Сказка о Волчонке и Чертёнке

В полыньях звёзды дрожат. Скоро лёд тронется... И я – вместе с ним. У Истока всегда холодно. Здесь можно услышать, как лёд поёт. Как звучит сам Космос. Отсюда всё появилось. Сюда всё возвратится. Начало и конец… и новое начало. Непостижимо и просто. Исток исцеляет и убивает. Здесь сама Вселенная заглядывает в душу тому, кто осмелится приблизиться. Этой весенней ночью здесь только одна жизнь, молящая о помощи. Маленький раненый волчонок. Едва живой ржаво-бурый комок отчаянья, перепачканный кровью. Его бока тяжело вздымаются и опадают, и каждый раз ему чудится, что нового вдоха не будет. Но каждый раз он ошибается. Морозный воздух наполняет его лёгкие, выжигая едкий ядовитый туман, и оседает инеем на верхней губе. До чего же целителен поцелуй мороза… Вокруг Истока – густой лес. Тёмный, таинственный, страшный. И такой странно тихий… над водой только мгла и туман, да едва уловимое журчание. А высоко в небе – поют звёзды. Из-за продрогших туч робко выглядывает луна. еще не её время. Волчонок уже не в силах подняться. Всё, что он может – доползти до кромки студёной воды и, если получится, коснуться её разбитым носом. Каждое движение болью отзывается в хрупком теле, заставляет глотку снова и снова сжиматься приступами удушливых слёз. Сдавленный скулёж едва ли нарушает космическую гармонию. Исток по-прежнему безукоризненно красив и страшен. …сапог кожаный, а мыс у него металлический. С размаху под рёбра. Ещё и ещё. Оскал, ухмылка. Гогот. Их чёртов гогот. Боль во всём теле. Металлический блеск, и – рассечённая шкура. Горячая, ещё живая, ещё его – алая, алая кровь. Удар. Металлический вкус во рту. Раскрошенные зубы. Хруст костей. Треск в черепе. Бешено пульсируют виски. Сначала было – лишь бы не падать. Теперь - лишь бы подняться снова. И снова. И снова. Всё тело пронзает боль. Тянет, режет, трещит, кричит в остатках сознания. Весь мир растворился в ней. Ничего нет больше – ни прошлого, ни будущего. Только она. Только боль. И приказ, данный самому себе – подниматься снова. И снова. И снова. до победного. А они смеются. Для них это всего лишь забава. им весело. - ну, ублюдок! Слабо? Слабо?! Ничтожество! Мир растопчет тебя, - говорили взрослые. Мир выжмет из тебя всё, - говорила мама. Мир уничтожит тебя – говорили все вокруг. А он не верил. И вот теперь всё его тело лишь окровавленный шмат мяса. Тот в сапогах подходит опять. заносит ногу для удара. Улыбается. А в следующий миг пронзительно кричит. И на зубах теперь не только волчья кровь. - ах ты!.. Блеск. Едва уловимый свист. Целит в рёбра. И снова укус. Но на этот раз он не разжимает челюстей. Впивается всё глубже. Крик всё громче, срывается в хрип. И новые пары сапог с металлическими мысами приходят на помощь. Но когда зверь выпускает руку, их взглядам предстаёт месиво человеческой уже плоти. И им становится страшно. Кровь капает с клыков, он прижимает уши и вздыбливает шерсть на загривке. И рычит. Впервые он отвечает ударом на удар и бросает вызов этому чёртовому миру. Новые попытки напасть, поддеть сапогом и полоснуть ножом. Но они уже боятся, их движения скованны и опасливы. И когда они наконец уходят, он позволяет себе упасть с затаённой надеждой подняться вновь. упасть, зная, что победил. С рассветом он постарается подняться, чтобы идти. Умрёт, может быть. Одно известно наверняка – оставаясь на месте, он умрёт совершенно точно. Тёмная вода шепчет ему о начале всех начал. О первозданной тьме. О том, как он близко к ней. Оттуда все мы пришли и туда возвратимся. Но он пока не готов. Когда-то ничего не было, только бездна без конца и края. Она по-прежнему живёт в наших душах, отравляя и исцеляя их, а порой поглощая без остатка. Живые испытывают леденящий ужас, заглядывая за край. Первородный ужас, который парализует и заслоняет собой всё, что только есть в мире. Когда внутри только что-то холодное и острое, сердце не то замирает, не то колотится с бешеной скоростью где-то в висках. А потом страх уходит. Когда долго смотришь в бездну, начинаешь привыкать. Иногда настолько, что становится интересно, что же там, чёрт подери, такое. Что лежит там, куда не добирается свет? Что покоится на дне моей души? Что было в начале начал?.. В кромешной журчащей тьме скользят огоньки. Текут, убегают на восток. Загораются и гаснут снова, будто дразнят. Но, быть может, это предупреждение? Он думает. Бьют – держи удар. Больно – терпи. Видишь надежду – следуй за ней. Начав путь – не отступай. Исток, не обмани… И встаёт. *** Дома было тепло и безопасно. Грозные, несокрушимые своды, могучие стены, способные защитить от любой напасти. заботливые руки, ласковые голоса, тёплые объятия родных тел. Говорливые мужчины и женщины, весёлые, смешливые, но никогда не причиняющие боль. Каждый стремился потрепать её чёрные непослушные волосы, приобнять, поиграть с ней или мило поболтать, терпеливо и с улыбкой выслушивая не очень-то разборчивый лепет, кивая в ответ и совершенно искренне радуясь каждому её слову. Могучие и горячие руки отца, подхватывающие её почти невесомое тельце, этот захватывающий восторг, когда она взмывала в воздух. Толстая мощная шея, которую она так крепко обвивала крохотными ручками. Уютный и мягкий, словно большое пушистое одеяло, запах её матери, рядом с которой она засыпала, зарывшись носом в копну её рыжих волос. Уютная полутьма, тени, отбрасываемые огнём на каменные стены, чей причудливый танец так её забавлял. Всё, что она помнила, всегда было таким приятным, уютным, спокойным: треск огня, пушистое одеяло, весёлые голоса и песни, неприступные своды, защищающие от непогоды и стужи, нежные объятия, тепло родных тел рядом, обволакивающие запахи, вкус материнского молока и крепкий, сладкий сон без внятных образов и смыслов, дающий только умиротворение и вызывающий лёгкую улыбку на губах. Место, где время словно застыло и кажется, будто всегда всё так и будет. Всегда будет сплошная, всеобъемлющая любовь, тепло и покой. Дома было хорошо. Только вот она сейчас была вовсе не дома. Маленькая, испуганная, всё её тело дрожало от холода и страха, волосы сбились в колтуны, одежда изорвалась о лесные коряги. Она расцарапала в кровь ноги о низкий кустарник, ветви хлестали её по лицу, а дождь всё лил и лил, не прекращаясь. Она плакала и кричала, звала на помощь, но никто не мог ни увидеть её, ни услышать, и никто не помог бы ей. На много миль вокруг был только лес, тёмный, зловещий, сырой и промозглый лес, полный острых коряг и сучьев, паутины, грязи и сгнившей прошлогодней листвы под ногами. Дикий ужас охватывал её на каждом шагу, заставляя цепенеть, она кричала, пока не охрипла, и даже тогда продолжала кричать. Но шум леса, сплошной непроницаемой стеной обступивший её, не пропускал её криков. И слыша в ответ только этот шум, она чувствовала, как ужас сковывает её всё сильнее, мешая дышать. Наконец, совсем измождённая холодом, усталостью и отчаяньем, девочка упала на колени и свернулась в клубок, прижавшись к сырому стволу какого-то дерева. У неё не осталось ни слёз, ни сил, чтобы плакать, и она только лежала, дрожа всем телом, временами забываясь. В такие минуты страх словно ненадолго отступал, как отступало и сознание. Но в какой-то момент ужас вернулся в полной мере. Но это уже было не то беспорядочное чувство, сковывающее всё тело и мешающее идти и даже дышать. Теперь это был ужас ясного осознания: оставаясь на месте, она погибнет. Этот ужас заставил продрогшую и обессиленную девочку подняться на ноги, опираясь на скользкий ствол, и, пошатываясь, идти в неизвестном направлении. Навстречу тьме. *** Звёзды сыпятся на землю. Цветными искрами звенят, отскакивают, разбегаются и рассыпаются. Звёзды поют, звёзды кричат, то ли гимн жизни, то ли хрип предсмертный – кто же разберёт его, это звёздное наречье. Но небо, само небо сыплется на землю мириадами цветных звонких осколков. По ним больно ступать, они ранят в кровь лапы и ступни, и алая шустрая кровь стремится прочь от хозяев своих, спешит и журчит ручьями, впитывается в землю и прорастает побегами шиповника. Так страшно, так завораживает эта смерть звёзд, это рождение – в муках. Это единство жизни и не-жизни, прекрасного узора и его ужасающей изнанки. Но тёмный небосвод светлеет, и восток окрашивается радужными переливами. Тьма уступает сумеркам, те – свету. И вот краешек огненного диска неспешно показывается из-за горизонта. Горизонт, в сущности, - линия вымышленная, но что может быть реальнее небесного светила, каждое утро так нагло и беспардонно заявляющего, что ничего еще не кончено и не может быть кончено, пока оно живо? Солнце разгоняет тьму и холод, медленно, но неуклонно проникая в самые потаённые уголки этого странного мира. Тёмный сырой лес ещё держит оборону, но не позднее полудня сдастся и он, сделается чуть светлее, чуть приветливей, чуть менее смертельным. И выпустит на аудиенцию к солнцу измождённую, исцарапанную, измотанную живую пока что душу в хрупком тельце, так похожем на человеческого детёныша. Только с маленькими рожками на лбу, очаровательным хвостиком с кисточкой на конце да копытцами вместо стоп. Несчастное зарёванное существо, кое-как вывалившись из-за деревьев, сначала зажмурится от яркого света, прикроет глазёнки не слушающейся рукой, потом издаст глухой стон, да рухнет наземь, вне себя от счастья. Зальётся слезами, но это будет уже не тот горький плач отчаянья, что накануне, нет. Светлые слёзы радости и непомерной благодарности потекут по грязным щекам, оставляя две мокрые дорожки. По таким дорожкам эхо звёзд находит путь на дно зрачков и сворачивается там комочком, мурлыкая от наслаждения и иногда, в самые радостные моменты (такие, как этот, например) искрясь небывалым светом. Она выжила. Победила тьму и злые ветра, победила колючие ветви и старые коряги, победила страшный лес, промозглый дождь, лютый холод и саму смерть. Ухмыльнувшись в высокий ворот, смерть покинула её, небрежно махнув на прощание рукой, да только девочка не заметила. Ничего она не замечает, кроме ослепительно яркого солнца, пронзительного неба и лучезарно щурящейся долины, испещрённой множеством ручьёв. Да гор далёких – но это так, краешком глаз. До неприличия влажных глаз. *** Раны по-прежнему болят, будто сотни ножей во всём теле засели глубоко и шевелятся при каждом шаге. Это ничего, это пройдёт. Всё проходит. Главное – это дорога под лапами, главное – небо над головой, главное – солнце снова восходит. Он жив, и только это имеет значение. И пусть от каждого движения голова кругом, и лёгкие сжимаются судорогой, это пусть. Это мелочи. Он выстоит. Мало того – пройдёт этот путь до самого конца. До победного, что б его, конца. Там, в конце в этом, что-то прекрасное. Иначе и быть не может. Не бывает по-другому. Если такой удар смог сдержать, не погибнуть, даже подняться и идти – значит, есть ради чего. Правда, он пока не знает точно, ради чего. Но это ещё успеется. Всё ещё успеется. Вот затянутся раны, вот срастутся кости, и тогда….! И тогда множество чудес встретит его ласковыми объятьями. И множество опасностей, стало быть. Но это не страшно уже. Это мы уже проходили. Знаем. Выстояли раз, и ещё выстоим. Уже ничего не страшно. Для того, кто победил смерть, уже ничего страшного нет. Разве что жизнь пустая, без смысла, но уж этого он не допустит. О нет, не допустит. Зубами, если надо, вырвет у вечности этот смысл. Исток указал путь. Значит, всё будет хорошо. Только бы идти. Не упасть. Выстоять. Сдюжить. И тогда уже ничего не страшно. *** Когда ныряешь в бездну, всегда есть вероятность достичь дна. На самом деле оно не одно. Множество мутных стен, за которыми с трудом угадываются смутные очертания чего-то ужасного. Бывает, душа сама забредает в бездну. А бывает, что кто-то ее толкнул. Сильно, беспардонно. И бедная хрупкая сущность летит с немыслимой скоростью, одну за другой пробивая преграды. И потом бредет устало, уже по инерции. Доходит до очередного рубикона, и вот тогда… тогда уже всё зависит от нее. Ломать ли? Разбивать? Или, присмотревшись, разглядеть за мутным стеклом ревущую бездну, отвратительный спрут, расслышать эхо тысячи голосов ада, и, ужаснувшись, бежать прочь, обратно к свету? никто не скажет точно, где среди прочих тот рубикон, из-за которого уже не возвращаются. И пока очередная несчастная душа скитается неприкаянным призраком по просторам отравленной бездны, маленький раненый волчонок ищет путь к солнцу, и маленький чертёнок шагает по осколкам звёзд, к живительным ручьям. Они должны встретиться и вместе не выжить, но – научится снова жить. Ночные ветра принесли аромат цветов с нагретой за день долины, потрепали свалявшиеся волосы и изодранный подол платья, да вздохнули с вечной своей тоской. Девочка дремала прямо на земле, свернувшись клубком в корнях старого ясеня. Ей все чудилось чье-то присутствие рядом, и тревожило ее, но усталость взяла верх. И только два древних, как сам мир, ворона наблюдали за ее сном, скрытые листвой. Ей чудилось, что она снова дома. Что мать прижимает ее к груди, а отец гладит по волосам. Что вокруг снова тепло и весело, что пахнет молоком и трещит в камине огонь. Но потом что-то чуждое ее дому ворвалось в сон, растащило по кирпичикам стены, растворило улыбки рогатых мужчин и женщин, да и их самих. Что-то величественное и ужасное было повсюду, окутывало ее, пахло мхом и сырой землей, пеплом и кровью. Плотное, почти осязаемое, хоть и невидимое глазом, пульсировало в горле, заставляло тело напрягаться и расслабляться, бесшумно течь меж стволов и коряг, не приминая травы и не задевая ветвей. Оно внушало ужас и благоговение, было одновременно первобытным страхом и величайшей радостью. Было самой жизнью, прораставшей под хрупким сводом ее ребер, в самом сердце, стремительно гнавшем кровь, жадно и дико пульсировало во всём теле. Древний ясень баюкал малышку, да вороны сторожили ее сон. *** Волчонок шел, стараясь не думать о боли и голоде. Шел, пока мог, а когда уставал, ложился перевести дух и полакать воды из ручья. Он хмуро поглядывал на воронов, вившихся над ним весь вечер. Но ночью уже нельзя было однозначно сказать, убрались ли они восвояси или все еще кружат в черном небе. Звездопад, увиденный им утром над долиной, разбросал тысячи осколков, и они теперь больно ранили лапы. Словно бы мало крови он отдал этой земле и этому ручью… И только запах звезд оказался самым прекрасным, что он знал до этого. Казалось, будто бы невидимый дух умерших звезд по-прежнему витает над ручьями и успокаивает его раны. - так грустно, что они… умерли? Волчонок не был уверен. Может, у звезд в порядке вещей падать и разбиваться о горы и долины? Может, это всего лишь забава такая, и ничего в этом страшного нет. И всё же ему было необъяснимо тоскливо. Ночной ветер сегодня оказался теплым и ласковым. Он трепал его шерсть, сушил слезы, временами против воли выступавшие на глазах, доносил до разбитого носа запахи звезд и цветов шиповника. Все вокруг казалось таким ласковым и участливым к нему, словно бы знало, как ему тяжело, и старалось облегчить эту участь. У ручья было так хорошо и спокойно лежать, что волчонок задержался дольше, чем хотел. Вглядываясь в долину, блестевшую лунными ручьями, он думал, что его ждет впереди. Раны ведь не будут вечны. Глядишь, и они затянутся, даже те, что глубже прочих – на душе. Но до того времени нужно чем-то питаться, нужно как-то выживать. И хорошо, если ему не встретится кто-то, кто будет больше, сильнее и притом голодным. Но велика вероятность, что встретится. Возможно, стоит поискать убежище, вырыть нору где-то в безопасном месте, да переждать? А когда-нибудь, когда мышцы окрепнут, когда раны затянутся, и шкура снова заблестит… Ветерок и журчание ручья убаюкали волчонка, и он прикрыл глаза и сам не заметил, как задремал. На его счастье, в эту ночь поблизости не оказалось никого, кто был бы больше и сильнее него, да ещё и голодным. Только ночные огоньки – души погибших звёзд – тихо вздыхали, танцуя над бегущей водой. *** Над долиной поднимается солнце. Ветра разгоняют зеленые волны, теребят листву на деревьях и луговые травы, крутят прошлогодние листья, играют с цветами. От их прикосновения проснулась девочка. Похлопала глазами, подняла голову, удивленно озираясь по сторонам. Ей будто не верится, что снова светло, тепло и почти хорошо. Она голодна, устала и тело ее ноет царапинами и цветет синяками. Она садится в корнях старого ясеня, протирает глаза, и, теперь уже совсем очнувшись, улыбается краешком губ. Ворон, склонив голову набок, наблюдает. Легкий летний ветерок говорит ей, что бояться нечего, что жизнь удивительна в своем многообразии, и что все непременно получится. Он смеется задорно, зовет за собой – навстречу горизонту и нежно-голубому небу. Обещает тысячи открытий на пути, множество приключений и побед, и девочка почти верит ему. Жаль, но он не знает, где раздобыть еды. Впрочем, ему кажется, будто лучшей едой для нее будет радость, всякая, даже самая крошечная. Девочка немного озадачена этим. Приложив палец к приоткрытым губам, она обдумывает его слова, а потом встаёт и устремляется навстречу горизонту, вниз по склону, в долину тысячи ручьев, махнув на прощанье рукой ясеню. А ясень не прощается. Идти вниз по склону легко и приятно, хоть ноги и устали от ходьбы. За спиной остается лес, древний, страшный и великий. В долине деревьев совсем немного, зато ручьев превеликое множество. Они блестят на солнце, временами слепят глаза, но душу неизменно радуют. Рогатой девочке кажется, что ноги ее крепнут с каждым шагом. Она воображает себя взрослой, сильной и отважной, высокой охотницей. Или, может, воином. Но лучше всего – странницей. Перед ней тысячи дорог, но за спиной неизменно – одна. Ее сильные ноги не знают усталости, ее цепкие глаза не упустят ничего интересного, ее крепкое тело привычно к неудобствам, к колючим ветрам, палящему солнцу и лютому морозу. Подол узорчатой юбки развевает ветер, и задорно помахивая им, она устремляется вдаль, а ветер играет с чёрными непослушными волосами. Весело помахивая хвостом с кисточкой, она вдруг срывается на бег и летит, летит навстречу прекрасному расцветающему дню, и утренний ветерок смеется вместе с ней. *** Очнувшись ото сна еще до рассвета, волчонок порывается сразу вскочить на ноги. Тело отзывается резкой болью, множество ножей вновь зашевелились в мышцах. Пересиливая себя, он всё же поднимается, только уже осторожнее. Восток играет множеством красок. Там, за краем земли, что-то огромное и восторгающее, что-то живое и горячее. Оно обещает новое начало, всегда, несмотря ни на что, обещает согреть и поддержать. И вроде такая простая истина – солнце всегда восходит, даже если мир словно бы рухнул. Всегда, даже над руинами, снова и снова, из века в век восходит солнце... да вот только не все эту простую истину постигают. Вот и он до этого момента не понимал. Казалось, после всех этих ударов, всей этой боли и страха уже не может быть нового дня. Его страдания словно пеленой заволокли весь мир. А на самом деле лишь его глаза, а мир остался, как был – бесконечно ужасный и бесконечно прекрасный, верный своему распорядку, в котором солнце неизменно восходит на небеса, даже если его не видно или если никто не смотрит. И раненый волчонок устремляется ему навстречу. Под ногами шуршит речной песок, и осколки звёзд больно впиваются в лапы. А в колючих зарослях шиповника набухают бутоны, готовые распуститься с первым горячим лучом нового дня. *** Детские ноги приминают траву на склоне, спешат, торопятся навстречу солнцу, стараясь поспеть за душевным порывом владелицы. Ей так нравится скорость, чувство полёта, ветер в волосах, нравится воображать себя взрослой и сильной, нравится чувствовать себя птицей. И остановиться ей уже не так просто, но она и не думает останавливаться. Она упивается своим полётом и потому, увидев впереди большой валун, не задумываясь прыгает. Прыгает на каменную его спину, а оттуда – вперёд, прямо в долину, навстречу горизонту. И летит, охваченная ужасом восторга. Древний ворон встрепенулся, вспорхнул с ветвей, взмыл в воздух. Устремившись вниз в долину, он ожидал увидеть что угодно, но только не девочку, парящую над долиной, как и он, на сильных чёрных крыльях. ее смех прозвенел над ручейками ветряными колокольчиками, и души звёзд эхом повторили его. Волчонок обернулся и застыл в изумлении. Что-то темное летело прямо на него с радостным визгом, становилось всё ниже, ближе к земле и к нему. И вот в нескольких шагах от его лап в траву плюхнулась девочка с рогами и хвостом в изодранном платье. Кубарем прокатившись ещё добрых десять шагов, она села, приходя в себя. Сверкнула в его сторону восторженным взглядом. На ее лице прочно угнездилась широкая улыбка, волосы были растрёпаны, тело сплошь покрывали синяки и царапины, на коленках сияли кровоподтёки, а в глазах – звёзды. Она старалась отдышаться, прийти в себя, а волчонок не знал, что делать, и потому просто стоял, тупо уставившись на неё. Когда привык всё время быть один, нелегко найти слова для кого-то ещё. От долгого молчания во рту пересыхает, язык шершавой тёркой приклеивается к нёбу, а все известные слова в спешке ретируются, завидев на горизонте кого-то другого. Зато в голове взмывает вихрь мыслей, вопросов, каких-то фантазий и страхов, что же будет дальше. И правда, как разговаривать с незнакомцами, с чего начать, когда чужая душа – суть потёмки, мгла непроглядная, да к тому же очень хрупкая конструкция?... - Привет! – выдохнула девочка между двумя тяжёлыми порывистыми вдохами. И этому простому, по детски непосредственному приветствию волчонок удивился больше всего.