Флорентийский синдром

Макс

      Наверное, алкоголь совсем усыпил его инстинкт самосохранения. А может, тому виной эйфория от чудесного свидания и вкус чужих горячих губ, резко отпечатавшийся в памяти. В любом случае — всё, что случилось с Максом дома, было сродни предательскому удару в спину.       И как он только посмел надеяться на лучшее? Почему был уверен, что, как и обычно, его просто проводят осуждающим взглядом и оставят в покое?       — Подойди сюда, — приказал отец, не утруждая себя приветствием.       Макс, успевший снять только правый ботинок, бросил расшнуровывать левый и послушно подошёл. Не артачился, не задавал вопросов и больше не умничал, пытаясь переиграть отца. А что ещё оставалось? Он не хотел ругаться.       Только не сейчас, когда колени ещё приятно подрагивали. Когда хотелось только одного — побыстрее улечься и, засыпая, вновь мысленно вернуться к Илье.       Отец стоял, скрестив руки на груди. Губы смяты в тонкую полоску, под глазами набрякли синевато-коричневые мешки — следы изнурительной работы в ночь. Почему-то тогда они сильно врезались Максу в память.       — Дыхни, — сказал отец.       — Что?       Макс взглянул на него и, обжёгшись, едва не отстранился. Словно в ответ смотрела глыба льда — большая, неподвижная и очень опасная.       — Дыхни, я сказал, — повторил отец жёстче.       — Ты сейчас серьёзно?       Вместо ответа он схватил Макса за футболку повыше локтя и с лёгкостью притянул к себе, как тряпичную куклу. Слишком неожиданно, чтобы Макс успел сориентироваться и оказать сопротивление.       — Так и знал, — процедил отец сквозь зубы, не отпуская рукав Макса.       Больше он ничего не сказал.       Лицо отца исказила презрительная ухмылка. В целом привычная — та самая, из разряда «Я же говорил». Из разряда «Посмотрите, кем растёт мой сын». Из разряда «Ну что ты как баба, в конце концов».       Проглотив унижение, Макс наконец снова обрёл способность двигаться и попытался вырвать руку из отцовской хватки, но тот сжал пальцы сильнее прежнего. Ещё пару мгновений они смотрели друг другу в глаза, пока Макс стремительно терял уверенность под натиском чужой ярости.       А потом отец молча потащил его прочь из коридора, прямо в одном ботинке.       — Что ты делаешь? — из груди вместо крика вырвался лишь задушенный писк. — Папа, что ты…       — Помолчи, дрянь! — рявкнул отец, оттаскивая Макса в его комнату. — Подумай над своим поведением, завтра расскажешь.       Где-то внизу зашуршали быстрые кошачьи лапы — это испуганная Ириска, пригибаясь к полу, убежала на кухню.       — Я не буду! — запротестовал Макс уже громче, толком не зная, что говорить. — Не хочу!       Шокированный, он рванулся в сторону, пытаясь вывернуться из захвата и сбежать или хотя бы повалить себя вместе с отцом на пол, но он, взрослый мужчина, предсказуемо оказался сильнее. Странно, правда, было проверять это на себе.       Несмотря на сопротивление, отец втащил Макса в его же комнату, отшвырнул подальше, словно надоевшую игрушку в шкаф, и с грохотом захлопнул дверь. В замке заворочалась задвижка, и, обернувшись ко входу, Макс запоздало понял: отец остался снаружи, в коридоре.       — Что ты делаешь? — как можно более невозмутимо спросил он, подойдя к двери. — Па-ап?       Ответа не последовало. Слышно было только возню где-то на другом конце квартиры — то ли в зале, то ли на балконе.       Макс тупо пялился на дверную ручку, будто увидел её впервые.       Судя по звукам, отец запер его и ушёл. Но ведь это почти смешно! Какой смысл? В любую секунду он может потянуться к ручке, повернуть её, распахнуть дверь. И всё — вперёд, на свободу.       Однако покидать своё смехотворное узилище Макс не спешил — решил немного выждать. Уселся на пол возле кровати и глядел в стену до тех пор, пока рядом не послышалось странное металлическое звяканье, которое в один момент превратилось в оглушительный рёв… отцовской дрели!       — Папа!       Макс вскочил с места, безуспешно подёргал ручку и наконец требовательно замолотил по дереву. От сюрреализма всей ситуации и ещё не до конца выветрившегося алкоголя голова совсем пошла кругом.       Макс рухнул на пол, привалился к стене и закрыл уши, спасая их от непрерывного визга дрели. Это неправда. Неправда! Какой-то гротескный сон, уродливый кошмар. С ним этого не происходит!       Несмотря на подпрыгивающее к горлу сердце, Максу не составило труда догадаться, что происходит. Его просто заперли. В его собственной комнате.       Его же собственный отец.       — Папа! — ещё раз позвал его Макс, когда наконец наступила долгожданная тишина.       — Это пойдёт тебе на пользу, — ответил отец.       — Вот это? Мы точно об одном и том же говорим?       — Не дерзи, — сказал отец и повторил как в бреду: — Это пойдёт тебе на пользу.       Минуту Макс молчал, лихорадочно выдумывая хоть что-нибудь — что угодно, — что помогло бы помочь ему выбраться.       Отец оставался на прежнем месте: Макс слышал его тяжёлое дыхание за дверью. В воздухе на удивление приятно пахло древесной стружкой.       — Я хочу в туалет, — сказал Макс, не сумев придумать ничего лучше.       — Потерпишь до утра, — возразил отец.       — Пожалуйста, пап, — Макс едва мог говорить. — Дай мне сходить в туалет, и мы спокойно обо всём поговорим. Ладно?       Естественно, он врал. Ни о каком спокойном разговоре он и не думал. Если отец приоткроет дверь, хотя бы чуть-чуть, даже на пару сантиметров, тогда Макс навалится на неё всем телом, распахнет, оттолкнёт отца, рванётся к выходу и…       С той стороны послышались только удаляющиеся шаркающие шаги.       — Стой! — воскликнул Макс неожиданно громко. — Мне очень надо! Подожди!       Вновь воцарилась тишина. Отец остановился где-то неподалёку, в коридоре. Макс мог видеть его, словно между ними не было никаких преград: нездорового цвета мешки под глазами, опущенные плечи, презрительный оскал. И пустой взгляд из разряда «Посмотрите, кем растёт мой сын».       Из разряда «Посмотрите, на что я готов ради него».       — Скажи мне честно, — тихо и устало, но очень отчётливо произнёс отец. — Ты пидор?       У Макса затряслись колени. Дезориентированный, плохо соображающий, он прислонился к двери, чтобы не опрокинуться набок. Забегал глазами по своей комнате, сглотнул и начал задыхаться.       Этого не может быть. Да? Да ведь?       — Что? — слабеющим голосом спросил Макс. — Ты о ч-чём?       Отец в один шаг преодолел расстояние, на которое удалился, и с размаху ударил кулаком в дверь, заставив дерево затрещать, а Макса отшатнуться вглубь своей клетки, поближе к кровати.       — Ты прекрасно знаешь, о чём я! — зарычал отец. — Какой нормальный мужик будет такое носить? Или рисовать, вместо того, чтоб учиться или хотя бы заниматься спортом, а? Скажи мне честно, сынок. Ты пидор, да?       Дрожа уже всем телом, Макс еле-еле заставил себя говорить:       — Нет, пап.       Отец его, наверное, даже не услышал и продолжил тем же ядовитым тоном:       — А этот твой дружок на «ауди»? Сколько ему лет, а? Ну сколько? Он тебя трогал, скажи, он тебя трогал? Я заявление в полицию напишу, слышишь? Ты слышишь меня?!       Макс, красный от макушки до подбородка, обнял колени руками. Потёрся бледным лицом о штанины. Уткнулся носом в согнутые ноги.       — Ну чего ты молчишь, сын? Стыдно?       Макс молчал.       «Стыдно. Очень. За то, какой у меня отец».       — Говори! — вдруг взорвался тот, как будто услышал мысли сына.       И Максу пришлось ответить:       — Я встречаюсь с девочкой, пап.       И даже придумал, что будет говорить дальше: очень быстро сообразил, как они познакомились, как дружили полтора года, прежде чем впервые взяться за руки, как пообещали поступать в один вуз, чтобы быть вместе. За долю секунды Макс выдумал цвет её волос и глаз, увидел перед собой её несуществующее симпатичное лицо, услышал её вымышленный голос.       Но отец вдруг успокоился и не стал расспрашивать дальше. Тяжко вздохнул, выждал несколько мгновений и просто ушёл в другую комнату.       Там включился телевизор. Бодрый спортивный комментатор в подробностях описывал чей-то удачный пас.       Макс так и сидел, обхватив себя руками, пока тело совсем не одеревенело. А когда боль стала невыносимой, он всё-таки отмер: встал, на ватных ногах подошёл к двери и присмотрелся к щели между косяком и панелью. В ней холодным серебром блеснул металл.       Опустошённый, Макс наконец снял ботинок и переоделся в домашнее. Потом лёг под одеяло, накрылся им с головой, зажмурил глаза и принялся ждать начала нового дня.

***

      До утра, пересматривая фрагменты разнообразных по своему содержанию кошмаров, Макс не умер, как отчаянно желал того ночью. Сон, наполненный отрывками недавнего разговора с отцом, тревожными фантомами встреч с Евой, Ильёй и Кириллом, не продлился и четырёх часов.       Ровно в шесть в куртке зазвенел будильник. Макс уже не спал, наблюдая за неспешным передвижением стрелок на настенных часах.       В эту же минуту дверь комнаты распахнулась. Отец не зашёл внутрь, не пожелал доброго утра и не пригласил завтракать. Иначе Макс был бы почти уверен, что всё-таки не заметил, как умер во сне.       Естественно, отец молчал как партизан, и Макса это вполне устраивало.       С ним — подумать только, запершим его на замок прошлой ночью — Макс не обмолвился и словом, а по квартире перемещался со скоростью мячика, отскакивающего от стен. Из комнаты — пулей в ванную, оттуда — обратно к себе, стараясь двигаться быстрее и прижиматься к стене как можно ближе.       Мельком он рассмотрел вчерашнее отцовское творение: блестящие петли с пустыми проушинами, уродливо врезанные в светлое дерево. На них отец и вешал замок, словно запирая неотёсанный сарай с деревенским скотом.       Смесь обиды и отвращения подкатила к горлу. Нахмурившись, Макс скрылся в проёме.       Дверь он оставил открытой. По-другому теперь было страшно.       Уже в шесть двадцать с небольшим Макс обулся, найдя второй ботинок, натянул куртку и ушёл в школу. Отец тогда сидел на кухне, скребя вилкой по тарелке.       Только отойдя от дома на приличное расстояние, Макс наконец расслабился и почти сразу ощутил разъедающий голод. Пришлось несколько изменить обычный маршрут, чтобы заскочить в ближайшую круглосутку и усмирить бунтующий желудок сырной булкой.       Макс не знал, о чём думать, поэтому просто глядел по сторонам, пока ноги сами вышагивали по знакомым улицам и несли его в школу. Сунув озябшую руку в карман куртки, он почти с удивлением обнаружил там телефон.       Странно, что отец не отобрал его.       Страх свернулся тугим узлом чуть выше пупка, когда Макс представил, как тот наобум открывает все приложения, читает многочисленные смски и сообщения в мессенджерах, листает фотки в галерее и просматривает историю в браузере. И ведь вполне вероятный сценарий. А пароль на экране блокировки он мог и подгадать.       С другой стороны, тогда отец бы точно не оставил ему право дальше пользоваться гаджетом. Забрал бы, отформатировал бы карту памяти. Ну, или просто показательно разбил бы об стену — в качестве устрашения. Оказывается, он так умеет.       К счастью, телефон выглядел нетронутым.       Макс набрал пароль и пробежался взглядом по свежим уведомлениям: списания с карты (осталось четыреста тридцать рублей); несколько бесполезных писем от hh.ru, рассылаемых ещё с тех времён, когда он искал работу; новые публикации людей, от которых стоило бы уже отписаться… И под всем этим — какое-то невообразимое количество сообщений от Евы.       С чего это вдруг?       Уже через пару минут, дожидаясь зелёного света на пешеходном переходе и просматривая текст через уведомления, Макс понял: что-то произошло. Что-то ужасное и непоправимое.       Он тапнул иконку диалога и начал читать с начала.

***

      К тому моменту, когда он узнал всё из коротких, словно удары ножом, сообщений и голосовых, надиктованных зарёванным голосом Евы, шёл уже второй урок. Он читал и слушал, пока шёл в школу, пока ожидал первый урок в коридоре возле кабинета химии, пока сидел за партой, пряча телефон за пеналом. Читал, слушал и не мог поверить.       Ева в подробностях рассказала всё от и до: и про странную квартиру в Л., и про выпивку, и про наркотики, и про неадекватное поведение Кирилла. Про то, как вернулась домой и разревелась, словно первоклашка — ну, так, когда не можешь остановиться или внятно объяснить маме, что произошло, а слёзы льются из тебя рекой без остановки. Как потом лежала без сна всю ночь и как решила всё-таки не пойти сегодня на занятия, потому что уже не вывозит.       Не всегда получалось читать без лишнего внимания. Химичка просекла схему буквально через несколько минут и заставила убрать телефон. Максу пришлось до конца урока сидеть как на иголках, сгорая от нетерпения узнать конец истории и настрочить хотя бы короткое сообщение, пока заряд не ушёл в ноль.       А когда Макс наконец пролистал диалог до конца и настроился на более-менее связный ответ, его старенький телефон, ночь пролежавший в куртке, моргнул на прощание известной маркой и отрубился.       — Вот блин.       — Абрамов! — недовольно сказал учитель истории, оторвавшись от объяснения материала. — Что ты там делаешь?       — Ничего, — смущённо ответил он, опуская глаза. — Извините.       Весь остальной день он провёл в поисках зарядки для своей модели и мучительных раздумьях. Как на зло, зарядника у тех одноклассников, которых он осмеливался спросить, не было. А с мыслями всё оказалось ещё сложнее. В голову лезло что ни попадя, как при горячке: и переживания за подругу или ссору с отцом, и неожиданно яркие воспоминания о клубе-баре с неоновыми вывесками, и режущие мысли о Кирилле.       И вся эта разноцветная мешанина перекатывалась в мозгах, как мокрый ком одежды в барабане стиральной машины. Вертелось, кружилось, наслаивалось друг на друга, пока не слилось в единый поток перманентной тревоги.       Как помочь Еве, не навредив ещё больше? Что он скажет отцу, если тот будет спрашивать? Когда уместно связаться с Ильёй и значит ли что-то серьёзное их последняя встреча? Это было… свидание? Точно? Интересно, а что он сейчас делает? Думает ли он о Максе?       И почему Кирилл… — тут Макс осёкся, кусая губы. — Почему он делает всем больно?       Так Макс и просидел вплоть до девятого урока, с отсутствующим видом рассматривая неживописные виды за окнами кабинетов. Учителя его сегодня особо не трогали, возможно, делая скидку на рассеянность, которая стала привычной, как только он устроился подрабатывать официантом.       После физики Макс планировал просто пойти домой, сесть у розетки с постепенно нагревающимся смартфоном и написать Еве ответные сообщения. Возможно, он даже позвонит, если удостоверится, что подруга уже не спит. Возможно, она будет не против, если он придёт в гости.       Возможно…       Погружённый в себя до максимума, он не заметил парня, который быстрым шагом подошёл к его парте. Среагировал только на голос, заострённым лезвием пробившийся сквозь мутную пелену своих мыслей.       — Эу, поговорить надо.       Макс не поверил своим ушам, но тело не могло его обмануть. Дышать через нос стало в разы сложнее, будто из кабинета физики невидимым насосом враз выкачали большую часть воздуха. В груди до предела сжалась тугая пружина, готовая в любой момент выстрелить прямо в сердце.       Макс медленно поднял голову.       Перед его партой, рассовав руки по карманам мастерки, стоял Кирилл.