Флорентийский синдром

Кирилл

      Он выжимал из «бэхи» все лошадиные силы по максимуму. Его подбрасывало на кочках, ямах и «лежачих полицейских», и он больно бился промежностью о сиденье. Матерился, притормаживал и разгонялся снова. На некоторых участках дороги он ехал почти под сотку и наверняка попадал в поле зрения камер. Штрафы не с чего было платить.       Но Кириллу было так всё равно.       Всё равно, куда он едет. Всё равно, какое тут установлено ограничение скорости. Всё равно, если он разобьётся.       А всё-таки... Хорошо будет, если он разобьётся.       Мобильник вновь разрывался от звонков. Ну почему именно сейчас? Почему батя просто не может отъебаться от него на один день? С чего бы вдруг он вообще стал ему трезвонить без продыху? Вспомнил о своей родительской обязанности? Что ж, старик опоздал. Он уже успел повзрослеть без него.       Кирилл остановился перед светофором, схватил сотовый. Палец уже нацелился на кнопку с красной трубкой, но застыл.

Малая

      На экране подсвечивалась смешная фотка Евы. Она угрожала убить его, если ещё хоть раз увидит эту картинку. Говорила, что она на ней какая-то толстая и вообще несуразная. А ещё что он не имеет права собирать её фотографии без письменного разрешения.       Кирилл принял вызов.       — Алё?       — Привет! — поздоровался звонкий бодрый голос. — Ты за рулём?       Красный световой сигнал сменился зелёным. Кирилл прижал телефон к уху плечом, и «бэха», едва тронувшись, резко рванула вперёд. Через несколько секунд другие машины остались далеко позади.       — Да, — буркнул Кирилл, давя на педаль газа. — Чё хотела?       Ева на секунду потерялась. Что? Малышка отвыкла от грубости? Наверное, стоит напомнить всем вокруг, какой он на самом деле.       — Ну... — замялась Ева. — Я думала, ты заберёшь меня.       — Откуда?       — С танцев.       Блядь. Сегодня же среда. Сука.       Почему, ну почему именно сейчас?       — Так ты приедешь? — осторожно произнесла Ева.       Подумав пару секунд, он вздохнул, потёр левой рукой лоб и сказал:       — Если подождёшь. Я далеко.       — Хорошо, — ответила она. — Я подожду.       Кирилл бросил трубку и вылетел со второстепенной дороги, не притормозив. Вслед ему недовольно заголосил хор автомобильных гудков. Плевать. Пусть в него наконец кто-нибудь въедет. Ну пожалуйста.       Кирилл круто вывернул руль и погнал «бэху» в сторону центра.

***

      Каждый раз садясь в его машину, Ева от души хлопала дверью, начиная трещать о том, что произошло с ней за день. Сегодня она так не сделала. Заползла, как мышка, и тихонько прикрыла за собой дверцу. Молча. Только сказала:       — Привет.       — Здоро́во, — ответил он, переключив передачу.       Радио разбавляло напряжение, повисшее в салоне — но только чуть-чуть. Ева смотрела на вечерний город в окно. Кирилл, отвлекаясь от дороги, смотрел на неё. И постепенно находил в её силуэте и кукольном профиле части, черты и особенности, в которые, наверное, мог бы влюбиться.       — Слышь, малая, ты это… извини, что наехал, — сказал он, делая над собой небольшое усилие. — День сегодня какой-то ебаный.       Он точно не знал, какие струны её души надо задеть, чтобы лёд оттаял, но выбор вслепую оказался верным. Ева повернулась к нему, и улыбка озарила её маленькое девичье лицо — открытая, добрая и слегка азартная.       Пришлось подкрутить громкость радио, чтобы слышать то, что Ева начала рассказывать о школе, танцевальном кружке, новом парне Алёны и других непонятных вещах. Натянутая между ними струна беззвучно лопнула, будто её и не было.       — У тебя ещё не прошли синяки, — сказала Ева.       И, наверное, впервые в жизни Кирилл расшифровал трепетную нежность в её голосе. Приятную нежность, от которой волосы на руках вставали дыбом.       — Не боись, на мне как на собаке заживает, — отмахнулся он.       Они мчались против ветра, и по лобовому стеклу лениво расползались редкие капли дождя. Мимо проносились «Пятёрочки» и «Магниты», пивнухи и газетные киоски, огромные панорамные витрины с манекенами в неоправданно дорогих шмотках и местные точки торговли ширпотребом с уродливыми броскими вывесками. Контрасты родного города сейчас как-то особенно резонировали в душе. Кирилл никогда не замечал, что расточительство и черта бедности — соседи по улице, невиданное бабло уживается с прожиточным минимумом, а приземистые «лады» спокойно стоят в одной полосе с блестящими «меринами». И всё это он впитывал на протяжении восемнадцати с лишним лет, не наблюдая никакой проблемы.       Потом они попали в пробку, и «бэхе» стало тесно в металлической толкучке. Сантиметр за сантиметром она катилась к заветному светофору, рычала, скрипела и фыркала от беспрерывного цикла торможений и троганий. Малышка тоже устала — Кирилл это чувствовал.       Средняя скорость упала до двадцати километров в час, и к нему вернулось внутреннее напряжение. Причину он не знал, да и знать не хотел. Просто что-то предчувствовал. Что-то мерзкое и склизкое, как жирная болотная жаба.       — Можно вопрос? — Ева повернулась к нему вполоборота.       — Уже задала, — ответил он как можно легкомысленнее, хотя у самого поджилки тряслись. — Ну, валяй.       — У тебя девушка появилась?       Он чересчур резко надавил на тормоз, в последний момент успев дожать сцепление. «Бэха» предупредительно дёрнулась и заворчала: сделаешь так ещё раз, и я заглохну.       — Чё? С чего ты взяла?       — Ведёшь себя странно, — сказала Ева.       Она устроила локоть под наполовину спущенным стеклом, через которое в салон врывались ледяные порывы ветра. Кирилл не глядя порылся в подстаканнике и среди смятых салфеток нашёл электронку. Затянулся, выдохнул пар в окно и сказал:       — Нормально я себя веду.       Ева хмыкнула.       — Пилит тебя, наверное?       — Да никто меня не пилит! — он против воли повысил голос. — Нету у меня никого!       — А жаль.       Он посмотрел на неё.       — Почему?       — Тогда я могла бы получить ответ на один свой вопрос.       Они наконец-то вырвались из пробки, и машина рванула вперёд в привычном темпе.       — Какой ещё вопрос, бля?       Ева не отвечала, и его всё это начало конкретно напрягать. Он ненавидел, когда говорили загадками, расплывчатыми полунамёками, многозначительными интонациями. Он не нанимался решать бабские головоломки, которые по итогу ведут к тому, что он полный осёл.       — Слышь, малая, ты не нарывайся, а? День сегодня хуёвый, не делай его хуже.       Ева вздохнула с раздражением:       — Какой же ты… — и не закончила фразу.       — Ну? — настаивал он. — Какой, бля? Тупой? Конченый?       Незаметно для самого себя Кирилл заставляя «бэху» набирать скорость, с которой становилось всё труднее управляться на оживлённой дороге.       — Говори, бля!       — Ты дурачок.       Ну ёбаный в рот…       Он хотел было начать выстраивать гневную тираду, сдобренную самыми изобретательными ругательствами, но Ева объяснилась сама:       — Если бы у тебя кто-то был, я бы наконец поняла причину, по которой мы ещё не встречаемся!       Он молчал, резко маневрируя между чужими автомобилями. Их заносило то вправо, то влево.       — Ну а если ты не врёшь и у тебя правда нет девушки, то я не понимаю… — сказала она. — Давно не понимаю.       Он был сбит с толку. Девушка? Ева — его девушка? Чё за бредни вообще?       — Почему ты щас об этом завела? — спросил он несколько неуклюже, скорее смущённо, чем агрессивно.       — Ты мне… небезразличен.       Он не знал, что надо сказать в ответ. Он смотрел вперёд, на дорогу, и ничего не видел. Нажимал на педали механически, не осознавая, насколько опасно водит.       — Киря?       — Я, бля… Да хуй знает, — проронил он, растерявшись. — Ты мне… ну, как сестра, что ли.       — Сестра?!       — Ну бля, я бы не смог… не смог бы, бля, спать со своей сестрой, поняла?       Ева фыркнула и скрестила руки на груди, коснувшись серебряного кулона на шее.       — Всё ясно, — злобно выговорила она. — А может, ты гей?       Он не сказал ни слова. Взвизгнули тормоза, и «бэха», трясясь, съехала на обочину, колёсами поднимая серо-коричневые облака пыли. Остановив машину, Кирилл рванул ручник с такой силой, которую к нему, он знал, применять нельзя.       — Киря… — испуганно зашептала Ева. — Извини, я не хотела. На меня что-то нашло, и…       Он не стал слушать её лепет. Грубовато схватил за чёрные, как копоть, волосы и поцеловал с такой прытью, которая сразу же вызвала закономерную реакцию внизу живота. Даже чересчур интенсивную и бурную. Словно ему снова тринадцать и он впервые в жизни целует девчонку под подъездным фонарём у её дома.       Ева, сначала застыв, быстро переняла часть инициативы: ответила взаимностью, придвинулась ближе и приоткрыла рот, впуская внутрь чужой язык, обхватывая его мягкими губами.       Потом Кирилл немного отстранился и спросил:       — И чё, по-твоему, гей бы так сделал?       Ева глядела на него во все глаза — удивлённая, смешная, потерявшая дар речи. Вот щас бы с неё фотку — со свету сживёт за такое.       Ева лишь помотала головой, не в силах промолвить ни слова.       — Ну и всё, бля.       От такого ответа у неё неожиданно прорезался голос.       — В смысле «и всё, бля»? Мы теперь встречаемся? Или... или что?       — А чё, непонятно?       — Нет, не понятно! — Ева, покраснев, отвернулась. — Какой же ты иногда невыносимый!       Кирилл со вздохом закатил глаза, положил ладонь на её хрупкое плечо и спросил:       — Малая, будешь моей девушкой?       Она взмахнула копной чёрных волос, пронзила его взглядом — острым, как кинжал. А потом вдруг расплылась в детской улыбке и, пища, бросилась ему на шею.       — Конечно, буду!       Крепко обняла и поцеловала в щёку, как бы закрепив за собой право делать так всякий раз, когда ей этого захочется. Он крепко держал Еву за талию, вдыхая запах её волос, духов и лаймовой жвачки.       Она права. Это будет правильно. Так и должно быть.       — Лады, малышка, — сказал он, — поехали уже. Мама волноваться будет.       Как ни в чём не бывало Кирилл снял «бэху» с ручника и выехал обратно на дорогу. Смятение исчезло, буря успокоилась. Кровь, обильно прилившая к члену, говорила ему о многом.       Почти обо всём.

***

      Несколько минут он безуспешно долбился в дверь собственного дома.       — Ты чё, бля, оглох? — пробубнил Кирилл себе под нос. — Открывай!       Он постучался ещё раз, громче и настойчивее. У бати же выходной, должен быть дома.       Дверь никто не открывал.       — Да ёбта!       Кирилл вывернул набедренную сумку наизнанку, чтобы отыскать ключи.       Не успел он войти в квартиру, как резкий запах дрянной алкашки ударил в нос. Внутри было тихо. Даже слишком. Ни привычных репортажей по телеку, ни пиздежа по радио. Только сверчки трещали на балконе.       Кирилл заглянул в зал из прихожей. Воняло явно оттуда.       Он высунул голову в проём между комнатами и, повысив голос, спросил о том, что не требовало подтверждения:       — Ты опять набухался?       Никто не ответил. На полу, неподалёку от скромно накрытого стола (водка, чёрный хлеб и нарезанный дольками лимон) батя раскинулся лицом вниз. Кирилл прошёл в зал прямо в обуви, обогнул кофейный столик и пихнул отца носком кроссовки, словно старого пса.       — Вставай! Ну же!       Он наклонился, прислушался. И ничего не услышал. Ничего, кроме стрекотания сверчков на балконе. Дыхания не было.       Кирилл сел на колени, ухватил батю за майку и встряхнул.       — Пап?       Никакого ответа.       — Пап! Папа!       Кирилл не без труда перевернул его. Легонько шлёпнул по щеке. Раз, другой, третий.       Ноль реакции.       — Вставай, блядь! Вставай!       Его тихонько потрясывало от страха и неуместного смеха. Какая же невероятная по своей тупизне смерть: нелепая и уёбищная. Ну, собаке — собачья, да?       Когда Кирилл, уже потеряв надежду, ударил отца в полную силу, тот вдруг ожил и с трудом разлепил веки.       — А-а? Хто-о? — замычал он.       — Конь в пальто! — заорал Кирилл. — Вставай, полудурок сраный!       Он никогда бы не назвал отца полудурком, а уж тем более сраным, но от волнения язык развязался сам собой. Чего уж там, этот трухлявый вонючий пень заслужил выражений похуже.       — Ты кто? — заплетаясь, выговорил батя.       Вылитая сова из зоопарка: мутная пелена застилает глаза, рот полуоткрыт, и из него жутко несёт перегаром. Пьяный в стельку филин.       — Кто-о? — повторил батя как бы для себя, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Хуй в манто, — скривился Кирилл. — Пошли.       Чтобы уложить отца, потребовалось минут десять, не меньше. Он нёс какую-то околесицу, сопротивлялся и даже пытался дотянуться до непочатого шкалика водки. Кирилл без церемоний тяпнул его по руке, напряг все силы и отправил отцовскую неповоротливую тушу откисать на задрипанном диване.       Снова приняв горизонтальное положение, батя сразу же уснул и громко, решительно захрапел.       Жалкое зрелище. Свинья, нажравшаяся грязи, спит в своём загоне пузом кверху. Отвратительно, блядь.       — Ты чё мне звонил-то? — спросил Кирилл как бы для себя, ни к кому конкретно не обращаясь.       Он недолго разглядывал эту картину. Уже через несколько минут он, по-турецки рассевшись на своей шконке, прихлёбывал дешёвую водку из вскрытого шкалика.       Без спрайта или апельсинового сока совсем не то. Резкий вкус драл горло, и от него на глазах выступали крупные слёзы. Или не от него.       Кирилл запрокинул голову, уставился в потолок и подождал несколько секунд.       Это чтобы слёзы назад ушли, не пролившись.