июль в люблино

лето ведь для того и создано, чтобы: — ложась в 5 утра, поплотнее задергивать шторы; — покрывало сбивать на краешек самый кровати; — забывать, что придумано слово «хватит!» в отношении секса, бухла, идиотски-счастливых идей, вроде «телефоны оставим дома, проведём целый день на природе» или «срочно в питер, обсудим мелочи в самолёте». ты, я надеюсь, не против? я с тобой ничего не против.

      Мимо пролетали сараи и кусты, в ушах свистел ветер, кровь разгонялась адреналином. Антон отчаянно крутил педали своего побитого жизнью велика, то и дело выворачивал шею назад, как сова на соседской елке, и дальше принимался гнать вперед не разбирая дороги.       Хотя разбирать было нечего: проселочные тропинки, похожие одна на другую, с одинаково средними домами, всегда служили верой и правдой, выводив к нужным местам. Две разделенные травой песочно-гравийные дорожки шириной в шину с рядами гладиолусов у самых заборов были обследованы еще мальцом Антошкой и, как правило, безошибочно различались. Вот он мчал по десятой улице, сворачивал на перекрестке в сторону клуба, а за ним должен уже показаться съезд к далекой пасеке и рельсам на выезде из деревни. Но нужного поворота все не было видно, а за спиной раздавался шум мотора старой копейки и вместе с ним оглушающий мужской выкрик:       — Стой, скотина!       Руки сильнее сжали руль шатающегося двухколесного спасителя, и Антон заставил себя не оборачиваться больше, а сосредоточиться на нужном движении влево. Когда впереди наконец показался нужный проблеск в лесополосе, парень стремительно понесся по ухабистой тропе к полю, совершенно игнорируя матерную ругань из тормознувшего авто и свое разболтавшееся во все стороны на кочках лицо. «Дальше тачка не проедет», — ликование от успешно отбитой погони вытеснило страх, и на лицо поползла ухмылка.       — Ну, дядь, чего встал? Вперед! — Антон хохотал, сбавляя скорость перед чистым полем с высокой травой, где он оказывался как на ладони. И как на сцене. А выделываться на публику Шастун любил. КВНщик все-таки.       Только публика обычно смиренно занимала места в зрительном зале и хлопала в ладоши и смеялась, а не хлопала дверью своей антиквариатной машины и уж точно не неслась с бычьей свирепостью прямиком к артисту.       — Допизделся ты, пацан, — мужчина со сгоревшей под трафарет майки-алкоголички кожей уже пересек излюбленную зону грибников, оттолкнувшись руками о деревья, и готовился было чесать кулаки о чьего-то отпрыска, как парень снова вскочил на велосипед и ретировался в кусты, только шуршание и слышали, да макушка камуфляжной кепки выныривала из зарослей на больно высоких сопках.       — Удачных продаж! — раздалось с середины поля. Мужик сплюнул и зашагал обратно к пустой дороге. Ветка на выходе полоснула по лицу, и он с чувством пнул корни под ногами.

***

      На дворе возможными и невозможными красками разливался июль, и все происходящее казалось до чертиков правильным. Кругом пейзажи, словно сошедшие с холста ребенка в художке, в чьих руках никогда не бывало серых, унылых тонов. Акварельный набор «Цветик» во всей красе. И небо голубое-голубое, и растения краснокнижные будто на каждом шагу, и солнце, теплящее так, что падай на спину, закрывай глаза — да жмурься как кот в сметане! Свобода! Настоящая свобода, думалось развеселевшему Шастуну по запасной дороге к дому. Расхлестало травой его открытые руки с шеей достойно, бабушка будет в ужасе. А Антон улыбался, чуть сбавлял обороты, засматривался на одновременно ничейных и всейных уличных животных, а может и хозяйских, кто их знает, своевольных деревенских котов и псов.       За деревянным домом показывался кирпичный, за забором с живой изгородью — шиферный, но больше, конечно, досчатый, в полосочку, забор «из зубочисток», как говорили в его семье. У них самих был такой, бабушка наотрез отказывалась совершенствовать усадебное убранство. Из-за трехметрового забора с соседками не поперешептываешься, за прохожими не понаблюдаешь. Антон был с ней согласен. Тоже любил заглядываться и на людей, и на чужие участки. Они вдвоем частенько усаживались на вечерней веранде, Антон поджигал спираль-отпугивалку комаров, а бабушка заваривала чай из целебных трав. Так и сидели: две ароматные чашки, еле горящая лампочка, вязаные паласы, две сгорбившиеся фигуры и живое кино за забором. Иногда к этому добавлялись кроссворды или семейные игры вроде лото, если в доме гостили толпой. Сейчас Антон был из городских один, но родители обещали через неделю-другую «закинуть» младшую сестру, и тогда спокойным дням с полной свободой действий придет конец. «Прорвемся», — заключил Антон, слезая с велосипеда, чтобы катить его рядом пешком.       Красота красотой, а усталость от погони давала о себе знать. В горле сохло, хоть корзина и была занята мешком, вода там, как назло, точно не завалялась. Тем временем солнце плыло с зенита к западу, а Антон не спешил двигаться в сторону своего поселка, шагал прогулочно по дачным кооперативам и чувствовал себя абсолютным придурком. Так радоваться обычному летнему дню и совершенно детской выходке — это уже клиника. Даже если этому предшествовала вереница сессионных ночей с выкриками соседей по комнате о халяве ровно в ноль-ноль и экзаменами, даты которых ставили специально после дней рождений Димки с Сережей, чтобы преподаватели учуяли знания за версту, и поставили три автоматом лишь бы студенты не садились ближе. Упорный экономический труд, в общем.       Пора было седлать своего коня и возвращаться в Люблино, главное хлеб не забыть купить. Но как-то часы несли большую стрелку к семи тридцати, а Шастун все мазал взглядом с одного домика на другой, здоровался с редкими прохожими. Пока не так жарко, как в полдень, самое время выходить на огород, жители трудились. Антон дернулся, проклиная мышечную память за флэшбэки к первым трудовым дням здесь. Бабушка не щадила никого. Оно и понятно: хочешь есть свое, домашнее — будь добр, помогай. Спустя три дня стало полегче, основные работы закончили за два первых выходных вместе с отчимом, но вечерний полив никто не отменял.       Один дом привлек внимание Антона сильнее предыдущих. Полуоткрытыми массивными воротами с колоннами из белого кирпича по бокам, резными железными узорами, выползающим сверху вьюном… абсолютно вычурным для здешних мест щегольством. Отвратительно. Дайте еще подсмотреть. Антон прошел дальше по улице, нагло разглядывая открытую часть чужого участка, и остановился, увидев его. Божество, не менее. Он, сосредоточенный и расслабленный одновременно, полусидел-полулежал в гамаке возле растущего винограда с книгой в руках и очками на носу. Если бы надо было сравнить увиденную картину с уже созданным искусством, Шастун не сомневаясь вознесся бы мыслями к Олимпу или висячим садам Семирамиды, потому что этот молодой человек казался, нет, был чудом света.       «Совсем уже озверел, пялюсь на бедных людей, аки маньяк какой», — подумал Антон, но так и не сдвинулся с места, пока не почувствовал на плече чью-то крепкую руку, и дернулся.       — Тише, не боись. Вижу, что не вор-домушник ты. Хотя? — рядом с Шастуном стоял мужчина, на вид взрослее его отца, и подозрительно осматривал корзину велика. Он оказывал странное довлеющее влияние университетского профессора старой закалки или человека военного. Перед ним страшно хотелось оправдаться. Со стороны ведь поведение Антона действительно могло выглядеть как воровская приценка, сколько чего можно унести, в какое время суток… Предоставься шанс, Антон умыкнул бы с участка целого человека, но это явно другое.       — Не вор! Там фрукты и ягоды, — Антон развязал тканевый мешок для наглядности и добавил: — Определенно точно не краденные. Вот, да. Хотите?       Мужчина прищурился, будто знал больше, чем мог, учитывая, что Шастун этот дом и его, видимо, хозяина видел впервые, точно как и наоборот. Причуды старшего поколения. Вечно чего-то мудрят себе.       — Спасибо, — он выдержал паузу, чтобы услышать поспешное «Антон!», — Спасибо, Антон. Я не любитель. А вот… — поставленный средней громкости голос возвысился до уровня пиков приусадебных сосен: — Арсений! Иди познакомься с молодым человеком!       — Минут пять уже здесь стою.       Антон резко перевел взгляд на подпирающего плечом ворота юношу, и стал медленно поворачивать в его сторону голову, ощущая, как вместе с этим поворотом шейных позвонков переворачивались какие-то вводные внутри, будто на поле вылетали фигуры из тетриса, и срочно надо было устаканить их в нужном порядке, иначе гейм овер и ватные коленки. Захватывающее первое впечатление от обычного дачника. «Да кому я пытаюсь врать, он не может быть ни дачником, ни обычным! И хуй с ним, страшно — значит надо». Доли секунды ушли на борьбу с оцепенением, и Антон снова в строю, с улыбкой и протянутой для рукопожатия рукой:       — Привет, я Антон. Можно Шаст, потому что Шастун. В Люблино живу, вот, мимо проезжал, раньше не видел вас здесь, — вывалить на первых встречных явно высокого статуса, к которым ты, как могло показаться со стороны, планировал вломиться с подсудным делом, всю свою биографию, безусловно, отличная мысль, так держать, Антош. Но парень с самым красивым именем и самыми голубыми глазами (Антон успел заметить), видимо, разобрал что-то в его тараторстве, потому что руку в ответ пожал, сменил позу на более расслабленную и вглядывался оценивающе. Мужчина, стоило полагать, отец Арсения, отошел к калитке и поднес к носу ветвь вишни, больше внимая природе, чем монологу. — Не то чтобы я часто вглядываюсь в чужие дачные участки, не подумайте, я честный человек и скрывать мне нечего… — «Боже, Шаст, что ты несешь?» раздавалось в голове поверх сбитых фраз.       Его пламенную оправдательно-знакомственную речь прервал уже знакомый окрик с начала улицы:       — Вон он, вон там! Лови вора!!!       Антон машинально вцепился в рукояти велосипеда и округлил глаза от неожиданности, бегло проверив, нет ли на дороге кого-то, кроме него. Черт. Пока еще вдалеке бежали трое мужчин. Нет, он, конечно, знал, что карма — сука, отвечай за поступки, расхлебывай последствия и все такое, но не до такой же степени. Его тяжелый мыслительный процесс, не успевший толком начаться, был прерван ангелом-хранителем, самим господом богом, Арсением, как там его по батюшке, который почти за шкирку втащил за ворота Антона из Люблино, честного человека, кому нечего скрывать, и кого по чистой случайности на все дачи кликали вором.       Отец Арсения закрыл все замки и со вздохом протянул руку.       — Попов Сергей Александрович, — ФИО, прозвучавшее так, словно должно было Антону что-то говорить. Но не говорило ровным счетом ничего, кроме того, что Арсений, оказался Сергеевичем, а Шастун в их глазах — законченным пиздуном. — Пошли, рецидивист. Чаю попьем, объяснишься. А эти пусть топчутся.       Он махнул рукой в сторону забора, к которому уже подбежали, но, видно, мужики издалека не поняли, в каком именно доме спрятали их наживу, и неуютно мялись возле дорогих фасадов, не зная, что делать дальше.       — Ты уверен, что это он был?       — Да хер его знает.       — Свидитесь еще, двигаем.       Все-таки, забор — вещь полезная. Стоило побеседовать с бабушкой о безопасности. Кино в один день рисковало оказаться триллером. Сергей Александрович пошел в сторону дома, и Антон заметил, что Арсений всего на несколько сантиметров ниже него самого, что при его почти двух метрах бывало редко, а еще, что все это время Арсений откровенно пялился. Надо было что-то сказать. Наверное. А что говорить? Ну…       — Спасибо, — шепотом, чтобы не слышно для бестолковых преследователей. — Обещаю, вы не сядете за пособничество или укрывательство.       Арсений задрал свой — Антон отметил плюсом к списку — самый необычный нос-кнопку, и легко улыбнулся; и если не это крохотное мимическое изменение — то, ради чего стоило искатать столько километров по округе в бегстве от сумасшедшего мужика, если не это — то, ради чего стоило вырываться этим летом в деревню за тысячу километров и костьми лежать на бабушкиных грядках, если не это — то, ради чего вообще стоило жить, то что тогда?       — Допустим, верю.       Шаст впервые при разговоре с кем-то невзначай двумя пальцами проверил свой пульс на левом запястье. Билось. Да так, что хватило бы на трех человек.       Они двинулись к дому, и Антон понес мешок с «награбленным» с собой. К чаю.

***

      — То есть соседская девочка предложила тебе вишенку возле лавки, но продавец увидел, взъелся, что не оплачено, и ты, решив, что лучшая защита — это нападение, зачитал кодекс УК РФ, указал на ненадлежаще хранящийся товар, потребовал компенсацию за некачественные недавно сослепу купленные бабушкой продукты, и когда тебе… — Сергей Александрович думал, как перефразировать Антонов случайно вылетевший эпитет «отпиздить» в обтекаемый культурный вариант, и продолжил после легкого замешательства: — пригрозили расправой, ты пригрозил в ответ судом, и был так убедителен, что хозяин отдал бесплатно часть свежего товара, лишь бы замять ситуацию, а когда ты уезжал, он как-то понял, что ты заговорил ему зубы, и решил, что на дворе девяностые, а его нектарины стоят погони? И ты, проворачивая аферу, прекрасно видел, что товарищ явно маргинального толка, Антон.       В пересказе другого, взрослого и определенно более образованного человека история звучала как сущая глупость, а действия Антона — как самые детские из всех возможных.       — Получается, так.       И правда, о чем он думал, добиваясь какой-то справедливости от торгашей, которые предлагали сельским пенсионерам попробовать абрикос, пять минут назад извалявшийся на грязной земле вместе с целой партией таких же. Мог бы съесть это так же, если бы не был принципиальной занозой в заднице и не ужаснулся утром только вчера купленным, но уже сгнившим помидорам. А началось-то правда с воровства. Да, малой девчушкой, но кто ж знал. Нашелся тоже, ревизор-уголовник. Было неловко чувствовать, что хотя бы во лжи, но облажался перед людьми, что прикрыли его в своем доме. Внутри с ним познакомилась еще и Татьяна Андреевна, от нее исходила та же сила, что от мужа. Так вполне доброжелательное предложение попробовать пирог показалось больше приказом. Слишком много непростых знакомств для простого Антона в день. И верным решением казалось умолчать о том, с каким азартом он отбивал пизженые фрукты, на кураже, с заигравшим шилом. Не хватало только фразы: «Я так больше не буду» и пристыженного взгляда в пол. А он не возле школьной доски находился, и вообще был смышленым парнем с почти законченным воронежским средне-специальным. Странно эта семья на него действовала. Жутко хотелось им понравиться, стереть всем память и начать знакомство заново.       — А я считаю, правильно сделал, — включился Арсений. Его мнения Антон особенно боялся, и слушал замерев. Было неясно, шутил Попов младший или говорил серьезно. — Полицию, конечно, надо было вызвать, роскомнадзор. А лучше сразу ОМОН с СОБРом.       Шутил. Все-таки облажался.       — Антош, не слушай дураков, — Шаст не успел понять, в какой момент за пришедшие сорок минут в этом доме его начали называть так, как в его собственном. Может, у всех женщин в крови были заложены уменьшительно-ласкательные обращения. — Закон ты толком не нарушил. Если разбираться, то вся вина только на них. Покупателю действительно полагается компенсация. Стоит к тому же налоговой о них доложить, у таких всегда есть что проверить, — она кивнула мужу. — А ты действовал из благих гражданских побуждений.       — Робин Гуд прям, — рядом сидящий Арсений закинул в рот очередную черешню. Естественно, тщательно мытую и осмотренную.       Антон сморщился и отодвинул от него чашу с ягодами и фруктами.       — Не нравится — не ешь.       Арсений цыкнул и вернул посуду на место.       — Я же говорю, правильно ты все сделал. Любую чушь следует пороть уверенно до самого конца. Ноу шейм.       Как же повезло, что в одном из сериалов, которые Антон смотрел в оригинале с субтитрами было что-то подобное, и он понял, так сказать, месседж. С каждой минутой в этом доме ему становилось комфортнее, будто все вокруг говорило: «Да, непривычно, местами заумно, но и ты не пальцем деланный». Пусть эти люди, судя как минимум по роскошной кухне-столовой и гипсовым бюстам у входа, действительно были не его поля ягодами, они ему помогли, и чем-то он помогал им. Скрасил вечер, повеселил непосредственностью, угостил награбленным, и коли каждый ел без брезгливости, то не такие уж они и разные, в конце концов. И юмор арсеньевский ему нравился. Пусть он и не сразу въезжал, юмор ли это вообще.       Но он все еще не купил хлеб и не полил огород, а стрелки на часах близились к двадцати минутам девятого, так что… Сергей Александрович поблагодарил Антона за предприимчивость и прокормившие их этим вечером воровское начало, а Татьяна Андреевна мягко намекнула сыну проводить гостя, когда этот самый сын и без намеков придерживал чужой велосипед и ждал, когда родители с Антоном распрощаются, взяв с него обещание заезжать чаще. Желательно без погони и административки.

***

лето ведь только и есть что миг, поцелуй украдкой — то, что не сохранишь, но запомнишь крепко; можно сказать так много, но стоит кратко: пара намеков точнее подробного слепка. вот я живу на конечной зеленой ветки, вот наши встречи с тобой безысходно редки, вот я предельно счастлив, в предрассветном летя такси. господи ты мой боже, зеленоглазый, спасибо. иже еси.

      Арсений откровенно маялся. Сессию он сдал досрочно, просто потому что мог. Никаких грандиозных планов на лето, никаких амбиций в ударной работе или творчестве. Почти все вокруг пресытилось, а что не — опреснело, и не было уже так жгуче приятно вслух вычитывать на досуге поэзию, грезить сменой специальности и сценой со всем ее закулисьем. Все чаще стали посещать мысли: «А так ли оно мне надо? Зачем и кому вообще что-то надо?» Может, родители были правы весь школьный период, и он, на самом деле, прирожденный педагог, истинный потомок своих предков, а семейный подряд — дело всей его жизни? Если бы он только знал.       Жизнь на даче в планы не входила, но и чего-то другого он себе предложить не мог. Бессильный кивок на родительское предложение уехать насыщаться природным духом оказался верхом возможностей в начале июня. Одногруппники в общем чате во всю обсуждали подношения для преподавателей, с которыми близились первые зачеты, а Попов нюхал летние вечера и трогал траву. Так и прошел первый месяц лета: в ревизии домашне-дачной библиотеки, полевых работах с родителями, которые, проводив своих выпускников в свободное плавание, бросили силы на сад, и редких прогулках до магазина, речки или леска — нужное подчеркнуть. Тот же день сурка, но со свежим воздухом в легких. И то приятно.       Парня за оградой Арсений боковым зрением заметил сразу. На тот момент книга норовила выпасть из рук, очередной сборник повестей оказался не самым интересным чтивом для вечернего отдыха в тени яблони. Откровенно клонило в сон, только открытые ворота, оставленные отцом нараспашку, когда он выходил прогуляться до соседей, мешали полностью расслабиться. Периферия улавливала и быстро отпускала каждого редкого прохожего, но, чего греха таить, на двухметровом пацане с голубым великом зацепилась. Трудно не зацепиться за кого-то, кто, по всей видимости, решил соревноваться с фонарными столбами в мобильности.       Когда прохожего увлек в разговор вернувшийся из гостей отец, Арсений незаметно подобрался ближе, став чуть поодаль от ворот, готовый в любой момент выйти на свет в нужном акте. Парень перед ним поражал каким-то эфемерным ощущением бьющейся жизни под кожей, да и на ней тоже — такими красными казались щеки на фоне темных кудрей, закрывающих уши. Очаровательных, промелькнуло в мыслях, кудрей. Некий Антон очень подходил здешней обстановке, вписывался в каждый яркий пейзаж, и Арсений этой его солнечности даже завидовал. Его апатия рядом не стояла. А потом Антон — не вор, запомнить — совершенно неожиданно, но органично оказался более чем рядом, за одним столом в их доме, рассказывая историю, полностью оправдывающую первое впечатление о нем как о человеке. Слабоумие и отвага. Заверните. Решение проводить Антона до дома принялось само собой, еще, наверное, до того, как Арсению стало известно его имя. Все это просто казалось правильным. Таким же, как теплое закатное солнце, провожающее их спины, и обмен номерами для следующей встречи, в которой никто не сомневался. Арсений впервые за долгие месяцы вспомнил о такой вещи, как интерес.

***

      — Ну, знаешь, типа, сто вещей, которые обязательно надо сделать за лето?       — Мне что, по-твоему, десять? — Арсений поднял бровь. Он пришел вслед за Антоном утром понедельника в рощу, где подставлял руки под ягодные угодья — кому-то не хватило краденой малинки, а теперь ему накидывали идеи, как выйти из хандры. Идеи определено дурацкие.       — Да ладно тебе, не куксись. А что? Норм замут ведь, не сто, конечно, но штук двадцать можно начиркать. Я вот в свой список мог бы вписать «уйти от погони» и «познакомиться с графской семьей» с галочками, тебе можно придумать, не знаю, искупнуться голышом ночью в озере… — пустился в раздумья Антон.       — А еще ловить самодельным сачком бабочек в лавандовом поле и сравнивать формы облаков с животными.       Шастун возвел руки к небу и махнул в его сторону, развернувшись. Недалеко шуршали стебли диких мальв. Может, птица, может, ящерица подслушивала их молчание. У одного — скептично-упадническое, у второго — изучающе-игривое. Антон отмер первым, в два шага преодолев расстояние между их тишиной, и схватил Арсения за указательный палец, двумя руками — своей и его — тыча куда-то вверх.       — Смотри, это похоже на зуб с пульпитом в разрезе. Так что… — Антон посмотрел на Арсения, который тупо вглядывался в одно из ярко выделяющихся на голубом фоне облаков. Антоновы одногруппники с такими же лицами решали задачи по матанализу. От этого сравнения вырвался смешок, и Арсений перевел взгляд на изучающего его Антона, опустил их руки, но так и не убрал свою из чужой. — Можно и не с животными.       Красноречивый диалог глаза в глаза закончился спустя два кошачьих моргания истеричной улыбкой, а затем и смехом Арсения, который Антон тут же подхватил. Лето, живущая своим ритмом поляна, облако с пульпитом в вышине и два смеющихся, возвращающихся в детство студента.       — Какой ты, Шаст, дурак! С пульпитом это что-то личное?       — Может, и так. Все для тебя, Арс, — отвечали в тон, искрясь и не кривя душой, снимая с головы невидимую шляпу.       Когда Шастун уже собирался предложить двинуться обратно, Арсений удивил его еще больше, чем за все время знакомства, хотя, казалось бы, дальше некуда. Он полностью взял ладонь Антона в свою и вырвавшимся из плена указательным пальцем тыкнул в небо.       — Если наклонить голову, — он прижал ухо к левому плечу, — то прямоугольной формы облако может сойти за овощную лавку, перистое нечто рядом — тот самый продавец, у его ног ковер из упавших яблок, а рядом, вон, ты улепетываешь с места преступления в кусты.       Антон честно пытался следить за указаниями, где, что и как, но то ли ощущение сплетенных рук мешало сфокусироваться должным образом, то ли просторы чужой фантазии не помещались в его скудные представления, — кажется, все сразу, — так или иначе, обрисованная картина из парочки облаков толком не сошлась. Голова Арсения — отдельный мир, подсмотреть который Антону выдалась честь, и он был намерен познать эту открывшуюся вселенную со всем рвением и удовольствием.       Поэтому он в бессчетный раз за день улыбался, смело переплетал их пальцы и перебирал варианты, куда поведет потихоньку оживающего Арса завтра.

***

      — Вот мы стоим у моря, и облака проплывают, и наши следы затягиваются водою.       — Это озеро.       — А это Бродский.       Антон, рассевшийся с удочкой между колен, поднял голову на Арсения: тот всматривался в рябящую гладь и продолжал до жути модельно расхаживать в футболке и коротких шортах голыми ногами ступая по мокрому песку. Совершенное непотребство, которое Антон ни на что бы не променял. Даже на дополнительный часик сна, учитывая семь утра и капли застывшей холодной росы на траве, через которую пришлось пробираться полчаса назад. Рыбный промысел — явно сомнительная авантюра для кого-то вроде Арсения, но его, видимо, обстановка устраивала. Взбалмошные дети, чьим излюбленным местом был этот берег, в количестве нуля штук, полная тишина за исключением птиц, жаб где-то вдали и редких бульков от выныривающих на поверхность рыб — хорошая награда за ранний подъем. Чистая природная красота, представ во всем своем утреннем великолепии, неумолимо наталкивала будущего актера на высеченную на подкорке поэзию.       — Если тебе угодно, то белое небо крутится надо мною, земля серая тарахтит у меня под ногами. Слева деревья, справа озеро, — Арсений выделил это слово ударным нажимом голоса на первую «о», — очередное с каменными берегами, с деревянными берегами. Я вытаскиваю, выдергиваю ноги из болота, и солнышко освещает меня маленькими лучами.       — Ну, болото тоже ни к селу, ни к городу…       — Вот и как с тобой, спрашивается, быть романтичным?       — А, — Антон замер, вылупив глаза в озерную точку между закинутым поплавком и Арсением. Это типа попытка во флирт у эстетов такая — стихи о серой земле? Нет, конечно, за меньше чем неделю их знакомства взаимность без труда угадывалось в каждом случайном и не очень взгляде, в каждом задержанном на коже как можно дольше касании, в каждом слове и безобидной шутке, в очевидных огоньках, что в зеленых, что в голубых глазах. Но на явные шаги в романтическую стезю никто из них двоих не решался, а Антон так вовсе во всем сомневался: точно ли не придумал лишнего, правда ли их обоих влекло? Все-таки, и у Антона, и у Арсения были отношения с девушками, это они обсуждали, как можно скорее переходя к причинам разрыва, а вот то, как кто смотрел на свой пол, обтекалось в намеках и толком не проговаривалось, оставалось гадать. С Арсом вообще нельзя было быть в чем-то наверняка уверенным: его актерско-скрытное нутро работало на ура и, пожалуй, в его пользу, позволяя оставаться за шлейфом загадочности, только Шасту ребусы с детства осточертели. Он сам — открытая книга, читай — не хочу, а к Арсению надо было подступаться, разбираться, спидран по диагонали не прокатывал. Антон, не будь дураком, выбрал самую подходящую тактику для открытия всех дверей без ключа разом: спрашивать, когда непонятно. — А ты хочешь быть романтичным со мной?       Вечность Арсений молча наворачивал круги вокруг да около, словно никто ни о чем его и не спрашивал, то там, то здесь выковыривал из песка принесенные недавними ветрами ветки, и наконец, когда Антону тактика святой простоты уже казалась бессмысленной и с треском проигравшей, а воздух между ними впервые напряженным, подобрался ближе, чтобы чуть согнуться за спиной Шастуна и положить руки ему на плечи.       — Клюет.       Антон честно старался сфокусироваться на прыгающем поплавке, о котором позабыл сразу, как ощутил безопасно накрывающее сзади тепло полу-объятия, и он бесспорно преуспел бы в поимке первой за утро рыбы, если бы перед тем, как сделать подсечку, не увидел копну волос совсем рядом и если бы не почувствовал беззвучный чмок в правую щеку. Саботаж чистой воды. Рыба ожидаемо ушла, а Арсений «клюющий» Антона в висок, остался, и лишь это, наравне с полученным ответом, имело значение.

***

      Арсений не был девстенником, и объяснить себе нынешний трепет от простого держания за руки, будто он не второкурсник, а второклассник, и его возлюбленный вот-вот растает, было не так-то просто для привыкшего все усложнять ума. Антон, однако, действительно таял, но совсем по-другому: плавился, засматриваясь на улыбки Арсения, как кусочек сливочного масла на горке утренних бабушкиных блинов, и старался как можно чаще смешить, чтобы ямочки не сходили со щек вовсе. Или это он так всегда и со всеми, Арсений не мог знать точно, но верить в свою исключительность для этого парня хотелось достаточно сильно.       С Антоном оказалось не страшно двигаться вперед даже в неизвестный путь, а приятный мандраж в его компании соседствовал со спокойствием сорокаминутных медитаций с шумом леса, но в этом, наверное, стоило благодарить пейзажи вокруг. Ничего необычного, все те же тропы и виды окружали Арсения со дня приезда, только сейчас щекотящая руку божья коровка не отправлялась в свободный полет раздраженным резким движением, а бережно пересаживалась в свою зеленую среду после небольшой фотосессии с зумом телефона. Антон, пока Арс не наигрывался, останавливался чуть поодаль и тепло улыбался, всунув руки в карманы пляжных шорт.       Несмотря на воцарившееся между ними двумя безветрие, действовать хотелось так осторожно, словно с полупрозрачной бабочкой, малейшее давление в отношение которой приравнивалось бы к ее гибели, и с этой гибелью Арсений ассоциировал возможный скорый конец эффекта летнего лагеря, в котором они с Антоном этим июлем оказались. Арсений заставлял себя думать об окончании их импровизированной смены меньше. Мозг, чувствовавший сопротивление, действовал наперекор.       Мимо проезжал старый уазик, за которым сменяя бег трусцой следовала собака без одного уха. На боку машины красовался желтоватый плакат «ДОМАШНЯЯ Молочная Продукция», а из пассажирского окна звонко оглашался каталог, как заканчивающийся, так и начинающийся тремя квохтаньями ручного клаксона. По тропинке из дома к грядкам шаркала баба Нина.       — Задолбала уже Ирка, честное слово, каждый день воздух сотрясает, будто мы тут все только и делаем, что одни сыры точим да молоко ее теплое глыкаем!       Нина Васильевна поставила под смородиновый куст третье ведро и со словами «держи, Арсень, солнечных ударов нам не надо» передала парню дедовскую панаму. Антон возле соседствующего куста с хрустом позвоночника выгнулся на маленькой табуретке. Птицы иногда пересекали чистое безоблачное небо, солнце шпарило до тридцати пяти, но в тени яблонь с оставленными на веранде футболками работа шла очень даже неплохо, моментами вспотевшую кожу холодил спасительный ветерок. Но за интеллигенцию бабушка верно переживала, нечего с непокрытой головой разгуливать. А то, видите ли, расселся, самый умный, вилкой смородину собирал, как комбайн пшеницу, лайфхаки свои питерские привез, а кепку вниманием обделил. Антон уже отдал Арсению одну из своих несколько встреч назад, но вчерашним вечером она была оправданно не нужна. Теперь Антон мог довольствоваться прошедшей ночевкой без единого вопроса от ба о ненужности постельного на второй кровати, полураздетым Арсением-дополнительной-рабочей-силой-Поповым в панаме дедушки и перекрикиваниями с бабушкой, которая готовила обед на шестерых. Родители с сестрой уже подъезжали.       — Ба, — Антон умильно сощурился, — ну ты же первая завтра пойдешь у Ирки это самое молоко брать, потому что Викусечка, утю-тю, его любит.       Арсений тоже оторвался от работы, закинул ногу на ногу и, обтерев кисть смородины о штанину, закинул ягоды в рот, взгляд его маятником касался Нины Васильевны и Антона в поиске сходств. Бабушка не стала долго распинаться о слабости перед внучкой и сослалась на наверняка горящие из-за Антона котлеты, чтобы скрыться в доме.       — Сестра такая же авантюристка?       — Для трехлетки — определенно.       Обед со всей семьей Шастун стал финальной точкой в неуверенности Арсения. «С родными кого попало не знакомят» и «ты нравишься моей маме» от Антона — последними аккордами в тревожной симфонии. Вечерняя прогулка на детскую площадку, не пойми откуда взявшаяся любовь к детям, или к одному конкретному, очень похожему на брата ребенку, — четкой запятой с дальнейшим развитием начатой истории.       За поздним дачным ужином родители рассматривали фотографии, где их сын катал на шее Вику, а сам Арсений вслух зачитывал им сообщения, в которых Антон жаловался, как сложно уложить возбужденного после встречи с новой нянькой ребенка. Сообщения о чувствах самого Антона читались уже в кровати одними глазами. Их «смена» продолжалась.

***

      Ветви дерева, под которым укрывались два околодвухметровых пацана, беспощадно прогибались ливнем, а Антоново непосредственное «да это грибной, быстро пройдет» стекало лапшой с ушей в мокрую землю вместе с плотной водяной стеной. Спасибо дубу за хоть какое-то подобие козырька, капли не били по башке так сильно, как если бы стихия настигла их в открытом поле. А еще спасибо Антону, что в какой-то момент просто встал перед привалившимся к дереву Арсом, уперев руки по обе стороны от его плеч. И он так горбился, что добраться до Арсения не смогла бы ни одна проблема этого мира, дождь был воистину меньшим из того, от чего Арс ощущал себя в этот момент сбереженным.       Отросшая челка липла ко лбу, закрывая глаза, и Антону приходилось каждую минуту отряхиваться подобно псу. В очередной из таких разов Арсений протянул свои руки к его лицу, чтобы, превозмогая сопротивление дождя, откинуть антоновы волосы назад и зачесать на манер криминального элемента девяностых. Антон благодарно кивнул, собрав в своих глазах все щенячье очарование, иначе Арсений не смог бы передать чувство нестерпимого расширения в груди при столкновении их взглядов. Руки еще раз прошлись по волосам, дальше вниз по мокрой шее Антона к солнечному сплетению.       — Арс, — руки с дерева на чужие плечи.       — Шаст, — выдох в чужой подбородок.       В нескольких километрах от них ставили самовары и выключали всю технику, успокаивали детей и животных от грома, молили нательные крестики о сохранности электросетей, укрывали перцы, как бы ни побило, радовались, что вечерний полив отменялся. Антон подумал о сестре, наверное, ее тоже придется утешать и прятать в своих руках. Места хватит.       Арсений гипнотизировал ямочку над верхней губой Антона и где-то на периферии, сквозь шум дождя, интересовался, как там поживала смятая сотка в насквозь промокшем кармане. Хорошо, рюкзак Антон, куда утрамбовывались и арсовы вещи тоже, купил водоотталкивающий.       Не разбирая, кто подался вперед первым, они целовались со вкусом ливня в середине июля. Целовались, чуть страшась по первости прикусить губы друг друга, разрушить момент распирающей нежности. Целовались, сплетаясь друг с другом ближе, крепче, глубже. Целовались, не обращая внимания на стекающую по лицам и телам воду, на насквозь мокрые, почти прозрачные футболки, плотно облегающие кожу под горячими прикосновениями рук. Целовались до пульсирующей в каждой клеточке крови, до глухих стонов в поцелуи и беспорядка в дыхании, прическах, шортах. До последних капель дождя.       — До меня ближе, — оторвавшись от Арсения в неизвестно какой раз, предложил покрасневший и такой же светящийся, заведенный Антон. Арсений вложил свою руку в его. Сам заварил кашу с ожиданием конца дождя, пусть сам его шмотки и сушит. А Арсений сразу говорил, что проще домой. Но в таком случае не было бы ни киношных поцелуев, ни лучших воспоминаний в его жизни.       — Бежим?       Так встречи с интервалом в несколько дней (с обоюдным желанием более частых) на вторую неделю стали почти каждодневными, а на третью превратились в жизнь на два дома.       Не то чтобы кто-то жаловался.       Когда час назад Антон мельком подумал о сестре, он не представлял, что бесстрашная Вика способна так трястись от обычного грома. Вспоминалась осень и ее неугомонный плач, умирала надежда на то, что боязнь девочка переросла.       Прибежав в дом под вновь начавшимся дождем, парни сменили одежду на антонову сухую и были насильно накормлены ужином. Метеозависимая Баба Нина страдала от давления и истерики любимой внучки. Они немного, самым обтекаемым способом поговорили о прогулке и выслушали бабушку. Сталось, что Вика как заведенная резвилась с раннего утра, днем не спала, а сейчас, даже если хотела, то не смыкала глаз уже от страха. Антон с Арсением лишили Нину Васильевну забот о ребенке, заставив прилечь, а сами ушли с испуганной девочкой в спальню.       — Ну тише, тише, — Антон наворачивал по комнате тысячный зигзаг, держа сестру на руках и поглаживая по спине на всхлипах. Окна закрыты, но раскаты грома доносились как звуком, так и вибрациями. Антон бы сам, признаться, с удовольствием завернулся так в чьи-то — чьи-то определенные — руки, как испуганный кот, но сначала ребенок. — Все хорошо, Вик, слышишь меня? — девочка кивнула. — Молодец, кремень, слушай дальше.       Он опустился на кровать рядом с Арсением и усадил сестру на свои колени. С началом очередной громовой череды Арс закрыл ладонями уши малышки, что жалась к Антону, пока тот о чем-то, покусывая нижнюю губу, размышлял.       — Вик, — Арсений убрал руки, а Антон продолжил кампанию по усыплению. — Сказку хочешь? Послушаешь и спать.       — Не хочу.       — Та-ак, — Антон раскачивался вперед-назад. — Ну гештальт-терапию по бронтофобии мы тебе не организуем… Песня?       — Какая? — Вика отозвалась тонко, близко ко всхлипу, но заинтересованно.       — Колыбельная.       — Давай.       — А я не знаю ни одной, — Антон возвел брови домиком, глядя на Арса. Тот тяжело выдохнул в надежде слиться, но приятно барабанящий по крыше дождь со временным громовым затишьем и маленький человек с изломанными в тревоге пальчиками заставляли перебирать все известные и не очень песни. У Арсения не получалось отказывать Антону с его просящими глазами, а когда этот же взгляд повторялся в детских, почти мультяшно больших глазах, выбора не оставалось совершенно. Только расчехлять музыкальное образование. Пока Антон обнимал сестру левой рукой, придерживая спину, Арсений потянулся замкнуть объятия своей правой.       — Колыбельная тишины. Из фильма.       Антон коротко улыбнулся, прикрыл глаза в ожидании.       И Арсений пел. Легонько покачивая ребенка вместе с Антоном, сначала в голос, затем тише, с трудом вспоминая слова колыбельной, которую слышал едва ли не единожды, но вчувствовался рекордно быстро.       — Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя, мне бы вьюгу, чтоб убаюкала.       Антон подсел еще ближе, плечом в плечо вжавшись, и, казалось, переставал дышать. «Мне б увидеть сон твой когда-нибудь». На брата песня действовала лучше, чем на сестру: Антон быстрее стих, двигался повинуясь Арсу, боялся спугнуть чарующие ноты. Вика тоже начинала моргать по-совиному, постепенно утихал страх, приходилось в порядок дыхание. На фоне мерно отстукивал дождь без грома, из спальни Нины Васильевны глухо доносилось тиканье растянутых секунд.       — Баю-ба-ю-бай. Ветер, ветер, улетай. И до самого утра…       На своей любимой в песне строке Арсений перевел взгляд на притаившегося Антона: «я останусь ждать тебя». Между ними стоял запах догорающего костра в королевскую ночь. Возможно, недалеко по улице что-то под натиском молнии все же перегорело. Они узнают обо всем завтра, а сейчас Вику — в соседнюю постель, друг друга — в крепкие объятия. Вышедшие после туч звезды освещали эту ночь особенно ярко.

***

      Июль провожал их запахом выгоревшей травы, банками закаток в рюкзаках, грохотом приближающейся электрички и верой во что-то большее, чем три недели в деревне.       А еще неожиданной встречей с давним приятелем. Антон поправлял сумку на плече, особо не вслушиваясь в шепот бабушки рядом и стройные диалоги родителей Арсения возле касс. На одной из посеревших лавочек полулежал тот самый антонов преследователь, при виде которого лицо озарилось глупейшей улыбкой, одна из сумок передалась Арсу, а ноги сами понеслись вперед, как к старому другу, ей богу. Антон возвысился над хозяином лавки (в данный момент целых двух) и резко положил ладонь на чужое плечо, так, что дремлющий мужчина испуганно подскочил на месте и прижал к груди барсетку, единственное, что при нем было. Не оставляя шанса его вытянувшейся роже открыть рот, согнувшийся Шастун с чувством выпалил:       — Спасибо тебе, мужик. Дай бог здоровья.       И припечатав совсем растерявшегося пропитоху-бизнесмена еще одним похлопыванием плеча, с чувством выполненного перед вселенной долга зашагал от исповедальни обратно к своим. Бабушка что-то хохоча обсуждала с Татьяной Андреевной, Сергей Александрович изучал расписание поездов, нахлобученный вещами Арсений молча смотрел на железные пути. Только Вика, с которой они попрощались вчера заранее, осталась у соседки с оравой сверстников. Ее отсутствие очевидным жестом сказывалось на покидающих дом студентах: не было нужды улыбаться.       Смотря на Арсения, Антону оставалось надеяться на успех идеи собственного отчисления из колледжа. Смотря на Антона, Арсению оставалось надеяться на крах правила «все, что происходит в Люблино, остается в Люблино». Стало быть, когда в контактах стройными цифрами хранились номера, а конец лета встречал двумя общежитиями городов, куда по-прежнему летали самолеты, для создания новой — общей — главы не требовалось слишком многого.       Диспетчеры невнятно оповещали о скором отправлении двух следующих в разные стороны поездов. Спины хранили тепло объятий. Наступал август.