Отблеском молнии

      – Мне больно, – говорит Лакшми, дергая рукой. Тигнари на мгновение замирает, останавливая обработку неприятной раны на ее предплечье, и поднимает на Лакшми глаза. Она старательно не смотрит в ответ, гипнотизируя дальний угол медоблока, черные рога угрожающе обрамляют виски венцом. Тигнари коротко качает головой.       – Где именно болит? Рука или где-то еще? – спрашивает он, откладывая в сторону вату. Некоторое время молчит, размышляя, как бы подобрать более подходящие слова, и в конце все-таки осторожно говорит: – Лакшми, на твоем месте я бы все же обратился к Кокоми или Цици, или к Байчжу – к любому оперативнику-медику, потому что твои раны действительно могут быть серьезными, так что…       – Ты не на моем месте, – отрезает Лакшми и наконец-то переводит взгляд на Тигнари. Ее зеленые глаза смотрят на него сердито и яростно, словно Тигнари затронул что-то настолько личное, за что она готова разорвать его на кусочки.       К резким словам Лакшми привыкнуть до невозможности легко. Или, по крайней мере, легко только Тигнари: он довольно часто слышит от других оперативников жалобы на Лакшми, ее характер, манеру общения и предпочтения в решении проблем, а также абсолютно невыносимое поведение на поле боя. Он знает, что Лакшми остра на язык, колюча, как еж, и, вдобавок ко всему прочему, абсолютная индивидуалистка, предпочитающая работать в одиночку.       Доктор Люмин вздыхает каждый раз, когда заходит речь о разработке стратегии проведения операции с Лакшми в составе отряда, потому что мало кто с ней ладит, разве что Тигнари, Сайно да Альбедо. И, как ни странно, Коллеи: на маленького кастера Лакшми почему-то смотрит с особенной привязанностью и даже старается понапрасну не выпускать свои колючки на свободу.       Возможно, потому, что Коллеи напоминает ей погибшую сестру. Возможно, потому, что к детям Лакшми относится с куда большей нежностью, чем ко взрослым людям. Щадить последних она не намерена ни под каким предлогом, и Тигнари знает: все потому, что Лакшми не доверяет никому, даже себе.       Только Тигнари она почему-то верит, и у этого доверия – за спиной десятки, сотни попыток пробиться за шипастую броню, сотканную из ненависти ко всему живому и смертельно опасного яда, а в итоге – попадание в десяточку.       Не даром же Тигнари снайпер, один из лучших во всем Родос Айленде.       Поэтому Лакшми после каждой операции, в которой Тигнари не принимал участие, приходит именно к нему. Когда не задеты жизненно важные органы, когда она не истекает кровью, а лишь ранена едва-едва, буквально поцарапалась или ушибла коленку, Лакшми приходит за помощью к нему. Для Тигнари это уже практически привычное дело: дожидаться у корабельного трапа, пока отряд не вернется, ловить безмолвный взгляд Лакшми и отправляться с ней в медблок.       В Тигнари есть кое-что от медика. Возможно, если бы он чуть хуже стрелял из лука, то подался бы в оперативники-медики: лечил бы других прямо на поле боя или уже после сражения, когда усталый отряд возвращается домой после зачистки. Несмотря на то что его основная роль заключается в другом, свое прошлое, когда-то связывающее его с Райн Лаб, он помнит прекрасно.       Такое не забывается. Но теперь у него хотя бы есть возможность спасать чужие жизни, а не разрушать их.       Лакшми шумно выдыхает, качает головой, чешет лоб, на котором чернеют следы копоти. Тигнари хочется стереть их рукавом, но он знает, что Лакшми не одобрит вторжения в личное пространство, а потому молчит – и выжидает. Он возвращается к обработке раны; возможно, он мог бы использовать свой Артс для того, чтобы ускорить процесс регенерации, но лучше подождать, пока Лакшми попросит этого самостоятельно.       А она, скорее всего, никогда не попросит, Лакшми – строгая приверженка философии «если тебе больно, значит, ты жив». Но Тигнари работает над этим – равно как работает и над тем, чтобы научить Лакшми просить о помощи.       – Как прошла операция? – тихим, ровным голосом спрашивает Тигнари, разматывая крупный моток бинтов. Скорее всего, он узнает все на брифинге лично от Доктора, однако поинтересоваться у Лакшми считает своей прямой обязанностью. – Вы заполучили необходимые данные?       – Естественно, – фыркает Лакшми, будто Тигнари оскорбил ее до глубины души, усомнившись в успешном исходе.       У Лакшми есть причина так себя вести: в ее личном файле – десять лет боевого опыта и до смешного низкий процент проваленных операций. Что ни говори, она действительно сильный оперативник, настоящая находка для Родос Айленда.       Немного подумав, Лакшми шумно выдыхает через нос, коротко облизывает губы и добавляет словно нехотя:       – Ганью серьезно ранили. Клянусь, я запихаю дроны реюнионовцев им в задницы.       – Ты не можешь защитить всех, Лакшми, – замечает Тигнари, обматывая предплечье, покрытое сеткой шрамов. Он не спрашивает, какие кошмары прошлого преследуют Лакшми, а она никогда ему ничего не рассказывает. – Это невозможно чисто физически.       Лакшми мрачнеет, морщит нос, словно собирается высказать Тигнари все, что она о нем думает. Это не к добру, думает Тигнари, дергая ухом, но он готов к тому, что в определенный момент Лакшми просто прорвет, и она не остановится, пока не выговорится. Учитывая, как старательно Лакшми держит все в себе, это определенно только плюс; пусть лучше она сорвется на нем, чем на ком-либо еще.       – Ты прав, – вдруг выдыхает она, прижимая ладонь ко лбу, и внутри нее по ощущениям что-то сдувается, стоит ей утомленно сгорбиться на стуле. – Я не могу защитить всех. Никогда не могла. Что тогда, что сейчас, ничего ровным счетом не меняется.       Плечи и спину Лакшми расчерчивают следы-молнии, результат постоянного использования ее электрического Артс. Лакшми на поле боя больше похожа на богиню: с двумя мечами, объятыми всполохами молний, она, гард, способна самостоятельно справляться даже в самых тяжелых ситуациях, прикрывая оперативников дальнего боя и успешно уничтожая противников.       Лакшми не щадит себя ни на тренировках, ни на операциях, словно торопится как можно скорее умереть. Она совсем себя не бережет, и эта тенденция заставляет Тигнари как можно чаще вглядываться в паттерны ее поведения, чтобы вовремя заметить, когда же Лакшми сломается. И подхватить ее, успеть спасти – как она делала не единожды практически для каждого оперативника Родос Айленда.       «Приглядывай за ней, ладно? Чтобы она не натворила случайно дел», – попросила Доктор, и Тигнари согласился. Только Лакшми нужен был не пригляд, Лакшми нужна была помощь, человек, которому она готова довериться, – и Тигнари спустя длительное время и бесчисленные попытки подступиться к ней все-таки стал для нее таким человеком.       – Ты не всесильна, Лакшми, – тихо говорит Тигнари, завязывая узелок на бинте. – Никто не всесилен. И ты не обязана возлагать на себя ответственность за то, что не можешь контролировать. Доктор всегда продумывает стратегии так, чтобы завершить операцию без потерь. А просчеты случаются у всех. Не вини себя за это.       – На словах у тебя все так просто, – невесело усмехается Лакшми, разглядывая замотанную руку. Она поджимает губы, стискивает челюсти так, что по скулам ходят желваки, и все-таки поднимает на Тигнари взгляд. – А на деле?       – А на деле… тебе нужно принять непреложную истину: ты не виновата, Лаки, – отвечает Тигнари, поглаживая ее по испещренному шрамами запястью, а после тянется к щеке ладонью и замирает, так и не коснувшись.       Лакшми смотрит на него одно томительно долгое мгновение, а после жмурится, прикрывая глаза, и подается лицом вперед, доверчиво утыкаясь в руку Тигнари. Сейчас она не всесильная оперативница, всегда находящаяся на передовой, но не способная найти язык со своими коллегами, не колючий и вечно сердитый сарказ, выбившийся из наемничьего племени в ряды фармацевтической компании, не один из самых суровых тренеров во всем Родос Айленд, методов тренировок которой боятся даже самые закаленные жизнью оперативники.       Сейчас она Лакшми, просто Лакшми – разбитая, расколотая, криво склеенная чьими-то неумелыми руками, но так и не сумевшая собраться в изначальную форму. И уже вряд ли когда-нибудь сможет, сколько Тигнари ни старайся.       – Сделай так, чтобы рана затянулась поскорее, – шепчет Лакшми, не открывая глаз. Выражение ее лица – как у обиженного жизнью ребенка, грустного, хмурого и расстроенного практически до слез. – Пожалуйста.       Пожалуйста, не бросай меня.       Пожалуйста, будь рядом.       Пожалуйста, не умирай.       Умоляю.       – Конечно, Лаки, – отвечает Тигнари, большим пальцем поглаживая Лакшми по скуле. – Конечно.       Конечно, я тебя не брошу.       Конечно, я буду рядом.       Конечно, я не умру.       Обещаю.