Перемены в Погоде

Колеса автобуса задорно подпрыгивают на кочках. От этого жир на руках тетеньки, с осуждением изучающей нас с сиденья напротив, дрожит как суфле в мультиках, которые крутят на телевизорах в нашем местном магазине тех товаров. Бывшем местном магазине. Кожанное сиденье скрипит, пока она на нем ерзает. За окном облезлые серые дома загораживают небо. Серые - в цвет тротуара, из трещин которого изредко пробиваются зеленые сорняки. В садах серых домов сорняков нет - там и обычных цветов то не много, только по одному из фасадов упрямо, но не слишком успешно ползет вверх тонкая жилка полуиссохшего плюща. Резкий тормоз на светофоре. Мисси подается вперед, чуть не упав на колени к тетеньке, которая в ужасе сжимает свою сумочку. Мама тоже сжимает свою сумочку, хотя делать этого не стоит, судя по тому, какая она уже потертая. На тротуаре перед домом с плющем нарисованны классики. Полустертое 9 смотрит не в ту сторону, и сразу после 2 идет 4. У классиков девочка лет 5 смотрит на наш жалобно дребезжащий автобус, наверное разглядывает ржавину по краям. Я машу ей: пусть знает, какие люди катаются в ржавых автобусах мимо ржавых калиток домов. Тетенька прижимает сумочку к груди с таким презрением, будто это ее наворожденный ребенок, толстые красные губы сжимаються до линии. Мама смотрит на эту ярко красную опущенную вниз полоску, и тоже замечает “Даниль, не дурачься”. Тетенька гордо приосанивается. Бум- это она подпрыгивает на сиденье, когда мы снова трогаемся. “Даниль” одергивает мама мою ухмылку. На окнах домов кое-где потрескалось стекло, и бумажные полоски белеют на темном комнатном фоне. Поперек узкой улицы, по которой протисквается наш автобус развешаны веревки с чьими то грязными трусами. На ветру покачиваеться ярко красная майка, но скоро исчезает за пыльной рамой автобусного окна. Тетенька смотрит на меня, будто я хуже грязных трусов, которые прямо сейчас наверняка задевает крыша автобуса. “Собирайтесь, нам на следующей” велит мама. Пока она оставляет сумочку чтобы достать втиснутые под сиденье чемоданы, я расматриваю узор потовых пятен на ручках сумки. “Даниль! Чемодан!” я сползаю с сиденья под ноги к закатывающей глаза тете, чтобы вытолкнуть чемодан из под железного каркаса. Она спрятала ноги как можно дальше под сиденье, но я все равно вижу ее туфли: они похожи на те, что венчают витрины слишком хороших модных бутиков, но каблуки давно отклелись, а лямка на левой ноге держится на нитках, пестреющих инородным зеленым на фоне черной материии обуви. Наваливаюсь последний раз, и чемодан, ловко выскользнув из укрытия, попадает ровно по ногам тетки. Красные губы так и не разжимаються, зато брови ее летят вверх почти так же молниеносно, как ноги отталкивают наш чемодан. “Даниль!” оборачиваеться на стук мама. “Извините.” Говорю я дохлой мухе на подоконнике автобусного окна. Тетка провожает гневным взглядом сестер, уже проталкивающих себе дорогу сквозь людскую массу потных пальто к открывшимся дверям. Мамины глаза отчаянно мечутся между сердитым фырканьем тетки, чемоданами и дверями. “Простите!” оставляет она тетеньку, пробивая чемоданами дорогу. Я тоже тащусь за ней в направлении свежего ветерка, просачивающегося в открытые двери. Они захлопываються как только я успеваю спрыгнуть на землю, и автобус проноситься, казалось бы, с непривычной для его возраста скоростью, толкая меня в спину мощным потоком воздуха. “Так.” Похоже, потоку воздуха удается проникнуть и в мамин подрагивающий голос. “Мы здесь! Быстро в дом. И тихо”. Как легко ей удаеться слово “дом”.. В узкую дверь незнакомого подьезда мы входим гуськом. “Велком ту хел” - “Добро пожаловать в ад” нацарапано прямо рядом с нашей фамилией в списке жильцов - тонкой бумажке, гвоздем приколотой к облезлой стене. Чернила выводящие наше имя еще толком не просохли, а мама уже торопит нас по лестнице, вверх, в наш “новый дом”