ночной звонок

Поздняя ночь. В маленькой квартире темно и непривычно тихо. Последнее время здесь круглые сутки доносились тихие разговоры двух возлюбленных, частый смех и восхищенные возгласы при просмотре новых фильмов, которые Фёдор находил все больше и больше с каждым днем, выбирая самые интересные из всех, что есть в безграничных ресурсах интернета, чтобы они наверняка понравились Шуту. Но сейчас все иначе. В щемящей тишине лишь раздается мерный шум воды, горячие ручейки которой медленно стекают по расслабленному, чуть сонному лицу Коли, сидящему в до краев наполненной ванной, полной мягкой пены и алых лепестков мыльных роз, создающих своеобразную атмосферу аристократизма, которую так любил Фёдор, всегда принимающий такую роскошную ванну, приучая к этому и Гоголя. Вокруг пахнет вишневым шампунем, какими-то травами, и влагой, превращающейся в густой пар, наполняющий небольшую комнату, где царила атмосфера спокойствия. Гоголю скучно и невероятно грустно. Он лениво потягивается, свешивая обессиленную руку с бортика чугунной ванны, который оказывается неожиданно слишком холодным, несмотря на духоту и жару вокруг, от чего Коля с досадой морщится, но руку так и не убирает, надеясь, что потом поверхность обязательно нагреется. В горячей воде все тело стало будто бы ватным, абсолютно отказываясь слушаться своего сонного владельца, который совсем не привык устраивать такие долгие водные процедуры в одиночестве. Сейчас бы ему хватило лишь постоять под горячим душем, сделав все необходимые косметические процедуры, но есть одна проблема — Коля очень соскучился по своему избраннику, теперь отчаянно стараясь воссоздать хотя бы в своих фантазиях атмосферу его присутствия рядом, чтобы не было настолько одиноко. Прошло всего несколько дней со дня отъезда Фёдора в важную командировку, которую никак нельзя было перенести или вовсе отменить, чтобы предотвратить долгую разлуку возлюбленных, которые уже несколько лет постоянно находились под одной крышей, уже не представляя и дня без компании друг друга. Коля понимал, что эта поездка нужна, что без нее организация не получит связей в высших кругах, которые им необходимы для продолжения деятельности… Понимал, что не мог поехать с Фёдором, потому что это было очень рисково, и он подтвергал бы опасности и себя, и своего возлюбленного, но… Как же ему было тоскливо без Достоевского рядом! Коле не с кем было крепко обняться, нежно поцеловаться или просто поговорить обо всем на свете, как они обычно делали с Бесом, нежась среди многочисленных мягких подушек в их уютной постели. Он ощущал мерзкую, тянущую нехватку кого-то невероятно важного рядом, и это медленно, мучительно убивало его, вгоняя в состояние сродни апатии. Даже сейчас, в этой горячей ванне, Коля не ощущает такого родного худощавого тела в объятиях и мягких поцелуев на скулах, которые всегда щедро оставлял Достоевский, щекоча нежную шею своим черными, влажными волосами, заставляя Гоголя тихо хихикать и потом утыкаться носом в растрепанную макушку, вдыхая привычный запах глинтвейна, который ассоциируется только с его избранником. Все вокруг напоминало о том, что Фёдор где-то слишком далеко, так недосягаем, как никогда раньше… Коля еле держится, чтобы не сорваться с места и не полететь к своему избраннику! Но… так нельзя, как бы не хотелось. Все же, это может иметь весьма печальные последствия. С белоснежных влажных волос капают маленькие капли воды, с тихим звоном ударяющиеся о плитку в ванной, которая была чуть прохладной для босых ног. Растянутая домашняя футболка прилипает к разомлевшему телу, а Гоголь лишь пустым взглядом смотрит на свое отражение в запотевшем зеркале, ощущая, как на душе неприятно скребут кошки. Ему одиноко. Он так давно не ощущал это чувство, которое буквально разрывает его сердце и разум на части, заставляя с отчаяньем вцепиться пальцами в бортик раковины, с силой сжимая зубы, чтобы не заскулить, словно брошенный пес. Мерзко. В глаза стекают мелкие ручейки воды, смешиваясь с подступившими, от понимая своего бедственного положения, слезами, которые Гоголь уже даже не может контролировать, просто пытаясь успокоится и сделать хоть один нормальный вдох, чтобы наполнить живительным кислородом легкие, ставшие будто каменными. Коля вслепую пытается одной рукой нащупать висящее на крючке полотенце, чтобы утереть слезы на лице, но вместо этого в ладони оказывается совсем иная вещь, своей шелковой текстурой совсем не похожая на искомый предмет. И что же это? Гоголь тогда совсем не обращает внимание на такую деталь, прижимаясь лицом к кусочку ткани, просто механически пытаясь стереть влагу, но резко в удивлении широко открывает глаза, когда в нос ударяется столь знакомый, такой приятный запах терпких духов и глинтвейна. Он на секунду впадает в ступор, осторожно, словно в замедленной съемке, отдаляя от себя вещь, изумленно смотря на ничто иное, как недавно постиранный шелковый шарф Фёдора, который за долгое время носки целиком пропитался его, таким родным и просто упомрочительным для Коли, запахом. Вот так находка! Все, даже маленькие намеки на грусть, резко улетучиваются, оставляя вместо себя лишь трепет и немое благоговение, пронзившее его сердце, такое влюбленное и трепещущее при одном только упоминании Фёдора. Надо же, всего такая незначительная вещь, а настроение поменялось полностью на противоположное! Удивительно! Николай уже плохо отдает себе отчет. Он утыкается лицом в несчастный кусочек ткани, в наслаждении прикрывая глаза, представляя, что прямо сейчас он ластится, словно большой кот, об изящную шею Достоевского, которая всегда пахнет точно так же. Этот аромат всегда сопровождает Беса, но больше всего блондин чувствует его, когда они до звездочек в глазах близки, становясь чуть ли не одним целым: при жадных поцелуях, укусах, шепоте на самое ушко, в моменты самой близости, когда Гоголь, аккуратно придерживая упругие бедра возлюбленного, по привычке тянется ближе и утыкается в его волосы, делая глубокие, чуть рваные вдохи. Коля трется о шарф носом и дышит так часто, пытаясь полностью поглотить столь манящий запах, от которого его разум плывет, заставляя представлять самые извращенные картины, позволяющие истоме внизу живота начать мучать изголодавшегося по тактильности блондина. Мысли путаются, а кусочек ткани он сжимает так аккуратно, будто боясь, что он растворится, исчезнет в тяжелом, горячем воздухе, оставляя Гоголя вновь в полнейшем одиночестве, даже без намека на присутствие его избранника. Он тихо мычит, неосознанно прижимаясь еще ближе к шарфу, еле держась на ватных ногах, которые словно вот-вот подогнуться, не выдержав такого обилия чувств. Коля тихо ругается себе под нос, осознавая одну простую истину — он возбудился лишь от запаха на шелковой ткани. Просто невероятно! И что дальше? Еще один день и будет скулить от голоса Достоевского на другой стороне провода?.. Стоп, голоса?.. По всему телу пробегают мурашки, а в голову приходит абсолютно гениальная мысль, заставляющая его довольно ухмыльнуться, теша в душе надежду, что Фёдор все еще не спит и сможет ответить на его незапланированный звонок. Гудки… гудки… гудки… — Свет мой, ты в порядке? Ты же вроде уже спать должен… Что-то случилось? — В телефонной трубке доносится обеспокоенный, ясно сонный и чуть хриплый голос возлюбленного, который никак не ожидал звонка в столь позднее время. Коля уже должен был несколько часов как спать, ведь они уже давно пожелали друг другу самых лучших сноведений и попрощались до утра… Достоевский, резко ощутивший приступ тревоги, принял сидячее положение, на секунду даже не понимая, где находится, ведь номер в отеле был абсолютно не похож на его привычную комнату, из которой он не слишком часто выходил. Мда, эти командировки его когда-то до инфаркта доведут. Что же случилось у его избранника, раз он решил позвонить, да еще и так поздно? Вдруг на него напали или что-то похуже! Интересно, есть ли еще билеты на ночные рейсы? Сможет ли Фёдор их купить, если нужно? Черт. — Феденька… Ты можешь побыть со мной? Прошу, мне так не хватает тебя рядом… — Томным от возбуждения голосом говорит Коля, распластавшийся на свежих простынях, сжимая измятый шарф в ладони, не желая отпускать его ни на секунду, вновь и вновь вдыхая приятный аромат, заставляющий появится на его теле миллионам мелких мурашек. — Не беспокойся, ничего не случилось, кроме того, что я безумно соскучился по тебе, любовь моя… — Мурчит Гоголь, делая звук в наушниках чуть громче, чтобы целиком раствориться в столь сладостном голосе избранника, который лишь удивленно вздохнул, не понимая к чему клонит блондин и почему в его тембре такие развратные нотки, которые невозможно спутать ни с чем. Он… Предавался сладострастию и решил позвонить Фёдору? Что за разврат! Нет-нет, может Бесу просто показалось? Хотя, по какой еще причине его избранник может настолько сладко и томно говорить, будто мечтая, чтобы его прямо сейчас взяли, несмотря на расстояние? — Я тоже очень соскучился по тебе, Коленька, но, разве не нужно сейчас спать? Тебе же завтра рано вставать, да и мне тоже. — Глаза Фёдора слипаются, а в сон клонит просто несчадно, но он просто не может оставить Колю в одиночестве, тем более, когда он так просит… И находится в таком… Интересном состоянии. Он поговорит немного с Шутом, и они вместе пойдут спать, ничего страшного, тем более, Бесу приятно внимать его высокому голосу, которой, кажется, так давно не слышал, что от него сейчас на лице расползлась непривычная искренняя улыбка, которой удивился даже сам Достоевский. Неужели он тоже так сильно соскучился, что рад любому появлению Гоголя, будь то даже внезапный звонок посреди ночи? — М, во снах, к сожалению, нет тебя, а я так изголодался, сладкий… — Коля подцепляет дрожащими пальцами край футболки, намеренно медленно приподнимая ее чуть ли не до шеи, гладя свободной ладонью себя по впалому животу, острым ребрам, и совсем немного сжимает затвердевшие от возбуждения соски, от касания к которым он чуть ли не скулит, сладостно вздыхая и хныкая, слыша в ответ, как дыхание в динамиках становится уже не таким спокойным, как с самого начала. Прекрасно, значит, Фёдору нравится такой расклад событий… Достоевский окончательно осознал, что происходит, чуть слышно чертыхаясь, не понимая, как Николай дошел до этого, что готов даже пожертвовать сном, лишь бы получить желаемое. Ни стыда, ни совести! Блондин на выдохе шепчет имя возлюбленного, почти целиком оголяя свое бледное, влажное после душа тело, выглядящее, как настоящее произведение искусства на фоне белоснежных простыней. И как же оно прекрасно смотрится в камере телефона, который Гоголь еле держит, стараясь сделать самый соблазнительный кадр для своего избранника, намеренно красуясь своими, ничем не прикрытыми очаровательными бедрами и уже твердой эрекцией, ведь Коля решил, что смысла надевать белье сегодня абсолютно никакого нет, тем самым заставляя глаза и без того удивленного Фёдора полезть на лоб, как только пришло столь откровенное сообщение. Он ожидал все, что угодно, но такое… Ладно, отрицать нельзя, Шут горяч… Очень горяч и это безумно нравится Достоевскому. — Видишь, что ты делаешь со мной, Феденька? Я так хочу, чтобы ты сейчас был рядом, касался меня и целовал так, как умеешь только ты… — Коля закусывает губу, оглаживая свои бедра, такие чувствительные к касаниям ловких пальцев, которые хоть и не сравнятся с руками Достоевского, но ласкают так же хорошо, даруя невероятно приятные ощущения. — Пташка?.. — Его голос хрипит, а глаза с толикой смущения проходятся по присланной фотографии, которая выглядела даже не столь пошло, а эстетично, позволяя Фёдору насладиться видом своего до ужаса разратного, но такого вожделенного возлюбленного. Господи, Гоголь невыносим… И как у него выходит так быстро выбивать черноволосого из колеи? — Я не спорю, что ты очень красив, но это ты настолько соскучился по мне, что готов поднять меня посреди ночи, лишь бы я посмотрел эти пошлые фотографии, мой змей искуситель? Как же не стыдно! — Усмехаясь говорит Фёдор, старательно контролируя свое дыхание, которое вовсе не желало оставаться спокойным, стоило лишь бросить взгляд на полное немого желания лицо, смотрящее гетерохромными глазами так молящее, что в купе с слышимыми из микрофона вздохами, просто сводило с ума Достоевского, прикрывающего на секунду рот ладонью, чтобы не показать свою истинную реакцию на это. Внизу живота стало тянуть, а воздух вокруг стал таким горячим… — И что же тебя так возбудило, Никош? — Фёдор спокойно ложится обратно в постель, ставя телефон на громкую связь, чтобы лучше слышать такие тихие, но сладостные звуки, которые бесстыдно вылетают изо рта Коли, ласкающего себя без единого намека на смущение. Что ж, можно сказать, что это прекрасный подарок за этот трудный и выматывающий день. — Я знал, что тебе понравится! — Гоголь хихикает, переворачиваясь на живот, грациозно изгибаясь, чуть ли не до хруста позвонков. Он виляет бедрами, сильнее оттопыривая округлые ягодицы, от которых всегда был без ума его избранник, глазами поедающий столь соблазнительную часть тела, иногда не сдерживаясь и властно сжимая или шлепая. — Феденька, я просто уже не могу без твоих касаний… Стоило мне лишь вспомнить, как ты обычно ласкаешь меня, как твои изящные пальцы медленно растягивают меня… Я уже не мог остаться спокойным. — Слова срываются на слегка болезненный полустон, когда сразу два щедро смазанных пальца, проникают внутрь всего на одну фалангу, чтобы было легче привыкнуть и потом быстрее нарастить темп. Сегодня Коля уже занимался самоублажением, так что, растяжка не займет у него много времени, но игнорировать данный процесс он точно не собирается, чтобы не сделать самому себе больно. Ему ведь хочется получить удовольствие, а не страдать потом все оставшиеся дни командировки, верно? — Как жаль, что мои пальцы ощущаются совсем не так, как твои, Феденька… Мне так бы хотелось, чтобы ты трахнул меня прямо сейчас, а не был так далеко… Я не могу без тебя… — Его бедра дрожат, а пальцы внутри чувствуются так приятно, проникая постепенно все глубже и глубже, заставляя Гоголя метаться, еле держась на согнутых ногах. Как же сейчас не хватает рядом Достоевского, который бы ласково придержал за талию, шепча пошлости на покрасневшее ушко и с аккуратностью растягивал нежные стенки, толкаясь глубже, чтобы совсем легонько надавить на чувствительную простату. Коля бы потерял сознание от чувств… Как же ему нужен возлюбленный рядом… — Ох, свет мой, какие грубые слова. — Достоевский намеренно делает свой голос более глубоким, будто доносящимся откуда-то из недр разгоряченной души, которая беспокойно метается в попытках вырваться наружу, стоит Коле лишь еще раз столь нежно и высоко простонать, добавляя еще один палец для более сильных ощущений и чувства наполненности, от которого в глазах темнеет, а воздух никак не хочет проникать в легкие. — Ты ведь пытаешься добиться наслаждения своими шаловливыми пальцами, верно? Знаешь, твой голос так мило срывается, что я уже представляю, насколько искупленно ты сейчас выглядишь, отчаянно кусая свои нецелованные губы, чтобы не позволить мне услышать больше громких стонов… Я вроде не говорил тебе сдерживаться, сладкий. — И Коля срывается, теряется в приятном и столь страстном голосе, который полностью пленяет его грешный разум. Глаза заволакивает пелена наслаждения, и он стонет так громко, сорванно, массируя кончиками пальцев простату, представляя, как это делает Фёдор, чей голос настолько прекрасен, что все тело мелко дрожит, а голова кружится. Ему кажется, что он вот-вот сойдет с ума. — Умница, ну же, сделай так еще. Поласкай себя. — Похвала слетает с растянутых в ухмылке губ, и Достоевский сам начинает получать еще большее тянущее наслаждение от всего это процесса, чувствуя, как внизу живота накапливается тяжесть, а обычно бледные щеки покрывает яркий румянец. Дыхание срывается, стоит Фёдору лишь немного коснутся себя, проводя ладонью по паху сквозь тонкую ткань штанов. В его планы абсолютно не входило такое, но, кто ж знал, что Гоголь настолько развратник? Придется пойти на поводу Шута и тоже предаться столь греховному самоублажению под аккомпанемент высоких стонов. — Пожалуйста… Говори со мной… — Коля бессильно скулит и утыкается лицом в подушку, сломанно выгибаясь навстречу пальцам, чтобы они вошли глубже, больше, сильнее прямиком в дрожащее тело… Это невыносимо.— Феденька, я сейчас… — Кожа горит, а пальцы двигаются резко, сорванно, как и стоны, которые не поддаются никакому контролю, в предчувствии скорой разрядки. — Так быстро, милый? Ты настолько желаешь меня? — Усмехается Достоевский, буквально мурча эти слова и медленно гладя себя, откинувшись головой в подушки, предсталяя, насколько прекрасно сейчас выглядит Гоголь, чьи глаза помутнели, а изо рта рвется абсолютно бессвязный бред, где можно различить лишь слова о любови и имя возлюбленного, звучащее, как мантра. — Тогда, будь умницей, кончи для меня. — Фёдор не часто говорит столь пошлые слова, но сейчас это просто необходимо, ведь уже в следующую секунду из динамиков раздается слишком громкий стон, переходящий в крик наслаждения, заставляющий Достоевского закусить губу и получить разрядку вслед за своим возлюбленным, томно вздыхая, что не скрывается от острого слуха даже разморенного оргазмом Коли, бессильно упавшего на постель. Неужели даже Бес не смог устоять пред его голосом и фотографиями? Как же это льстит! Дыхание медленно восстанавливается, и Гоголь, сам того не замечая, проваливается в сон, так и не пожелав хороших снов избраннику. — Спокойной ночи, сладкий. — Шепчет Фёдор, довольно улыбаясь и уже предствляя, как совсем скоро будет рядом с его невероятным возлюбленным, который всегда может его удивить.