Ужасающий

      Съемки очередного испытания в богом забытой деревне, названия которой ни на одной карте не найти, как ни старайся. Вот уж занесла нелегкая. Илья, выйдя из машины, удивляется, как про них местные вообще прознали? В округе хорошо если домов двадцать насчитается, а то гляди, и того меньше. Тут и связи-то толком нет. Небось, деревенские всей толпой по субботам у телека в самой богатой избе собираются. К слову, оную издалека видать. Единственная, промеж покосившихся просевших карликов, на два этажа над землей возвышается, с чердаком и черепичной крышей. Когда остальные, как трусливые зайки в ее тени таятся.       Илья бодро шагает вдоль грунтовой дороги, про себя взывает к высшим силам о том, чтобы задание не было связано со смертями. Как же он от этого устал. Ну, разочек-то должно повезти? Одна лишь мысль успокаивает — среди экстрасенсов будет Влад. Хоть какая-то отрада. С ним любая чернуха кажется не такой беспросветной.       Селение встречает дорогих столичных гостей радушно — похоронами. Процессия в самом разгаре: четыре коренастых мужика на плечах гроб красный несут, позади них вереница скорбящих тянется, в одном из двориков длинные столы педантично выстроены буквой П, около которых снуют взад-вперед женщины, отгоняя от поминального обеда назойливых мух и других насекомых.       Впрочем, съемочную группу это никоим образом не трогает, они сворачивают с основной дороги и оказываются у деревянной калитки, болтающейся на честном слове. Хозяева — семья из пяти человек — суетятся, зайти приглашают. Затем с неподдельным ужасом в глазах на камеру страшные вещи про свой дом рассказывают. Мол, жутко им в нем находиться. Говорят, призраками населен, они их чувствуют, слышат. А по ночам, вообще, внутри не могут ни спать, ни даже бодрствовать. Скрипы, голоса мешают, шорохи, свет сам по себе включается, во входные двери постоянно кто-то стучится, ломится, а как открывают — никого. Скотина дохнуть стала, дети и взрослые без видимых причин болеть часто начали. И длинные тени по стенам перемещаются, будто не они здесь лишние.       Илья внимательно слушает, сопереживает, а про себя думает, что все по классике — типичный нехороший дом. Небось проклятие, по-другому просто не бывает. Мысленно улыбается — слава богу, что не личная трагедия летального характера, и на том спасибо. Краем уха слышит, как герои испытания говорят уж совсем о диковинных вещах, мол, на днях в поселении видели корову на дереве. Илья теряется, потому что не знает, как реагировать на подобное. Видит, что деревенские с серьезными одухотворенными лицами стоят. Неужто верят в сказанное? Сами-то не видели, одни лишь слухи: где соседка соседки рассказала о случившемся зятю кума своего.       И вот, появляется первый экстрасенс — питерская ведьма Виктория Райдос. Внемлет ведущему, окидывает присутствующих пронзительным строгим взглядом. По обыкновению, достает книгу мертвых, свечи, черным воском на пустые страницы капает. Затем, всю подноготную семьи, что позвала на помощь экстрасенсов, рассказывает. Просит пустить в дом, те между собой украдкой переглядываются — кивают. Илья заходит внутрь последним, обращает внимание на небольшую пристройку слева: крыша разобрана, дверь нараспашку, и рамы оконные все сняты. Странно это.       Как и предполагалось, Виктория в бедах людей видит и винит во всем проклятие. Которое в сердцах было кем-то там наслано давным-давно. И ежели его не снять, худо будет. Один за другим уйдут, раньше положенного в землю лягут. Кошмар в глазах наблюдателей ни с чем не сравнить. Сердце Ларионова неприятно сжимается, но он не подает вида. С Викторией они прощаются, лишь договариваются встретиться позже вечером на консилиуме.       Между тем усопшего, что несли на кладбище — закопали. Теперь местные рассаживаются за стол, принимаются поминать ушедшего. С постными лицами стучат по тарелкам ложками, и обильно водкой горе от утраты заливают. А у съемочной группы перерыв. Занять себя можно лишь пустыми разговорами, из-за чего время непозволительно медленно ползет. Жара невыносимая, есть вообще не хочется, только пить. Илья направляется за спасительной живительной водой, но его перехватывают деревенские, что в мгновение ока из-за обеденных столов повыскакивали. Восторгаются и расспрашивают, что ж такого уже экстрасенсы увидеть успели, фокусы показать просят. Илья вежливо им отказывает, но кажется, селяне не слишком расстраиваются, спрашивают разрешения сфотографироваться. Ларионов соглашается.       Наконец-то перерыв заканчивается и на захламленном дворе Лина Джебисашвили появляется. Она тепло улыбается Илье, он отвечает ей взаимностью, дальше ясновидящая принимается за работу. Как это обычно бывает, доводит присутствующих до слез, сама рыдает в три ручья, за всех родственников рассказывает: что было, как есть, и как будет, если ее послушают. На могилки к почившим, говорит, сходить надо, вспомнить, цветов принести, отпустить. А то они сами покойников мыслями на бренной земле держат, из-за того, что прощаться не хотят, потому в доме всякая чертовщина и происходит. После очень долго обнимаются, обмениваются личными секретами, снова слезами обливаются. Из всего сказанного Илья вновь фразу про корову выхватывает. Так и норовит закатить глаза, но сдерживается, усмехается.       Тем временем вечереет, небо фиолетово-алым затягивается до самого горизонта. Прохладней не становится, напротив еще более душно. Дышать нечем, голова тяжелая, в ушах звенит, а перед глазами все расплывается. Отдохнуть бы. Но решения принимаются другими людьми, и те дают команду продолжать. — Здравствуйте.       Знакомый голос выдергивает Илью из легкой задумчивости. Азартный блеск карих глаз напротив радостным трепетом отзывается внутри, разливает приятное тепло в душе, а учитывая погодные условия — в груди разгорается всепоглощающий пожар. Илья объясняет задание, ловит себя на том, что взгляд от Влада отвести не в состоянии. Тот отвечает тем же, еще и широко улыбается. Ему, больше никому. На других вообще не обращает никакого внимания, но ровно до тех пор, пока Илья не замолкает. — Сейчас посмотрим, — говорит и черный рюкзак с плеча снимает. — А крови дадите?       Наблюдатели на мгновение тушуются, но после боязливо-таки соглашаются. Влад мимо Ильи проходит, как бы невзначай едва рукой ладони его касается, и совсем тихо, чтобы только ведущий услышать мог, произносит: — Сейчас пиздец начнется, — украдкой подмигивает.       В дом не заходят, остаются на улице. Из рюкзака Влад достает обмотанное черной тканью старое разбитое зеркало, зажигает свечу, купюры кровью, одного из членов семьи к которой приехали, пачкает, сжигает их в ярком пламени, наспех нашептывает: «Открывай, открывай, показывай, начинай полностью работать, начинай полностью говорить, помощи прошу, не во имя отца, не во имя сына…»       Илья, словно зачарованный следит за каждым движением чернокнижника, ловит каждый жест и взгляд, замечает, как серебряная капля пота стекает у виска, как вены на шее вздуваются, как кадык ходит туда-сюда, как сосредоточено трет подбородок длинными пальцами. Отчего-то очень волнительно становится. Между тем Влад заговаривает: — То не родственнички у вас в доме собираются. Не они вам жизни не дают. Дьявольщина это. Бабка у вас при смерти.       Наблюдатели ахают, пораженные словами экстрасенса, разевают рты в изумлении. — Так и есть, — отвечает глава семьи. — Мучается, — продолжает Влад. — Ведьма она, вы же знаете. — Так мы и крышу разобрали, и все двери открытыми оставили, и окна повынимали, а она все никак дух испустить не может. — Конечно, — усмехается Влад. — Как же ей помереть, когда ее дьяволы, от которых силу черпала, тут держат? Ей их скинуть надо. Как полагается на родную кровь. На вас, — показывает на бледную женщину, мать троих детей.       Она всхлипывает горько, обреченно на мужа смотрит, а тот стоит мрачнее тучи, молчит, думает. — Я помогу, — заверяет очевидцев. — А иначе нельзя? — угрюмо интересуется мужчина. — Нельзя, — разводит руками чернокнижник. — Но я объясню, как правильно.       Недолго совещаются, решают все-таки послушать Влада, провести ритуал, но перед этим объявляется перекур на пятнадцать минут. Илья облегченно вздыхает и словно привидение плывет прочь за ограду, будто там извне легче дышится. Ошибается, так же душно, так же невыносимо. — Что хмурый такой?       Позади раздается голос Влада. Илья оборачивается, отвечает: — Думал, что хоть в этот раз без смертей обойдется. — Никогда не обходится, — смеется Влад, Илья взаимно ему улыбается. — Да уж. — Да ладно, все там будем. И ты, и я. — Надеюсь, нескоро. — Не тебе решать.       Илья хмурится на сказанное, Влад довольный собой скалится, как шакал, ближе подходит, почти вплотную. — Тетки местные вместе с пиздюками на мне чуть футболку не порвали, пока сюда шел. — Жалуешься? — Типа того, — горячую ладонь на плечо Ларионову кладет. — Слышал местную байку? — заговорщически прищуривается, к уху Ильи склоняется. — Про корову на дереве, — отстраняется. — Вот я человек ебанутый, но даже для меня это слишком, — смехом заливается. — И это мне говорит тот, кто снимает порчи, проклятия, и с демонами путается? — Ларионов скептически смотрит на Череватого. — Это другое, — продолжает хохотать. — Ну, конечно. — Смотри, Илья, — Влад становится крайней серьезным, словно и не надрывал живот секундой ранее. — Корова на дереве, — кивает в сторону рощи.       Илья поворачивает голову, скользит любопытным взглядом по кронам пышных деревьев, что кажутся в темноте жуткими великанами. Они гудят и беснуются в горячих порывах ветра. Влад наблюдает за этим с таким видом, будто его по лицу ударили. — Да ты, Илюшка, не менталист, а приколист, — нервный смешок. — Корову ищешь? — Ну да, — отвечает так непосредственно, что Череватый теряется от подобной наивной искренности.       Тем временем съемочная группа вновь во двор стягивается, готовятся к последнему рывку, чтобы убраться поскорее из этого захолустья. — Пошли, Илья, поможем бабке преставиться, — ободряюще бросает Влад.       Ларионов лукаво глядит на Череватого, он уже не удивляется столь неприкрытой циничности. Напротив, ему это нравится.       Собравшимся чернокнижник объясняет, что нужно будет в дом зайти, где старуха лежит. Но только войти должны он и та, кто силу от умирающей принимать будет. Больше никому нельзя. Ни остальным родственникам, ни кому бы то ни было из съемочной группы, и уж тем более операторам. Один из них по имени Коля сильно возмущается по поводу, говорит, что работа у него такая — снимать, потому он обязан быть внутри и запечатлеть намечающееся действо. Естественно, его не пускают. Николай оскорблен до глубины души, но проглатывает обиду и нацеливает прозорливый объектив на пристройку, куда направляются экстрасенс с дрожащей от страха женщиной. Илья замечает, как напоследок Влад оборачивается и на него глядит. Серьезный до невозможного. Но вдруг блики от скудного освещения, что скользят по лицу Череватого, на мгновение озаряют дьявольскую ухмылку что растягивает губы чуть ли не от уха до уха, а глаза светятся, как у хищного кота во мраке. Илья зажмуривается, а когда взгляд вновь фокусируется, марево исчезает, как и сам Влад за дверным проемом.       Следующие полчаса проходят в нервном ожидании. Все, кто снаружи остался, места себе не находят, по двору мечутся, на дом исподтишка в ужасе поглядывают. Через оконный прозор виднеются в слабом свете от свечей танцующие тени. Их много, будто там целая толпа резвится, а не трое человек находится. Изредка оттуда доносятся шепотки, голоса разные, даже ржание будто в пьяном угаре. Дом весь трещит, порой кажется, даже вздыхает. Истошный крик заполняет пространство, людей оторопь берет, замирают истуканами, лишний раз вдохнуть боятся, кто-то крестится, местные зеваки по своим домам разбегаются.       У Ильи сердце в груди бешено колотится. В горле пересыхает, руки трясутся. Сложно оставаться скептиком, когда такое творится. Ему хочется сбежать, чтобы не слышать ничего, забыть обо всем, что происходит. Поднимается с накренившейся скамейки, бредет к ассистентам, про сигареты спрашивает. Илья не курит, давно бросил, но тут прямо жизненно необходимо, организм требует. Прикуривает, блаженно затягивается, подальше отходит, о Владе думает. Как тот с подобной хтонью постоянно дело имеет и до сих пор в здравом уме? Тут в пору с катушек слететь. Мысленно им восхищается. — Стрессанул? — спрашивает Влад.       Илья недоуменно смотрит на Череватого, часто моргает, словно от видения хочет избавиться. Сколько времени прошло? Неужто все закончилось? — Ничего, скоро отпустит, — без тени лукавства говорит Влад, и Илью за руку берет, крепко ладонь его сжимает.       Ларионов молчит, один бог знает, какую сигарету подряд скуривает. У кого и когда стрельнуть успел, не помнит, как отшибло. — Ладно, — говорит. — Хочешь знать, что там было? — Нет.       Влад обеспокоенно вглядывается в совершенно отстраненное выражение лица напротив. Его темные радужки так и затягивают Илью в омут, в самую душу закрадываются. — Курить вредно, — встревоженный голос наконец-то смешливым сменяется. — А я и не курю, — хмыкает Илья и глубоко вдыхает горький дым. — Ага, — пока Ларионов не успел руку ко рту поднести, Влад сам вынимает у него сигарету и в дорожную пыль втаптывает. — Вижу. — Смотри, Влад, — небрежно роняет, указывая кивком на рощу, — корова на дереве. — Я на это дерьмо не куплюсь, — смеется, а сам пытается разгадать нечитаемый взгляд Ларионова, что неотрывно прикован к дубраве. — Как знаешь, — крепче стискивает ладонь Череватого, а затем резко отстраняется и торопливо к съемочной группе направляется.       Влад в полном замешательстве вслед тому таращится, ресницами хлопает, супится, трет подбородок ледяными пальцами. Собирается уходить, хотя самого от любопытства распирает, по-воровски оглядывается, будто его кто за непотребством каким застать и отругать может. Цепким взором окидывает густые кроны. На одном из раскидистых дубов взгляд спотыкается. — Какого хуя, Илья?!