плакать нельзя. При Сереже нельзя вспоминать детство. Он уйдет. Он останется один. А после мягкое касание до щеки… размазывает слезы по своим губам. Перед глазами брат, с губами в алой крови… — уйди… — совсем тихо и надрывно. А самое главное не Сереже. Сережа хмурится. Не понимает почему говорит об одном, а сам с кровати подрывается и обнимает так, будто его жизнь зависит от этого. Не дает пошевелиться и надрывно всхлипывает куда-то в плечо. Руки трясутся. А потом тишина. Кир молча, тяжелым взглядом попросил не поднимать эту тему никогда. Сережа понимает, каждый человек рано или поздно не выдерживает. И он рад, что в этот момент был рядом с ним, нашел поддержку в его руках. И школа заканчивается. Родителей рядом больше нет. Пустая квартира и иссохшие слезы на глазах. Сережа в другом городе. Поступил куда хотел, учится, но продолжает с волнением каждый день набирать в диалоге что-то простое, или присылать очередное глупое видео. Но Киру этого не хватало. Мысли съедали, а во сне карие глаза с обидой смотрели через муть. Сил не было, к кровати приковали цепи из собственных страхов. Сердце с новой силой сжимается, а чуть ниже ребер все скручивалось в крепкий узел. На этот раз не глупое видео, на этот раз просьба пройти обследование, просьба следить за своим телом. И глупая шутка, что к безжизненному мешку с костями он приехать не сможет. И снова больница и снова игла. Кровь. И до дрожи пугающая белая молчаливая макушка на кровати. Он боится его касаться. Он боится сказать ему хоть слово. А когда чувствует холодное касание до кисти хочет закричать так громко… чтобы каждый услышал, как ему больно. И пишет Сереже, что теперь он не один. Волноваться не стоит. Все по кругу. Теперь лезвие не просто запылившиеся. Оно чуть покрылось ржавчиной по серединке. И нос режет громкий запах тяжелого железа и крови. А гладкие участки кожи перестали такими быть. Если порезать опаснее. Там, где каждый увидит. Он будет рядом дольше. А еще он будет более теплым. Странные знакомства в родном городе. Протянутая в руке криво скрученная сигарета. Без знания, что ее наполняет. Теперь брат рядом улыбается. Как и сам Кир. А после белая таблетка. А дальше и знание того что протягивают. Первая белая дорожка. Вторая… Теперь он слышит его голос. Такой… тихий… но звонкий, когда в сторону брошена грязная шутка. Но… — почему чтобы получить твое внимание я должен сделать хоть что-то? Ты сам этого хочешь. И снова он теряется. Стоит только начать более серьезный разговор, чем обсуждения погоды на улице. То его рядом больше нет. Вколи хоть 20 миллиграмм в вену. Будет только размытый образ. Но сил откинуть шприц в сторону нет. Кажется, чем больше жидкой смерти, тем больше шансов на избавление от одиночества. Но снова нет. И непрочитанное несколько дней сообщение, что когда-то важный человек наконец смог выцепить долгожданные выходные и прямо сейчас находится в городе. Но стало будто все равно, пока руки с мелкой дрожью и особым трепетом тянуться к таким же. Нужно на свежий воздух. Вены сводит и скручивает в плотный жгут. Желание схватиться за любой нож. Вспороть кожу и достать собственную зависимость изнутри. Но сознание звонкими цепями скованно. Не хватает сил даже подумать об этой боли. Ноги не ощущаются, поэтому гнутся вниз. Тело бессознательно падает на землю. Вокруг темнота. Яркие звезды и теплые воспоминания. Детский смех, колючий песок под коленями и мягкое касание до руки, — Кир… Будто оголенные нервы сводит так же сильно, как вены, когда неправдоподобно громко зовет знакомый голос по имени. Зеленые глаза светят ярче всех звезд на небе и глупых картинках в детских энциклопедиях. — я вызову скорую… Ответа не следует, но пальцы в отвратительных рубцах хватаются за запястье. И Сережа пугается, когда словно глаза мертвеца смотрят на него с отчаянием. — ты изменился… — мягко ведет по лбу пальцами. Цепляется за спутанные потускневшие волосы. Боится. Потому что знает, что его так поменяло. Потому что незаправленная кровать единственное, что осталось хоть каплю похожим на безопасное место. Все остальное грязь. Сереже хочется назвать это проклятьем, когда ногой задевает пустые склянки. Оказывается, к безжизненному мешку с костями он приехать смог. И пока прохладной мокрой тканью касается горящих щек… — почему, Кир? Мягкий поцелуй на взмокшем лбу. — у меня брат пропал, — ком в горле не дает и слова спокойно сказать. Еле различает на лице напротив удивление. — он находится только когда я умираю. Зеленые глаза бегают по его телу. Замечают каждый рубец, словно колотые раны, среди которых так же теряются ранки, покрытые темными корочками. Пальцы невесомо ведут по почерневшим векам. Слезы глотает и смотрит в ответ так горько. — родители говорили, что его и не было… но он… У Сережи от такого сердце кажется удар пропускает. Когда смысл слов доходит. Когда окончательно понимает о ком говорит Кир. Когда вся картина складывается в одно целое. — как его зовут? Кир испуганно смотрит на Сережу. Впервые за его упоминания он не получит резкие слова в ответ, как от отца. Не почувствует жжение на коже от очередного удара ладони? — я не помню… Сережа сам жмурит глаза до ярких пятен. Кусает губы и медленно укладывает голову на его грудь. Старается сдержать всхлип, когда Кир цепляется за его плечи и прижимает ближе. — не оставляй меня как он…