Биосоциальное существо

J’ai parfois eu des pensées suicidaires Et j’en suis peu fier, On croit parfois que c’est la seule manière de les faire taire — Ces pensées qui nous font vivre un enfer, Ces pensées qui me font vivre un enfer. Stromae — L’enfer

      В школе было тихо после уроков, и Мори просто обожал это время. Когда все уже разбрелись по домам и остались только умники, погружённые в учёбу, можно было остаться наедине с собой и своими мыслями, а ещё наедине с любимым предметом.       Огай обычно оставался после уроков, чтобы немного позаниматься в школьной лаборатории биологией. Он был на хорошем счёту у биолога, учителя Мина, и потому всегда мог пользоваться всеми приборами для собственных исследований. Мин-сенсей, после уроков занимающийся обычно всяческой бюрократией, иногда заглядывал к нему и проверял, всё ли в порядке. Мори порой хвастался ему своими исследованиями, и учитель всегда поощрял их, подсказывая, куда двигаться дальше и что стоит изменить.       Сегодня Огай рассматривал под микроскопом клетки кожи, когда сухонькая рука учителя — он был уже пожилым человеком — легла ему на плечо, заставив вздрогнуть. Мори оторвался от прибора и с улыбкой посмотрел на Мина-сенсея. — Чем занимаешься? — полюбопытствовал учитель. — Рассматриваю строение клетки, — ответил Огай. — Мин-сенсей, скажите, а можно ли увидеть ДНК с помощью этих микроскопов? — Боюсь, что они слишком слабые для такого увеличения, — Мин-сенсей задумчиво посмотрел на микроскоп. — А чью клетку ты взял?       Мори был готов к такому вопросу. Он знал, что учитель непременно спросит это. Однако боялся услышать его реакцию на ответ. И тем не менее врать ему не хотелось. — Человеческую.       Мин-сенсей вздрогнул и пристально посмотрел на Мори. Огай не съёжился под его взглядом, напротив, наклонил голову вбок, как бы спрашивая: что такого, учитель? — Откуда ты её взял? — спросил Мин-сенсей ровным голосом. — У себя, — Мори продемонстрировал ему руку, с которой отодрал кутикулу. — Было немного крови, но сейчас всё прошло. — Боги, Мори-кун, ты же мог занести себе какую-нибудь инфекцию! — Мин-сенсей покачал головой и махнул рукой. — За мной.       Огаю ничего не оставалось, как покорно последовать за учителем в его кабинет. Там Мин-сенсей открыл ящик своего стола и внезапно достал полную аптечку. Поставив её на стол, он достал оттуда перекись водорода и пластырь. Глядя на эти приготовления, Мори скривился. — Ну, Мин-сенсей, больно ведь будет! — Ничего не знаю, давай сюда свою руку, — проворчал учитель, беря Мори за руку и начиная бережно обрабатывать рану. — Раньше надо было думать, когда отрывал от себя куски кожи! — Это было ради научного эксперимента! — возмутился Огай, слегка кривясь: рану пощипывало. — А если ради научного эксперимента надо будет убить себя, ты это сделаешь?! — фыркнул Мин-сенсей.       Мори отвёл глаза. Учитель внимательно посмотрел на него, и на несколько секунд между ними опустилась тяжёлая тишина, прерываемая лишь шипением перекиси водорода и тихим дыханием Огая. — Вот как… — протянул наконец Мин-сенсей. — Оставь такие мысли, мальчик. Ни к чему хорошему они не приведут.       Мори покачал головой. Учителю-альфе было легко говорить. Но для него, омеги, такие мысли порой становились настоящим спасением.       С тех пор, как выяснился его вторичный пол, их с Нацумэ-сенсеем отношения ухудшились. Наставник стал больше работать, и Мори, интуитивно чувствуя напряжение дома, стал подольше оставаться в школе, не желая возвращаться в холодную квартиру. Раньше они могли собраться вечером и посидеть вместе, поиграть в шахматы или просто посмотреть какой-нибудь фильм на Нетфликсе. Но теперь всё кануло в Лету.       Мори помнил, как в первый вечер, когда он немного отошёл от своей истерики, он осторожно вышел в коридор и заглянул в гостиную. Наставник сидел в одиночестве на диване и читал книгу. Огай посмотрел на его лицо и явственно увидел на нём следы прошлого гнева опекуна. А ещё ему показалось, что в глазах Нацумэ-сенсея мелькнуло разочарование. И ему стало так муторно, что он просто сбежал обратно в свою комнату.       С тех пор они едва ли говорили друг с другом. Дежурные «Доброе утро» и «Спокойной ночи» стали практически единственными фразами, которыми они обменивались на протяжении месяца. Иногда Мори казалось, что Нацумэ-сенсей уже готов помириться, и сам он тянулся к наставнику как к единственному близкому человеку, который у него остался. Но каждый раз, когда Огай смотрел в его глаза, он явственно ощущал присутствие альфы и ещё сильнее чувствовал свою омегу внутри. И становилось так дурно, что он просто уходил в свою комнату, не желая больше видеть разочарование на лице учителя.       В его день рождения ему впервые пришла в голову мысль о самоубийстве.       Нацумэ-сенсей тогда отсутствовал по работе. Мори весь день ждал от него хотя бы сообщения, но ничего не было. Вечером Огай вышел прогуляться, и тогда Нацумэ-сенсей вдруг позвонил. Мори посмотрел на входящий звонок, а потом просто выключил телефон. Он не знал, почему сделал это, однако почувствовал, что у него нет сил говорить с наставником сейчас. Потом он ощутил такую вину из-за своего поступка, что подумал: лучше бы он умер. Тогда, по крайней мере, учителю не было бы стыдно за него. Мысль мелькнула и забылась. Но осадок от неё остался.       А буквально через неделю у него началась первая настоящая течка.       То есть, они и до этого были, но какие-то невнятные, будто бы даже робкие. Мори чувствовал лёгкое желание и возбуждение, однако это не было чем-то серьёзным, что не исправила бы мастурбация в душе. Огай включал воду и кусал свою ладонь, чтобы ни звука не вырвалось. Ему не хотелось, чтобы учитель видел или даже слышал то, что происходит с ним.       Безусловно, наставник пытался поговорить с ним об этом. После первого раза, когда Мори не смог сдержать стон с непривычки, Нацумэ-сенсей позвал его на кухню и завёл разговор о том, что он может принимать подавители, если хочет, а ещё должен принимать витамины для омег, потому что течка требует много сил. Но через минуту Огай, опять слишком сильно ощутивший свою позорную омежью сущность — боги, это даже звучит отвратительно! — просто выскочил из-за стола и ушёл в свою комнату. На следующий день он получил наказание в виде лишения сладостей на вечер, потому что надо уметь дослушивать до конца, когда с ним разговаривают, однако ни о чём не пожалел. Слушать о том, как справляться с собственной течкой, было невыносимо.       С каждым месяцем, однако, всё становилось хуже, и в день приезда наставника Мори настигла такая течка, что он просто не смог даже встать с кровати. Желание было неимоверным, оно свербело под кожей, из-за него хотелось выть и чесать самого себя до крови. В таком жалком положении — потного, мокрого, тяжело дышащего — его и застал приехавший Нацумэ-сенсей. Но когда наставник попробовал подойти к нему, Огай внаглую выгнал его из комнаты. Он выдержал ещё час, а потом Нацумэ-сенсей вошёл, не слушая его возражения, и просто запихал в него таблетку подавителя. Течка прошла через пару часов, а Мори получил выговор за неуважение к старшим. Пока опекун отчитывал его, Огай видел в его глазах такое разочарование, что самому становилось тошно.       И с каждым днём он всё больше ненавидел себя.       В конце концов мысли о самоубийстве стали чем-то вроде игры, лёгкой фантазии, какую придумывают дети, чтобы сбежать из жестокого мира. Временами Мори забавлялся, представляя себе, как бы он умер. Выпрыгнуть в окно? Ощутить на лице последний раз ветерок, увидеть город с крыши и потом спокойно умереть в один момент? Или наглотаться таблеток снотворного, чтобы просто лечь в кровать и закрыть глаза, ожидая увидеть сны, но увидеть лишь смерть? Все варианты казались сладким лакомством, до которого было рукой подать. И потому Мори сейчас просто сидел за столом и выбирал, какое лучше всего. — Почему ты не хочешь оставить их? — голос Мина-сенсея вырвал его из его мыслей. — Это… это как спасение, понимаете? Я просто знаю, что у меня всегда есть план «Б», — Мори улыбнулся. Ему хотелось верить, что улыбка вышла обычной, но он почувствовал, насколько кривой она была. — Тогда для чего ты живешь? — спросил учитель, беря пластырь. — Мне хочется закончить мой проект, — вполне себе честно ответил Огай. — Проект, значит… — Мин-сенсей наклеил пластырь на его рану. — Знаешь, у меня тоже есть проект, Мори-кун. Большой-большой проект, который я хочу закончить.       Глаза Мори загорелись. Не зря ведь Мин-сенсей рассказывает ему про свой проект, верно? Возможно, он хочет, чтобы его лучший ученик помог ему? — Что это за проект, учитель? — спросил Огай, стараясь не выдать своего волнения. — Очень важный проект, — Мин-сенсей улыбнулся, поднимая на него взгляд старческих глаз. Хоть они и были погребены под слоем морщин и дряблой кожи, их взор был так же внимателен, как у молодого. — Я бы хотел взять тебя в команду по нему. У тебя есть потенциал исследователя. — Как вы поняли? — удивился Огай. — Ты готов на всё ради достижения цели. Абсолютно на всё, — Мин-сенсей кивнул на его залепленный пластырем палец. — И вы возьмёте меня в команду по своему проекту? — выпалил Мори прежде, чем успел сообразить, что вообще спрашивает.       Учитель рассмеялся старческим смехом. Огай услышал в нём нотки снисхождения и заранее надулся. — Подрастешь, Мори-кун, — непременно возьму, — улыбнулся Мин-сенсей. — А пока тебе пора домой. — Я не хочу домой, учитель! — картинно заныл Мори, улыбаясь сенсею в ответ. — Можно мне ещё остаться? — Прости, мальчик, но нет. Тебя дома потеряют, — учитель, тяжело дыша, поднялся. — Отнеси вот эти бумаги в класс нашего дорогого химика и иди домой, хорошо? — Ладно, — вздохнул Мори.       Он собрал свои вещи, выключил микроскоп и, взяв документы, отправился на выход. Прежде чем выйти, он попрощался с Мин-сенсеем, и ему показалось, что учитель мягко улыбнулся ему, когда прощался с ним в ответ. Однако зацикливаться на этом Огай не стал и просто вышел из класса.       Он пошёл по пустынным коридорам школы, неся документы в одной руке, а портфель в другой. Путь до класса химии, как ни странно, был очень долгим: кабинет химика находился на другом конце школы, как будто руководство специально «расселило» давно враждующих учителей. Никто толком не знал, почему они так сильно конфликтовали, однако Мори слышал, что Мин-сенсей и химик всегда сражались за хороших учеников и каждый пытался переманить на свою сторону гениев, пока это не сделал другой.       Иногда и взрослые могут вести себя странно.       Размышляя об этом, Мори дошёл до класса и открыл его. Его немного удивило, что класс оказался открыт, но он подумал, что химик, должно быть, ещё в школе, просто отошёл куда-то. Дойдя до его стола, Огай положил документы на край и уже хотел было развернуться и уйти, как вдруг услышал какие-то шаги.       Обернувшись, он увидел троих парней из класса постарше. Он пересекался с ними на олимпиаде по биологии и обошёл их, потому что они были в одной категории. Тогда Мори не придал этому значения. Но теперь он вспомнил этих ребят. Трое сильных альф, которые сейчас с усмешкой смотрели на него, перекрывая выход из класса.       Мори ощутил, как его омега заволновалась. — Привет, — сказал он, просто чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Привет, — усмехнулся один из них — тот, что стоял ближе всех к нему. — А что ты тут делаешь, а, омега? — хмыкнул второй, стоявший прямо за спиной первого. — Я…       Горло пересохло. Возможно, потому что Мори ясно понял, что сейчас будет. — Я уже ухожу, — он быстро направился мимо альф. — Меня учитель ждёт.       Спасительная дверь была прямо перед ним. Выскочить в коридор, а дальше бежать до класса Мина-сенсея и спрятаться там, укрыться и переждать. Уйти домой вместе с учителем. Всё обойдётся. Всё будет хорошо.       Третий захлопнул дверь прямо перед его носом. Мори застыл, поражённый внезапностью и сильным хлопком. Второй схватил его за руку и потянул назад так сильно, что Огай упал на пол. Копчик прострелило, ладони заболели, и боль отдалась в кисти. Портфель отлетел в сторону при падении. — Не торопись, омега, — усмехнулся первый. — Уверен, учитель может подождать. — Не может, — выдавил Мори.       Сердце стучало в груди, как бешеное. Пульс подскочил — страх заставил его быть ещё сильнее. Мори казалось, что всё происходит не с ним. Нет, конечно. Он на самом деле уже давно вышел из этого класса и сейчас бежит по коридору в кабинет биологии. С ним на самом деле всё хорошо. — Вздумал грубить альфам, омега? — прищурился второй. — Тебя надо поучить манерам! — Давайте возьмём на себя эту нелегкую ношу! — слишком уж радостно возвестил первый.       Его руки потянулись к Огаю. Мори вскочил и кинулся в сторону. От страха и гулко стучащего где-то в голове сердца он не совсем понимал, где что находится. Где выход? Куда бежать? Он кинулся в сторону парт, однако там сразу же появился третий, который закрыл дверь перед его лицом. Мори мгновенно повернул в другую сторону, не даваясь в руки, но налетел на второго, который продолжал противно ухмыляться.       Где выход?! Где выход из этого класса?!       Словно слепой котёнок, он бросался из стороны в сторону, а трое сильных альф, хохоча, пытались его поймать. Мори казалось, что от страха и адреналина его сейчас стошнит. Зрение было мутным, и он почему-то никак не мог понять, где же находится эта чертова дверь из кабинета.       Кто-то схватил его за одну руку, кто-то за другую, и Огай вдруг оказался перед первой партой среднего ряда. На спину ему с силой надавили, и он упёрся подбородком в доски. Голову прострелила дикая боль, и тошнота выросла в несколько раз. Чьи-то руки обняли его со спины и стали расстёгивать его ремень. Мори задёргался, пытаясь вырваться, ударил ногой в чьё-то колено. Слабый вскрик сопровождался жгучим ударом по левой ягодице: его учили манерам. Учили слушаться альфу.       Ремень расстегнули, брюки и бельё стащили до колен. Мори ощутил, как холодный воздух класса обдувает его кожу, и сжался. Чьи-то пальцы — чужие, грязные, мерзкие — проскользнули между его ягодиц, касаясь его ануса. Огай задохнулся от отвращения и снова задёргался.       Его придавили к парте ещё сильнее, ноги пережали в нужных местах, чтобы он не мог дотянуться до насильников и попытаться ударить их. Чьи-то мерзкие пальцы, смазанные в чём-то отвратительно-склизком, вошли в него и стали растягивать. Возникло странное и неприятное ощущение наполненности, и Мори прикрыл глаза, ощущая, как в груди растёт комок злости, гнева и обиды. Тело само задёргалось, но безрезультатно. Альфы были сильнее. Они брали то, что им принадлежало. Они брали его.       Его здесь нет. Он на самом деле уже давно нашёл выход из класса и сбежал, оказался в кабинете учителя Мина и остался там, наедине с проектами и науками. И нет никаких пальцев, входящих в него, нет никаких хлюпов и стонов позади него; нет насмешливых комментариев насчёт его стройных ног и узкой дырки. Он смог убежать, потому что нашёл ту дверь, сумел найти выход из класса.       Но в момент, когда его ануса коснулось что-то мокрое и склизкое, ужасающе-тёплое иллюзия распалась. Он ощутил, как в него входят. Чужой член оказался в его теле, хотя он этого не позволял.       И с первым толчком, от которого его едва не стошнило, Мори понял, что не найдёт выхода из этого класса.       Никогда.

* * *

      Он очнулся только спустя несколько минут. Или часов? Он не знал. Поднявшись, Огай ощутил ужасную боль во всём теле и скривился. Всё произошедшее казалось лишь кошмарным сном, но боль возвращала все воспоминания, и становилось дурно и тошно.       Он сделал было шаг, однако услышал лязганье и остановился, взглянув вниз. Его брюки были расстегнуты и спущены до колен, а ремень болтался, периодически ударяясь о молнию. Мори ощутил себя таким открытым, что стало страшно. Он протянул руки, чтобы надеть брюки и застегнуть ремень, однако понял, что не может этого сделать. Почему? Почему он не мог просто прикрыться?       Его руки дрожали так сильно, что он не мог даже взять пояс штанов.       Спустя долгие попытки ему удалось натянуть брюки и застегнуть молнию. Пуговица и ремень уже были ему не под силу, и Мори бросил это занятие. Он сделал ещё шаг вперёд и вдруг понял, что что-то намочило ткань его нижнего белья и брюк. На миг ему почудилось, что он позорно обмочился, однако потом он догадался: из него вытекает чужая сперма.       Стало тошно, и голова закружилась. Мори опустился на колени, и чернота поглотила его.       Он очнулся вновь и опять не понял, сколько времени прошло. Поднявшись, Огай механически двинулся вперёд, не обращая внимания на ужасную боль и засохшее белье. Опираясь на стену, он пошёл в сторону выхода. В школе уже никого не было, и он шёл по коридорам, глядя себе под ноги. Рыданий не было. Никаких эмоций не было. В душе была только пустота, которая, чудилось, с каждым разом сжимала его сердце всё больше и больше. Огаю казалось, его сейчас вырвет. Но он дошёл до холла, а ничего не произошло.       Он не помнил, как добрался домой. На улице никого не было — или он просто не заметил? Во всяком случае, никто даже не спросил у него, почему он так странно идёт и всё ли у него в порядке. Мори просто прошёл свой обычный путь от школы домой и только на пороге квартиры понял, что забыл в том классе все свои вещи.       Его снова замутило.       Сбросив обувь в коридоре, Мори остановился и прислушался. В квартире было тихо. Нацумэ-сенсей ещё не пришёл с работы. Огай постарался не дышать. Ему казалось, что если он сейчас вздохнёт, то ощутит эту жёсткую реальность, в которой он навеки остался в том классе, откуда не было выхода. Тогда он тут же умрёт от шока. Поэтому он молча направился в ванную. Ему хотелось вымыть руки. Вымыть лицо. Вымыть тело. Отодрать кожу, чтобы забыть о тех руках, которые касались его. Вывернуться наизнанку и вымыться там, чтобы навсегда уничтожить все следы проникновения.       Как они посмели воспользоваться телом, которое принадлежит только ему? Почему он ничего не смог сделать?       Огай стянул с себя всю одежду, бросил её на пол ванной. Сжечь. Сжечь всё, даже нижнее белье. Особенно его, потому что ему вдруг показалось, что он разглядел на белой ткани следы вытекшей спермы. Голова снова закружилась, и Мори отвернулся от этого зрелища.       Он залез в ванну и включил горячую воду. Потом прибавил температуру. И ещё. И ещё. Пока кожа не стала красной, пока её не стало колоть, пока он не начал обжигаться горячей водой. Тогда Мори стал мыться. Он проводил мыльными руками по коже, пытаясь избавиться от всех следов, но с каждым прикосновением как будто ещё больше ощущал их руки и их мерзкие губы. Тот член, который входил в него. Огай согнул пальцы и стал скрести ногтями, оставляя кровавые полосы. Под горячей водой их стало печь так, что он чуть не взвыл. Но сдержался. Боль заставила забыть об этих руках.       Он завёл руку назад и протолкнул палец в горящий болью анус. Внутри оказалось что-то мерзко-склизкое, и Мори почувствовал очередной приступ тошноты. Согнув палец, он принялся чистить самого себя. От каждого толчка ему становилось дурно. В голове мелькали воспоминания о том, что с ним сделали в пустом классе, из которого не было выхода.       Вымыв всё, Огай остановился и опёрся лбом о стену. Вода стекала по его телу и утекала в слив. Мори хотелось исчезнуть так же, как она. Находиться здесь, ощущать своё тело и дышать было невыносимо. Он терпеть не мог грязные вещи. А теперь сам стал таким.       Отвратительный. Использованный. Грязный.       Исчезнуть. Исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть       Исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть       Исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть исчезнуть       Исчезнуть!!!       Огай выбрался из ванной, даже не вытираясь, дошёл до шкафчика и открыл его. Какие-то баночки, шампуни, прочая ерунда. Мори взял набор лезвий для бритвы. Достал одно. Посмотрел на него — маленькое и невзрачное. Оно казалось безумно опасным. Безумно чистым.       Огай вернулся в ванную, сел в неё и вновь посмотрел на утекающую воду. Исчезнуть. Так же, как вода. Просто избавиться от этого грязного тела, от своей сущности, которая приносит ему только боль и страдания. Вряд ли смерть будет настолько же ужасной, насколько была его жизнь.       Лезвие вошло в кожу слишком легко. И потом входило так же легко. Было больно, и вид крови пугал его. Но Мори не останавливался. Самое страшное он уже пережил. А это… он надеялся, что этого он не переживёт.       Прежде, чем отключиться, Мори увидел кроваво-красные струи, утекающие в слив вместе с горячей водой, от которой поднимался пар. Он успел подумать, что теперь Нацумэ-сенсею будет нечего стыдиться. А потом пар от горячей воды заволок всё, и Огай перестал видеть этот мир.

* * *

      Когда он открыл глаза, то сразу же почувствовал боль в руках. Боль была настолько невыносимая, что Мори мгновенно понял: он не умер. Огай обвёл взглядом помещение и пришёл к выводу, что лежит в больничной палате. Его спасли. Ему не удалось умереть.       Он даже не почувствовал ничего. В душе была только пустота. Он больше не умел испытывать эмоции.       Через полчаса в палату вошла медсестра и, увидев, что он открыл глаза, сразу же выскочила, зовя крикливым голосом доктора. Через пять минут в палату вошёл доктор. — Ну-с, молодой человек, как мы себя чувствуем? — он оптимистично улыбнулся.       Мори разлепил сухие губы. — Нормально.       Голос был не его. Тело было не его. Его здесь больше нет. Он умер, просто оказался заперт в этом теле, которое спасли.       Оказался навечно заперт в классе, из которого нет выхода. — Вы здорово напугали своего отца, Мори-кун, — доктор сверился с карточкой, чтобы правильно назвать его. — Ваши руки пока будут в таком состоянии, — он кивнул на наручники, крепко приковавшие запястья Огая к кровати, — но если через неделю мы будем уверены, что вы не собираетесь причинять себе вред, мы вас освободим.       Освободят? Когда? Его уже ничто не освободит. Из класса нет выхода. — Насколько я тут? — На неделю, — любезно ответил доктор. — Мы должны проследить, чтобы все вены и кожные покровы точно срослись. Вы, знаете ли, хорошо их порезали.       Видно, недостаточно.       Доктор говорил ещё что-то про психиатра и про то, как сильно ему повезло, что он выжил, однако Мори уже его не слушал. Он лишь смотрел на клочок неба в окне палаты стеклянными глазами.       Почему он не смог умереть? Это было настолько сложно? Почему он остался в этом мире после всего того, что пережил; после того, как хотел умереть?       Видя, что пациент его не слушает, доктор скомкано попрощался и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Мори уставился в потолок. Хотелось просто уснуть. На этот раз его мольбы были услышаны: утомлённый организм не выдержал, и Огай провалился в тяжёлый сон без сновидений.       Когда он в следующий раз проснулся, то увидел сидящего возле своей постели человека. Это был Нацумэ-сенсей. Он дремал, поставив свою неизменную трость рядом. Мори какое-то время смотрел на него, пока вдруг не понял, насколько постарел его опекун. Вокруг его глаз и на лбу появились морщины, и лицо осунулось, как будто он пережил что-то ужасное. Это Огай был причиной таких изменений? Или он просто не замечал этого? Слабая улыбка — хотя казалось, он больше никогда не сможет улыбнуться — тронула его губы. Опять он стал причиной всех бед. И почему же смерть не приняла его к себе?       Нацумэ-сенсей вдруг вздрогнул и проснулся. Мори смотрел, как он моргает, как пытается понять, что это за место и как он тут оказался. Потом взгляд опекуна упал на него. — Огай!       Нацумэ-сенсей подорвался с места и сел к нему на постель. Огай отвёл глаза. — Как ты себя чувствуешь? — спросил наставник.       Снова этот вопрос. Он никак себя не чувствует. Больше не умеет чувствовать. — Нормально. — Огай, ты так напугал меня, ты не представляешь! Когда я вошёл в квартиру, услышал, что ты в душе, а потом понял, что оттуда ничего не доносится, кроме звука воды, я… — голос Нацумэ-сенсея дрогнул.       Огай знал, что он должен что-то сказать. Но всё казалось неправильным. Объяснять что-либо ему не хотелось, а говорить что-то ещё не было сил. — Простите, учитель, — наконец сказал Мори.       Тишина была настолько сильной, что заставила его повернуться. Наставник смотрел на него такими глазами, словно он только что вонзил нож ему в сердце. — За что ты извиняешься? — пробормотал он, явно не до конца понимая, что происходит.       Огай задумался. За что он извинялся? Наверное, за глупые действия. Сейчас пойдут слухи о том, что ученик-омега Нацумэ-сенсея пытался совершить самоубийство. Он опять опозорил учителя. — За то, что опозорил вас, — ответил Мори.       Нацумэ-сенсей опустил глаза так, что Огай не смог рассмотреть, какое выражение в них было. Потом наставник протянул руку и нерешительно замер. — Могу я коснуться тебя?       Ничего не понимая, Огай кивнул. Тогда опекун пересел чуть ближе и, наклонившись, осторожно, стараясь не причинить ему лишней боли, обнял его. Мори вздрогнул и застыл в этих неудобных объятиях. Он не мог толком подняться, потому что его руки были прикованы к постели, но Нацумэ-сенсей поддерживал его в определённом положении, и приходилось терпеть. — Огай, ты не опозорил меня. Ты никогда меня не позорил. Напротив, я всегда… — голос Нацумэ-сенсея опять дрогнул, но он мужественно продолжил. — Я всегда гордился тобой, котёнок. И я очень, очень сильно рад, что ты остался жив.       Мори подумал, что несколько дней назад он, вероятно, не смог бы сдержать криков радости и крепко обнял бы Нацумэ-сенсея в ответ. Несколько дней назад эти слова спасли бы его, ведь тогда он не оставался бы подольше в школе и те люди не нашли бы его. Они бы не воспользовались его телом, и он даже не подумал бы о самоубийстве. Но теперь было поздно. Он уже ничего не чувствовал. Ни радости, ни печали. Вообще ничего. — Я же… я же омега… — наконец выдавил он. — Мне всё равно. Я ведь говорил тебе: не имеет значения, какой твой вторичный и даже первичный пол, — Нацумэ-сенсей чуть отстранился и погладил его по голове. — Ты мой ученик, мой котёнок. Ничто не изменит этого. Прости, что я не показывал этого раньше. Я… я не должен был так себя вести. Но… просто знай, что ты — всё, что у меня есть. Самое дорогое, самое ценное.       Мори моргнул, просто чтобы понять, что он всё-таки не умер и не попал в рай. Может быть, после смерти люди видят то, что им хотелось увидеть при жизни? — Мальчик мой, всё хорошо, — наставник потянулся и взял с тумбочки салфетку. — Если хочешь, поплачь. Никто не видит. — Я не плачу. — Конечно, — Нацумэ-сенсей осторожно провёл салфеткой по его щеке, и Мори ощутил, как она моментально стала мокрой. — Конечно, ты не плачешь. Всё будет хорошо.       Огай наклонился вперёд и упёрся лбом в плечо наставника. Нацумэ-сенсей обнял его в ответ, начиная укачивать. — Простите… — прошептал Мори.       «Простите, что не верил в вас» — Тшш… Тебе не за что извиняться, мой мальчик, — Нацумэ-сенсей погладил его по спутанным волосам. — Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо.       Огай кивнул и зарылся лицом в плечо наставника. В объятиях Нацумэ-сенсея воспоминания отступили. Он больше не казался себе таким мерзким и невыносимо грязным. А главное: оказалось, что он всё ещё может чувствовать.       Потому что по его лицу внезапно потекли слёзы.

* * *

      Наставник ушёл через два часа, удостоверившись, что он поел и не собирается больше совершать попыток. Перед уходом Нацумэ-сенсей пообещал, что придёт завтра на подольше и принесёт книги, чтобы Мори мог почитать. Огай лишь молча кивнул. Ему, на самом деле, уже ничего не хотелось.       Он ожидал, что остаток дня проведёт, глядя в потолок и размышляя, почему у него ничего не получилось и зачем судьба заставляет его страдать дальше, однако не вышло. Через час после ухода наставника вошедшая медсестра сказала, что к Мори ещё один посетитель. При этом она выглядела так, словно извинялась и одновременно боялась чего-то очень сильно. Она поклонилась кому-то за дверью и сразу же выбежала в коридор. Огай перевёл усталый взгляд на вошедшего.       Это был учитель Мин. Он был одет в кимоно тёмно-красного цвета, его руки были сложены за спиной, как обычно их складывают старики, а его глаза смотрели строго и не слишком довольно. Мори перевёл взгляд на потолок, чтобы не встречаться глазами с сенсеем. — Здравствуй, Мори-кун, — сказал учитель, останавливаясь возле его постели. — Здравствуйте, Мин-сенсей, — равнодушно ответил Огай. — Значит, всё-таки не удержался? — спросил Мин-сенсей.       Мори кивнул. Пояснять что-либо ему не хотелось. Но учителя уже явно было непросто остановить. — Что же стало спусковым крючком?       Огай прикрыл глаза. Перед его взором вновь возникла парта, в которую его впечатали, и класс, из которого не было выхода. — Просто устал. — Люди не совершают самоубийство из-за «просто устал», — Мин-сенсей подвинул стул, оставшийся после Нацумэ-сенсея, ближе к его постели и устроился на нём, пристально глядя на своего ученика.       Мори промолчал. Рассказывать о том, что произошло в том классе, из которого не было выхода, ему не хотелось. Молчание между ними было настолько тяжёлым, что, казалось, могло убить. — Хорошо, — Мин-сенсей поднялся, поправляя своё кимоно. — Видимо, я ошибся в тебе. Видимо, ты ещё не готов для работы с проектом.       Всё это вдруг показалось Огаю таким ненужным и неважным, что он коротко рассмеялся. Учитель взглянул на него с выражением неприятного удивления. — Я уже ни к чему не буду готов, учитель! — почти весело ответил Мори. — Почему? — Мин-сенсей вскинул бровь. — Потому что… — в горле вдруг образовался смех, и Огай даже не смог сдержать его. — Потому что я омега, которая нужна только для того, чтобы трахать её!       И ему внезапно стало так смешно, что даже больно. Мори больше не смог сдерживаться: он расхохотался так, что затрясся на кровати. Прикованные руки зазвенели металлом, а по щекам потекли слёзы от смеха и боли. Раны загорелись с новой силой, и от этого почему-то стало ещё смешнее. Огай откинул голову назад и продолжил смеяться ненормальным смехом, не имея сил остановиться.       Мин-сенсей побледнел и молча вышел из палаты. Подумав, что учитель уж больше никогда не придёт, Мори расхохотался ещё больше. Это ведь доказывало всё, что показали ему в классе те альфы: он — просто омега, пригодная лишь для плотских утех.       Как же смешно!       И он хохотал до тех пор, пока вошедшая медсестра не вколола ему успокоительное и снотворное. Погружаясь в спасительный сон и всё ещё немного посмеиваясь, Мори успел услышать голос Мин-сенсея: — Как тебя выпишут, Мори-кун, приходи ко мне. Я беру тебя в команду по проекту.       А потом снова наступила спасительная чернота.