Передавали, что на небесах сегодня снегопад

А за окном под метельные всхлипы, В диком и шумном метельном чаду, Кажется мне — осыпаются липы, Белые липы в нашем саду.

В новогоднюю ночь Кровлин выпил с собой за счастье в следующем году и, выключив телефон, чтобы неповадно было, открыл пол-литра «Столичной». - Кровлин тяжело выдохнул и швырнул окурок в дерьморасторимый. Ему было больше суток, а у Анатолия Георгиевича — меньше суток, чтобы хоть что-то выдать по тому делу об убийстве. Бытовуха, грязь и прочие мерзости, а им, наверху, только рекорды по срокам нужны. Хастов ему давно предлагал провести один небольшой допросичек, чтобы у них было признание, — Кровлин уже был практически согласен на такой исход. Наверху лютовали, швырялись штрафами, выговорами, отстранениями — не увольняли, потому что работать особо некому было, но и другого вполне хватало. Кровлину было пару лет до тридцатника, и что-то под селезёнкой уже начинало подвывать. А потом его вызвали на ковёр. Ну, или не на ковёр — просто каждое общение с теми, кто наверху, ничем особо приятным не заканчивалось. Они вечно голодными и злыми были, а Кровлин устал уже оттого, что у него вечно то кисть, то ступню оттяпать пытались. В него швырнулись новым делом. Пропал человек. Спасателей уже собирали. Кровлин должен прочёсывать, допрашивать, выяснять. Чем быстрее — тем лучше. Как обычно. Хлопая дверью и вышныривая на мороз, Кровлин подумывал о том, чтобы согласиться на тот допросичек. Хастов это умеет, а у него одной головной болью меньше. Всё равно в этой Кущёвке в кого ни ткни — любого припахать можно. За его столом уже дышать было нечем, и Кровлин всё же иногда курил на улице. Припластывался телом к форме и выдыхал в слипшиеся сумерки. Темнело так рано, что лучше бы и не светало вовсе. Глупая пародия на солнце лезла в глаза, а потом слишком быстро удирала. Кровлин не то чтобы проклинал тот день, когда решил стать следователем. Нет, он просто ненавидел каждый свой день. Сегодня, завтра и десять месяцев назад. Тот день не слишком выделяется на фоне других. Сигарета начала жечь ему пальцы, и Кровлин вышвырнул её в белое месиво под крыльцом. Обледенелым и провалившимся. Очередная жалкая пародия. У них не слишком редко пропадали люди. Вот, к прошлому февралю под тридцать заявлений уже было. А сейчас как раз самый разгар пойдёт — после новогодних праздников самое то. Пропасть и подложить всем и каждому свинью. Кровлин вытер глаза замызганным синим рукавом и раскрыл тощую паскудную папку. Наверное, этот день всё же похуже даже того будет. — Я не могу руководить поисковыми операциями, я его знал. - Они познакомились с Ангеловым то ли на втором курсе, то ли на первом, то ли после приёмной комиссии. Какая, в целом, разница. Ангелов уже тогда был такой радостный, светлый, довольный, а Кровлин начинал ненавидеть каждую секунду. Он шёл на юрфак, Ангелов — на библиотекаря. Или что-то в этом роде. Кровлин не слишком вникал, когда они пошли праздновать зачисление. Потом первую сессию, окончание первого года и бакалавриата. Кровлин не то чтобы переставал ненавидеть всё рядом с ним — просто эта ненависть шла как-то легче. Не вызывала диарею, насморк и тремор. Она просто таскалась за ним и боялась, как в детстве, тронуть его. Кровлин не знает точно, о чём всё это было, но иногда ему слишком тошно даже вспоминать о тех годах, и, если бы ему было кого, он бы попросил каждого заткнуться. - Дело отдали Хастову, а Кровлину дали то ли кражу, то ли убийство, то ли разбой. Ему уже не принципиально. Важнее то, что Хастову на всё и всех плевать. Он знает, что в посёлке начнут собирать добровольцев, пришлют кого-нибудь из города или дальше, а он будет просто иногда потаскивать каких-нибудь близких знакомых и родственников, если они, конечно же, есть. А потом вышвырнет чёрт пойми что и скажет, что всё, раскрыли. — Ничего тебе сказать не могу, — ржал Хастов и плевался между дырой в верхнем ряду зубов. — Конфликт интересов, господин Кровлин, уж прости. Кровлин злился, рычал, бегал курить вдвое чаще, потому что легче было нос зажать, чем ещё раз закурить на рабочем месте. А лучше бы напиться или прикинуться больным, чтобы больше этот цирк никогда не видеть. А потом начался буран, и их и без того забытый всеми святыми посёлок скрыло от глаз Господа насовсем. - Ангелов ни с кем не трахался и ни с кем за ручку никогда не ходил. Кровлин смеялся над ним и всё предлагал найти ему бабу, чтобы до сорока в девственниках не сидеть. А этот всё отмахивался, мол, успеется ещё. Ага, конечно. Успеется. - Пропавший работал в местной библиотеке, которая прилегала к школе и в которую ходили в сентябре и в мае, когда надо было с учебниками возиться. Вечером двенадцатого охранник видел, как Ангелов уходил, даже попрощался с ним, а утром тринадцатого он не явился. Сменившийся охранник, который вместо девяти пришёл к часу, увидел запертую дверь и всё такое. Он не особо оправдывался, просто сказал, что праздновал ещё, старый новый год или рождество, что-то важное было в общем, но Ангелова он не видел. И никто не видел. Охранник побежал к директору — а он уже и заявление подал, потому что некому больше. Пропавший каждый день расписывался в журнале, там же и помечал, какие книги брали и сдавали, и последняя запись всё того же двенадцатого. Соседи его с утра не видели, в магазине его с прошлой недели не помнят. Исчез человек, и всё тут. А через два дня нашли его дневник. - Кровлин ему говорил, что дело всё это гиблое, что надо было выбирать другой путь, а не смотреть, сможет ли он устроиться у них в посёлке в школу, и всё такое, но Ангелов не слушал и говорил, что это дело его жизни. Кровлин пожимал плечами и предлагал ещё по одной. После ещё трёх Ангелов выл на его плече, что мать хочет, чтобы он женился на той девчонке из третьего подъезда и не возникал. Кровлин не знал, что ему предложить, но почему-то хотелось, чтобы та девчонка утонула где-нибудь по пьяни или умом тронулась. Почти так и произошло, на самом деле, но к тому моменту у них уже были другие проблемы, и об этой уже никто не вспоминал. - — Послушай, его ищут, тебе это ясно? — Хастов всё сильнее раздражался, когда Кровлин влезал в его кабинет и без конца что-то требовал. Маячил синим грязноватым пятном и надоедал всем и каждому. Дело не шло, поисковые группы слонялись туда-сюда безрезультатно и вязли в прожорливых тупоголовых сугробах. — Тебе русским языком сказали, что ты этим делом заниматься не будешь. Так что выдохни и дальше работай. Хастов сказал, что дневники под тридцатник пишут только блаженные, и последняя запись была сделана за пару дней до пропажи. Ангелов писал, что всегда любил приходить к Меловым горам, когда ему было грустно. Поисковые группы были посланы туда, а Хастов сказал, что если Кровлин хоть ещё один раз попробует на нём сорваться, то наверху кое-кто узнает, что он мешает всему процессу. - Ангелов говорил, что ему никогда не бывает одиноко. У него есть книги, газеты, даже иногда интернет — они родились в одном посёлке, и оба в первый раз выползли в сеть только в городе у родственников. А здесь — такая благодать. У Кровлина уже пару лет как обитала мёртвая душа в его комнате в общежитии, и он уже пару лет всё готовился предложить Ангелову переехать к нему. Даже был готов выделить две полки под его книги и прочую лабуду. Даже три, если он хорошо попросит. А через два месяца Ангелов взял академ и исчез, а когда вернулся — уже был женат и другим. - Кровлина стали допрашивать к концу второй недели, потому что он уже всем надоел. У него спрашивали, как давно он знаком с пропавшим, когда они виделись в последний раз, были ли у них разногласия, знает ли он, куда мог направиться пропавший, были ли у него какие-либо планы, кто ещё может знать о местонахождении пропавшего или его планах, были ли у него какие-либо контакты с пропавшим после исчезновения, есть ли у него какая-либо информация, которая могла бы помочь в поисках, и, его любимое, есть ли у него доказательства, что он не причастен к исчезновению. Кровлину хотелось плюнуть Хастову в лицо, но тогда бы он точно швырнул его на пару суток в обезьянник, чтобы тот подумал над своим поведением. А там как раз народу полно. Ещё от праздников не отошли. Хастов был злее и противнее, чем обычно, сверкал своей зубной дырой и всё таскался наверх, где ему говорили, что надо это дело быстрее закрывать. Других полно, а Кровлин вообще ни черта один не делает. Они не виделись уже лет пять, хотя и жили в нескольких улицах друг от друга. У них была ссора в последний раз, когда они виделись, но это было по пьяни и по молодости. Он понятия не имеет, куда Ангелов мог направиться, не знает ни про какие планы. Контактов не было. Доказательства — он всё это время тут батрачил и составлял протоколы после допросичеков. Хастов сам сплюнул ему под ноги и сказал, что для того, кто так возникает, мог бы и большей информацией располагать. - Ангелов весь выцвел, тёр кольцо на пальце и говорил, что так иногда в жизни случается. Так бывает. Это не трагедия, просто судьба у него такая. Мать уже старая, больная, и ей нужен кто-то рядом, пока сыночек чёрт знает чему обучается. А Лидочка такая умница, пошла на комбинат работать, а не поступать после школы. Будет рядом, значит, всё хорошо будет. Ангелов ему сразу сказал, чтобы Кровлин не пытался его переубедить. И чтобы не слишком этой темы касался — у матери онкология, и тот год ему тяжело дался. Попросил всего лишь понять. По-человечески. Кровлину было не то что тошно — он даже причины не понимал. Просто хотелось выть. И напиться. Чтобы не хотелось бросаться в ноги и ругаться до сухости во рту. Ему уже давно никто не грел койку, потому что рядом было невозможно находиться, а мёртвая душа всё прохлаждалась чёрт знает где. Ангелов сам тогда ему сказал, что Кровлин изменился — а он Ангелову ничего не ответил. - В последний раз его видели в сером пуховике — так в объявлениях и написали. Расклеили везде — Кровлин всё-таки выпросился сам поехать по соседним посёлкам развешивать. Наверху бурчали, но отпустили. Хастову на этот раз было всё равно — он составлял списки тех, кто приезжал в посёлок на праздники. Надо было всё это отрабатывать, а времени было мало, едва на перекуры хватало. Одно объявление Кровлин себе утащил. И рыдал над ним впервые за десять лет, заливая в себя уже из горла. Последний чистый стакан он разбил ещё утром, а с фотографии ему улыбался Ангелов. - Ангелов сказал ему, что после защиты диплома вернётся в посёлок и будет там при школе работать. Как раз там библиотекарь уходит на пенсию. Кровлин прямо ему сказал, что он идиот. И плюнул себе под ноги. Мог бы остаться в городе, развестись с этой дурой, про которую даже сюда долетали слухи, и спокойно жить дальше. А не гнить. Ангелов назвал его идиотом несчастным и попросил больше не звонить. Кровлин обещал себе научиться его ненавидеть, но что-то так скреблось изнутри, что даже со рвотой не проходило. И с чисткой зубов. И с сексом. Кровлин не хотел больше искать причины и маяться — ему просто бы научиться не вспоминать каждый божий день и не жалеть. О чём только — страшно было даже представить. Как будто он что-то упустил. Такое важное, что до боли. - Новые группы спасателей и поисковиков всё же прислали. Большие такие — посёлок раздулся, и пришлось выгнать детей из школы, чтобы всех разместить. Они всё искали, искали, искали — и ни черта. Запускали дроны, смотрели в тепловизоры, выискивали останки — пусто. Всё было серым и мёртвым, и дома, поля и небо захлёбывались новым чистым снегом. С высоты увидели стаю лис и решили отправить отряд туда. Хищники могли найти там лёгкую добычу в виде тела — но снова ничего. И снова. И снова. Кровлин прошляпил два новых дела, и ему день за днём выписывали штрафы. - Кровлин закончил учёбу на год раньше и начал служить в городском отделе. До следователя ещё надо было дорасти. Он давно всё это уже ненавидел, но это было хоть чем-то в его жизни. Кровлин выполнил просьбу — не звонил и даже не писал. Жил один в двадцати пяти квадратах и не вспоминал, когда день смерти матери. Он помнил, что водка стоит сто пять рублей за пол-литра, и ему этого на пару дней хватит. Иначе он плохо спит — всё ему снится что-то снова светлое и такое довольное, что наутро голова к наволочке прилипает. И всё хочется чего-то. Настолько истошно, что хоть гвозди в пальцы вбивай. - Хастов пришёл к нему, когда стукнуло полтора месяца, и сказал, что уверен в том, что это убийство. Всё так удачно складывается: и буран, и родственников нет — мать пять лет назад скончалась, и с женой, которую в прошлом году неудачно затянуло в барабан станка, давно развелся, и живёт один, некому хватиться. Так удачно, так складно. Одна только проблема — мотив. Кровлин ему сразу об этом сказал, а Хастов усмехнулся. Гаденько так, что дыра в верхнем ряду на Кровлина вылупилась. Может, это второй день, который он будет с особым усердием ненавидеть. — У нас теперь новый подозреваемый, господин Кровлин. И это ты. - Ему дали следователя, но с условием, что сошлют обратно в посёлок. Там как раз в местном отделении следователей позарез не хватает. Кровлину уже всё равно как-то было, и он подписал все бумажки, съехал из своей однушки, выбросил все бутылки за последний год и надел пуховик потеплее. В их старой квартире, откуда лет двадцать назад сбежал его отец и где сдохла, спившись, мать, ещё пару лет назад отключили отопление. Может, Ангелов как-то сумел прознать, как перестать ненавидеть всё это. Но так и не успел рассказать. Кровлин с детства знал адрес той библиотеки. Он там сам с учебниками дважды в год возился. А теперь, выпив дважды по пятьдесят, таскался под окна и всё смотрел, пока ветер жрал его щёки и снег глаза выкалывал. Высматривал что-то и не знал, почему ему так хочется выплюнуть сердце на лёд. Может, чтобы наконец успокоилось и перестало его мучить по ночам. - Хастов сказал, что оба охранника единогласно признались ему, что Кровлин таскался к ним и сидел под окнами библиотеки часами. Потом припомнил ему, что он говорил на первом допросе. Про ссору. Упомянул ещё, что уж очень странно, что Кровлин так сильно хотел помочь расследованию. Знаменитая история, когда убийца помогает своё же дело раскрывать. Как этот, ну, чокнутый очкарик, Чикатило. Или те силовики в Клюквенной пади. Как-то много совпадений на одного человека. Кровлин даже спорить не стал — знал, что дальше его ждёт допросичек. - Ему как-то приснилось, что всё у них хорошо. Что Ангелов согласился тогда переехать к нему, что согласился остаться, не жениться на той девчонке, не губить свою жизнь, а на его рабочем месте где-то в большом городе совершенно не воняло. И что зимы стали такими тёплыми, бесснежными и все давным-давно нашлись. Такими — что даже сдохнуть больше не хотелось. И просыпаться — тоже. Наверное, он кричал во сне. Или плакал. Но только Ангелов улыбался ему там живой, а не как после пробуждения — с фотографии. - В СИЗО его швырнули уже с отбитыми почками и свёрнутой челюстью. Там прибавилась то ли вывихнутая, то ли сломанная рука. Она сначала вся опухла, а потом закоченела. Камеры никто не отапливал, а его, как и был, в форме, туда бросили. Анатолий Георгиевич Кровлин подписал чистосердечное к утру. Холодному, бесснежному. Ему пришлось писать левой, и Хастов без конца бил его по затылку, потому что выходило криво и надо было писать заново. Хотя наверху бы и так приняли. Дело надо было уже закрывать наконец, а волонтёры разъехались, пустив школьников обратно. Наверху были согласны с таким исходом — и Кровлин это понимал, когда писал, что он намеренно выслеживал потерпевшего, потому что был зол с того самого дня ссоры и хотел отомстить, выбирал день, нападал, душил, а потом, прочитав дневник, избавился от тела на том комбинате. Его всё равно на ковре не жаловали, за вечные просрочки и увлечения не тем не хвалили — да и Хастов ему сказал, что из города кого-то нового прислать обещали. Так удачно всё это, что аж до стреляющей боли под челюстью. Заматываясь в тонкую дырявую простыню, Кровлин вспоминал то убийство из соседнего посёлка, которое на них повесили, и как Ангелов однажды пьяным сказал, что скучал по нему в том году. Кровлин думал, что той девочке было шестнадцать в её школе с углублённым изучением английского языка и что Ангелов говорил ему, что не звонил, потому что не знал, что сказать. Кровлин маялся и проговаривал последние слова двух парней, которые убили девочку и расчленили, наутро приготовив из её икроножной мышцы себе завтрак, а потом давился фразой Ангелова — «ты мне не нравился никогда, но что-то было в тебе, Толенька, и я даже не знаю что». Кровлин цеплялся за промёрзшую ткань и уже не хотел думать о том, что те парни говорили в суде что-то про любовь, допросы с особым пристрастием и что ни о чём не жалеют. Кровлину хотелось верить, что Ангелов ни о чём не жалеет у своих Меловых гор и что ему наконец больше не грустно. Что он не просто захлебнулся в этом бесконечном безучастном снегу, а сбежал. И ему сейчас где-то уже на всё плевать и давно не тоскливо. Не холодно. Не противно. Не страшно. Когда было особенно тошно, Кровлин начинал биться головой о стены. Охранникам было плевать, и он останавливался, когда висок обжигало. Через пару часов продолжал. Руку он уже давно перестал чувствовать. Хастов пришёл к нему через пять суток и сказал, что у Кровлина есть выбор. Так, по старой дружбе. Дело всё равно доведут и всплывшее весной тело по отчётам куда-нибудь исчезнет, а его по судам затаскают и сошлют чёрт знает куда, он ведь знает, как это у них бывает. Надо кого-то выбрать — а у них, куда ни плюнь. Просто надо уже заканчивать с этим делом. Кровлин устало отлепил висок от ледяной шершавой стены, когда ему на колени шлёпнулась петля из наволочек. Он всё понял — он не глупый. Знает, как это бывает. Он только одно спросил: а было ли хоть что-то в том дневнике про него? Хастов поморщился и сказал, что Ангелов пару лет назад писал, что рад, что их пути разошлись. Не вышло бы всё равно ничего путного. Там больше про похороны матери было, про неудачный случай на комбинате и что книг всё ужасно каждый год не хватает. Кровлин усмехнулся и, накинув петлю, попросил помочь подняться. Когда Хастов в следующий раз выполз покурить, было уже темно. И, кажется, опять начинался снегопад.