Путь к надежде / Stages of Hope

      Поздний зимний рассвет занимался над замком, укутанным снегом, как чёрная жемчужина в обрамлении белых кружев.              Альбус Дамблдор встречал новый день и новый год в своём кабинете, у окна с кружкой горячего шоколада в руке. В его ушах раздавался шёпот окружающего мира как тихое звучание музыки.              Замок напевал ему: «Всё хорошо». Хогвартс был похож на дракона, дремлющего в ожидании, когда ученики пробудят его ото сна вихрем их магии.              Домашние эльфы уже приступили к работе на кухне, ловкие руки и нетерпеливые трели их мыслей отбивали знакомый ритм. Директор позволил себе на несколько секунд прикоснуться к их магии, насладиться ясностью и чистой красотой их мира.              «Круассаны на завтрак, – слышалось ему, – и фруктовый салат, и кексы. И запасы еды для друзей домашних эльфов, которые покинут нас сегодня».              Альбус улыбнулся и ткнул в одну из крошечных зефирок, плававших в его кружке; повинуясь его жесту, она поднялась в воздух и отправилась прямо ему в рот. Для волшебника его силы было не так уж много тягот в жизни, но поддержание бороды в чистоте, учитывая любовь к горячему шоколаду, определённо было одной из них.              Он мысленно совершал обход замка: ласковое прикосновение здесь, добродушное приветствие там. Для некоторых (Пивз!) – заслуженный нагоняй. Другим он оставлял напоминание: сейчас всё хорошо, но нрав у Хогвартса всегда оставался строптивым.              Дамблдор навестил спящих хранителей замка: доспехи, горгулий, заклинания, чары и проклятия настолько древние, что им уже по возрасту было положено превратиться в сварливых стариков и вредных старушенций.              И, конечно же, картины! Столько жизней и замыслов заключено в них, теперь подчиняющихся железной воле их последнего пристанища. Хор их голосов, делящихся знаниями: непреложными истинами и ужасными сплетнями, – и их нарисованные сознания: затуманенные или ясные, глубокие или поверхностные, – создавали полную гармонию, пока школа оставалась незыблемой.              Людей он тоже чувствовал, но крохотные капли их магии терялись в необъятных залах, многочисленных комнатах и подземельях. И всё же каждый из них был ценен, уникален. Они были сокровищами замка, его детьми и защитниками.              И пусть в столетиях существования Хогвартса они были лишь крошечными проблесками магии, травой на лугах, всё же их огонь сиял сквозь века и освещал очаг, который они сами создавали.              Способность видеть всё это была даром и проклятием каждого истинного директора. Он никогда не мог видеть лишь одну сторону бытия: бабочку-однодневку или лето, пламя свечи или ярко пылающий костёр. Одно было рождено другим и со временем в нём и угасало.              Так создан мир: что живо, то умрёт и вслед за жизнью в вечность отойдёт.              И даже он – величайший волшебник своего времени (по крайней мере, так о нём говорили) – не избежит сей участи.              Дамблдор вздохнул и запахнул мантию поплотнее на своих ещё не сгорбленных плечах. Сегодня он выбрал зелёную мантию, изумрудно-зелёную, как едва распустившийся росток. Он и сам не знал, почему выбрал именно её: было ли буйство цвета вызовом, брошенным во мрак веков, или желанием ярко гореть, вместо того чтобы медленно увядать.              Ему нужно было лишь поднять глаза, чтобы увидеть свою судьбу на лицах его предшественников. Их портреты висели на стене и все их жизни, волшебство и мечтания теперь повиновались воле директора, а их величие, их значимость определялись мелочным вопросом местоположения. В своих самых смелых мечтах Альбус Дамблдор представлял, что его портрет повесят на уровне глаз.              Но даже это не конец его пути.              В конце концов он станет тенью среди теней, обязанный служить тому, хозяином чего он был одно короткое мгновение. Однажды у него не будет ни желаний, ни надежды, ни горячего шоколада. Однажды у него не будет ног, которые можно было бы бережно согревать долгими зимними ночами.              Однажды он даже не станет возражать.              Это знание было бременем, и лишь немногие могли нести его на плечах, ибо его природа сломала бы хребты большинству и сделало бы их существование бессмысленным раньше времени. Несомненно, это знание давало власть, но власть имела свою цену и приносила гораздо меньше удовлетворения, чем предполагали те, у кого её нет.              И всё же эти дети знали.              В тот момент, когда Альбус впервые их увидел, он почувствовал, что замок встречает их как дорогих и знакомых людей, но было что-то ещё… Что-то неправильное… Его пронзил укол скорби об их судьбе. Он видел тьму великого проклятия, окутавшего молодого человека, тьму знаний и магии вокруг девушки. Вокруг них обоих клубились серые тени их страданий и проблеск тускло-красной меди, говорившей об утрате близких.              Они лежали без сознания, худые, измученные, страдающие от жажды, которую не смогла бы утолить вся вода на земле. Он горевал и скорбел, потому что видел, что они отмечены печатью смерти.              А потом Гермиона открыла глаза, и среди тьмы ярко вспыхнул её разум – золотом острого клинка и перезвоном серебряных колокольчиков. Он не разгонял тени, а находил в них силу, становясь яростнее, сильнее, острее. О, видеть такую девушку: выкованную из света и тьмы, мужественно и невозмутимо встречающую все невзгоды и непобедимую в своей уязвимости, – было величайшим даром.              Восторг затмил его горе, которое было появилось вновь при виде сломленного мальчика, которого она назвала Гарри Поттером, но ослепительное сияние его любви и веры прогнало его тоску навсегда.              И Невилл – якорь, надёжно удерживающий их жизни, с которыми они уже были готовы попрощаться, непоколебимый, верный и реальный. Мало кому удавалось сохранять самого себя в этом мире недолговечных удовольствий и обманчивых иллюзий.              И Луна – девушка, лёгкая и парящая над ними, как певчая птичка, и всё же она добровольно заключила себя в клетку их опасного путешествия. Она не позволяла себе падать духом, несмотря на всю жестокость судьбы, что ей пришлось испытать. Альбус чувствовал в ней родственную душу, каждый её вздох давал ему надежду на будущее.              Четверо друзей, дети или древние старики (зависит от обстоятельств и точки зрения), напоминали ему многих других, бывших в этих залах, и всё же они были неповторимыми, уникальными. Возможно, они никогда по-настоящему не осознают своей силы… Каким же должен был быть их мир, чтобы породить такую силу! И всё же они посвятили свои жизни борьбе, которую считали необходимой.              И в том, как они воспринимали свои поражения, Альбус видел величайшую победу.              Четверо путешественников никогда бы не закончили свой жизненный путь, став портретами, озабоченными своим местом на стене. Они никогда не стали бы огнями, освещающими гобелен времён. Они стали бы нитями, вплетёнными в само время.              На дне кружки оставались последние капли шоколада. Альбус медленно потягивал его, смакуя сладкую горечь.              Директор чувствовал, как они собираются в Большом зале: его бывшие ученики и те, кто пришёл к нему от другого Дамблдора. И он тоже собрался с мыслями и приготовился присоединиться к ним.              Время пришло.

***

      Большой зал Хогвартса был огромен, и восьми человек было явно недостаточно, чтобы его заполнить. Но Альбус не стал бы тем, кто он есть, если бы опирался только на очевидные факты и не замечал, какое влияние оказывали несколько мужчин и женщин, собравшихся под волшебным потолком, подобно бурлящим потокам бушующего моря.              И только Гарри был спокоен. Только он рассматривал путешествие через портал обратно в свой мир как неизбежность, которая не стоила размышлений… Ведь альтернативы он не признавал. Остальные же метались между смирением и неверием, лихорадочно искали другие пути даже сейчас или морально готовились к тому, что должно было произойти.              Альбус вошёл в зал в сопровождении Минервы, которая уезжала на Рождество к семье, навещала детей и внуков и вернулась только этим утром. И пребывала в замешательстве из-за изменившейся ситуации.              – Ну, в самом деле, Альбус, – прошептала она неодобрительно. – Чем ты был занят? Я уехала всего на две недели, и вот что ждёт меня по возвращении?              Она обвела рукой Большой зал: металлическую арку, испещрённую рунами, которые должны были стабилизировать портал и сделать путешествие безопасным, и груду снаряжения, аккуратно разложенного на полу. Сириус и Лили потратили много времени за последние дни, собирая запасы для путешественников: еду, оружие, амулеты и артефакты. Альбус не сомневался, что каждый предмет был зачарован на сохранность.              Две компании друзей, столь разных по характеру и в то же время одинаково верных и преданных, были объединены общим делом, пусть и недолго. И за прошедшее время между ними завязались новые узы, которые связали их сердца нерушимыми нитями.              – Столько событий успело произойти с тех пор, как ты уехала, Минерва, – мягко ответил он. – Неожиданных событий. Некоторые из них удивили даже меня.              Минерва фыркнула и тихо произнесла:              – Ты проницательный старик, Альбус, так что я искренне сомневаюсь в этом.              Дамблдор вздохнул, но не стал её разубеждать. Уже много лет ходили легенды, повествующие о его всеведении, и его уверениям, что он тоже не может знать всего, больше никто не верил.              Да и что он мог рассказать ей о волнениях и потрясениях последних дней? О том невыносимо долгом часе, который он провёл с Гарри и Гермионой в тщательно защищённой комнате, просматривая в омуте памяти воспоминания, принадлежащие его другому «я»? О том, что он узнал о путешественниках, их доме и, самое главное, о самом себе?              – За последние недели мир определённо изменился больше, чем я ожидал, – безмятежно заметил он, как будто в этих изменениях не было ничего, что могло бы его поколебать.              – И ты не счёл нужным сообщить мне об этом, – раздражённо сказала она.              – Ах, дорогая Минерва, в нашем мире каждый день происходят неожиданные события. Я не хотел отвлекать тебя от заслуженного отдыха, тебе нужно было восстановить силы к началу нового семестра.              Но он промолчал, что основная причина заключалась в том, что она слишком хорошо его знала. Он боялся, что её проницательность может оказать нежелательное влияние в такой неопределенной ситуации, когда одно неверное движение с его стороны по отношению к юным путешественникам могло разрушить либо их будущее, либо их мир.              Минерва снова фыркнула, как будто чуяла его недомолвки. Но Дамблдор ей подмигнул и послал в её сторону лёгкий поток магии, который успокоил её и развеял подозрения, как и всегда.              Он делал так уже не раз, но сейчас ощутил укол беспокойства, тошнотворный укол сомнений, не оставлявших его с тех пор, как путешественники открыли ему воспоминания – правильно ли он поступал, используя свои силы таким образом?              Альбус использовал лишь крупицу своей магии на Минерве, и в его возрасте требовалось больше усилий, чтобы не подкреплять свои слова магией, чем наоборот, но всё же, правильно ли он поступал?              Ещё в юности, которая случилась с ним так давно, что теперь казалась заграницей, где он никогда не был, Альбус осознал, что он чуть было не натворил, на какую дорогу он ступил, ослеплённый глупой любовью. Воспоминания о той любви стали нечёткими от того, как часто он к ним возвращался. Такими же старыми и затёртыми, как вина и стыд, к которым привела его любовь. Тогда он начал опасаться и своей силы, и своего ума и превратил себя в их слугу вместо хозяина.              Дамблдор посвятил всего себя всеобщему благу, променял величие на тихое удовлетворение от того, что учил других быть великими. Променял блеск славы на эксцентричность, а благоговение – на мягкое отношение.              Это был неплохой обмен, а по прошествии десятилетий идея о нём самом и этой школе, связанных воедино и охраняющих сотни жизней, стала не столько необходимым ограничением, сколько ценным выбором.              Безмятежность, которую он ощущал, была результатом достойно прожитой жизни.              А потом в тумане омута воспоминаний он встретил своё второе «я». Этот человек был убеждён в своей правоте, он был настолько удовлетворён своими достижениями, что расстался с жизнью без малейшего сожаления. Этот человек видел ужас надвигающейся катастрофы и воспользовался ей как поводом, чтобы сменить роль надёжного хранителя на паука, плетущего паутину… Забирающего беспомощных детей, вверенных ему, и воспитывающего их жертвами.              – Меня должны убить вы, – говорил его двойник, тоже считающий, что служит всеобщему благу, Северусу Снейпу, человеку настолько мрачному и сломленному, что Альбус едва его узнал.              И Альбус почувствовал силу, заключённую в словах его альтер эго, волю, магию и груз общего прошлого, которое не оставило этому ожесточившемуся разбитому Снейпу выбора. Но ещё он видел, чего стоило Дамблдору причинить боль человеку, которого он учил и которому доверял. Но тот, другой директор, не позволял чувствам влиять на свои решения, даже когда видел, как путь к светлому будущему пролегает сквозь горе и страдания других людей. Он выбрал этот путь, потому что он вёл к победе.              – Значит, мальчик… мальчик должен умереть? – спросил другой Северус, слишком погрязший в своей несчастной любви и горьких сожалениях, чтобы увидеть, что скрывается в глазах его директора. Но Альбус видел всё: не только горечь и боль, но и твёрдую уверенность другого Дамблдора в том, что он всё делает правильно.              – И убить его должен сам Волан-де-Морт, Северус, – ответил этот старый хитрый безжалостный человек, и Альбус увидел, как в его глазах вспыхнул огонёк и не погас, но от него становилось ещё холоднее. – Это самое важное.              Минерва вздохнула, и Альбус с радостью вынырнул из воспоминаний.              – Они такие юные, – прошептала она.              Директор не был уверен, о ком именно она говорила: о Лили и её друзьях или о путешественниках, пришедших из другого мира. Для него все они были юными.              – Выбор, который мы делаем, говорит о нас больше, чем наш возраст, – произнёс он, вкладывая в свои слова смысл больший, чем она могла осознать.              Минерва посчитала это избитым выражением, покачала головой и терпеливо ответила:              – Да, Альбус, я знаю. Но как бы я хотела, чтобы для них был другой путь! Не должно на плечах детей лежать такое бремя!              Альбус посмотрел в её голубые глаза: её взгляд был мягким, таким, какой она позволяла видеть лишь немногим избранным, – а затем медленно обвёл взглядом остальных людей, собравшихся в Большом зале.              Сириус вместе с Невиллом проверял и сортировал разложенные перед ними припасы. Северус стоял так близко к Гермионе, насколько она позволяла, пока в последний раз проверяла портал и руны. Ремус был рядом с Луной и держал её за руку – легко, едва обхватывая её пальцы и всё же поддерживая её. Лили и Гарри стояли, глядя друг на друга, и вели молчаливый разговор обо всём, что они не могли выразить словами, в их глазах отражалась боль изумрудного цвета.              Альбус видел магию между ними: защита, и спасение, и заклятья крови, – и другие нити, связывающие их. Их было труднее распознать, но они были не менее волшебными: любовь, и забота, и общая боль.              И за всем этим он видел образы, которые подкидывал ему разум: наполовину воспоминания, наполовину истории и страхи… Сириус, ускользающий сквозь завесу во тьму. Невилл, возглавляющий армию студентов, которые через час уже умрут у него на глазах. Северус, умирающий на руках у Гермионы, и сама Гермиона, связанная, беспомощно смотрящая в лицо своего умирающего жениха.              Ремус, своим телом закрывающий Луну, который падает и больше никогда не сможет подняться, и лицо Луны, озарившееся надеждой, когда дверь в её камеру распахнулась от заклинаний Гарри Поттера, сошедшего с ума.              Лили, встретившаяся лицом к лицу с самим Волан-де-Мортом и ценой собственной жизни защитившая своего сына.              Гарри, обречённый снова и снова смотреть, как умирают другие люди, знающий, что его время ещё не пришло и начинающий жаждать, чтобы конец наступил скорее.              – Они не обязаны нести это бремя, – тихо сказал Альбус, и что-то в его голосе заставило Минерву внимательно посмотреть на него. – Они отвергли все варианты, которые мы им предлагали, и выбрали продолжить свой путь. И нам стоит принять их выбор.              – Но он всего лишь мальчик! – яростно возразила Минерва. – Да они все почти что дети!              Легко ей было судить, ведь не она провела с ними последние недели! Она не видела, как Луна и Невилл танцевали на Рождественском балу… Как Гермиона поила Гарри зельем, которое способно разрушить и более сильный разум, чем у него… Но вообще-то Альбус был благодарен за простоту её суждений, он был с ней абсолютно согласен: детей следует защищать от подобного, что бы ни стояло на кону.              На мгновение Альбус задумался, что Минерва из другого мира думала о поведении другого Альбуса Дамблдора и почему она не остановила его. Но, возможно, она доверяла своему директору так же сильно, как здешняя Минерва доверяла ему.              – Так и есть, – спокойно согласился он.              Он не добавил того, о чём подумал: «В каком-то смысле мы все навсегда остаёмся детьми».              Вместо этого он молча смотрел, как Гермиона и Северус провели последний осмотр портала и сочли его готовым к запуску. Он видел, как две компании друзей начали кружиться вокруг друг друга в долгом сложном танце заверений, прощаний и обещаний «до скорой встречи».              Северус взял Гермиону за плечи (это не было объятьем в полном смысле этого слова) и начал ей что-то говорить быстро и настойчиво. Она не кивнула в знак согласия, но и не замотала головой в отрицании. Она промолчала, но то, как она на него посмотрела – искренне и с надеждой – такого выражения Альбус у неё ещё не видел.              Сириус пожал Невиллу руку и чем-то рассмешил его, и тот вдруг обнял его изо всех сил. Ремус нерешительно отпустил руку Луны, затем достал из кармана фотографию: снимок всех восьмерых, который, если Альбус не ошибался, Драко сделал в канун Рождества. И хотя лицо Луны казалось таким же безмятежным и невозмутимым, как и всегда, она погладила глянцевую бумагу, пока аккуратно прятала фото в карман.              Лили притянула Гарри к себе, так близко, как только могла, и долго не отпускала его. Он не извивался и не протестовал, хотя его взгляд был устремлён вдаль, даже когда он обнял её в ответ. Наконец, она подняла руки к его лицу, обхватила его щеки и нежно поцеловала в лоб, прямо рядом со шрамом. Альбусу не нужно было уметь читать по губам, чтобы понять, что она ему сказала.              – Они так мало времени провели вмести и стали так близки… – заметила Минерва.              Альбус согласно хмыкнул.              Он тепло улыбнулся Невиллу, Гарри и Гермионе. Невилл улыбнулся в ответ, Гарри кивнул, а Гермиона приподняла бровь. Их прощание с ним не было ни тёплым, ни тягостным – формальным, вот подходящее слово. И хотя он не мог винить ребят в том, что они держались отстранённо, но чувствовал, как у него сжалось сердце: ему бы хотелось им нравиться.              Но затем Луна повернулась в их с Минервой сторону, посмотрела прямо на него и подмигнула. Альбус не смог сдержать широкой улыбки. Какой неожиданный союзник! Он поднял палочку к зачарованному потолку, и фениксы взмыли вверх, озаряя синеву неба своими широко распростёртыми крыльями.              – Нам остаётся лишь надеяться, что этого окажется достаточно, – пробормотал он себе под нос, и на душе у него сразу стало легче.              Но Минерва его услышала и с подозрением прищурила глаза.              – Альбус, ты о чём-то умалчиваешь, не так ли? Ты знаешь больше, чем рассказываешь, я вижу это по хитрому огоньку в твоих глазах.              Он хмыкнул и продолжил наблюдать за прощанием. Они стояли лицом друг к другу, две компании друзей: одни были готовы уйти и сражаться, другие – остаться и ждать.              – Не так уж много я знаю, Минерва, – охотно ответил он. – Лишь одно: ничто никогда не бывает таким однозначным, как мы думаем, и таким безнадёжным, как мы опасаемся.              Альбус действительно знал больше, чем остальные, но всё-таки не всё. И с тех пор, как он узнал правду, он не раз бессонными ночами задавался вопросом: правильно ли он поступает, сохранив эту тайну?              Но другой Альбус умер, сохранив эту единственную, последнюю истину, умер, как ящик Пандоры, раздав всю боль и утаив один маленький ослепляющий лучик надежды.              – Гарри не должен знать, до самого последнего момента, до тех пор, пока не будет необходимо, – сказал он отчаявшемуся Северусу Снейпу перед своей смертью. – А то разве хватит у него сил сделать то, что он должен сделать?              Альбус пересматривал это воспоминание и видел секреты другого, жестокого Альбуса, скрытые в его взгляде, и спрашивал себя: знал ли он правду? Правду о том, что его величайшее творение и его величайшая неудача – Гарри Поттер, не дрогнув, пойдёт на смерть, пока живы люди, которых он хочет защитить? О том, что, если дать Гарри достаточно времени, чтобы полностью смириться с неизбежностью своей смерти, то невыносимой для него станет не сама смерть, а дальнейшая жизнь?              Ибо это была правда, которую Альбус узнал, когда посмотрел в лицо своему двойнику, и это была правда, которую Луна рассказывала всем, кто внимательно слушал: Гарри умрёт, и он должен смириться со своей смертью.              Но если только он сам не выберет смерть, если в его жизни останется надежда, если у него будут причины продолжать жить, если они все не проваляться и дадут ему что-то, за что можно держаться, ради чего жить и чего желать…              Тогда ему не придётся оставаться мёртвым навсегда.              Он смотрел, как четверо храбрых мужчин и женщин проходят через портал, чтобы пересечь пустоту между мирами, как четверо храбрых мужчин и женщин отпускают их, несмотря на всё, чего они хотели и во что верили.              – Да, – прошептал Альбус. – Гарри Поттер ещё может всех нас удивить, Минерва. Надежда никогда не бывает напрасной.