Лишний бокал

      Когда на плечах Львова выросли расшитые офицерские эполеты, он начал чаще появляться в свете, что составляло увеселение всего аристократического Петербурга. Конечно, на подобных вечерах они часто пересекались с бывшими товарищами по учёбе. Случалось им спорить о том, кто закружит красавицу в вальсе, но не всерьёз. Часто они виделись в известных салонах с Олецким, его хорошим другом, слывшим завидным женихом среди маменек. Олецкий, правда, не спешил бросаться в объятия нежных ручек и ангажировать на мазурку. Он охотнее просиживал вечера за карточным столом в компании мужчин, предоставляя возможность более резвым молодым людям волочиться за дамами. Ежели Львов не заставал Олецкого в зале, слушающим анекдоты некоего пожилого господина и посмеивающимся в бокал, то заходил в задымленное помещение поздороваться и пожелать своему другу удачи в игре. Львов сам не играл и не считал чужие деньги, но относился скептически к проматывающим состояние щёголям. К счастью, то ли Олецкий был удачлив, то ли опытен, но со своими богатствами расставался нечасто, да и своих должников не доводил до нищеты и пули в висок. Порой на вечере не обходилось без конфузов, ежели кто-либо из гостей выпивал лишний бокал. Подобный срам полушёпотом смаковался в салонах ещё некоторое время, прежде чем забывался. Но для дебоширов вход в приличное общество мог оказаться закрыт. На очередном вечере в салоне княгини Майской Львов только успел провести с очаровательной юной графиней второй тур вальса, как двери в залу распахнулись, заставив стоявших неподалёку гостей вздрогнуть и оборотиться на ввалившихся в помещение господ. Львов, нахмурившись, проследил за взглядом своей спутницы, выражающим страх, и, к своему неудовольствию, обнаружил, что нарушителем спокойствия на сей раз был Олецкий, который совершенно непристойно висел на каком-то подпоручике в расстёгнутом мундире. Сам Олецкий и вовсе щеголял в одной рубахе, оставив где-то (или вовсе проиграв) свой жилет, на который он тотчас сменил мундир, выйдя в отставку. Подпоручик что-то неразборчиво и быстро говорил Олецкому по-французски, и Львов, уловив только, что речь шла о каком-то проигрыше, поспешил им наперерез, разведя пошире руки. Ничем хорошим пьяные затеи игроков закончиться просто не могли. — Ба, Воло! Рад встрече! — воскликнул он, подлетев к другу и обнимая-целуя его, чтобы заставить отцепиться от подпоручика. — Лёша, — Олецкий ответил на объятие, дыхание его было не свежее воздуха в кабаке, — позволь ангажировать… — Кого? — недоуменно спросил Львов. — Тебя, — пояснил тот уверенно, подбадриваемый подпоручиком. — Как, но не здесь же, — непонимающе воспротивился Львов, — сие сочтут скандальной выходкой. Идём в смежную залу, думаю, там мы сможем… — Не уводи меня, — с истеричными нотками потребовал Олецкий, — хочу быть в обществе. — Ежели мы не выйдем, Воло, сие будет последним нашим появлением в свете, — пока не все гости обратили на них внимание, но промедление грозило скандалом с самой хозяйкой, не терпевшей форс-мажоров. Львову удалось увести Олецкого, приобняв за талию, как барышню, и крепко держа за руку. В смежных комнатах он отпустил друга и облегчённо выдохнул. — Ты тиран, Алексей, — пожаловался Олецкий обиженно, — мне чай не пять лет, чтобы требовались мамки-няньки. — Воло, ты разве не знаешь Майскую? Или запамятовал, что ты не на попойке за картами? Тебе лучше меня известно, что принято в высшем обществе. — Спасибо за напоминание, — тон Олецкого стал холоден, — впредь не отчитывай меня, Лёша. — Что, может и стреляться со мной будешь? — усмехнулся Львов недоверчиво. — Ты? Олецкий покачнулся и облокотился о подоконник, чтобы удержать равновесие. — А и буду, присылай. — Что? — Секундантов, — отрубил Олецкий, и сердце Львова разбилось. — Если ты настаиваешь, — пробормотал Львов и неверной поступью вышел, не в силах больше находиться с ним в одной комнате. Сказавшись больным перед хозяйкой, он махнул извозчику и поехал домой, перебирая в голове кандидатуры на роль секунданта. Он всегда представлял себе, что коли доведётся стреляться, с ним рядом будет Олецкий. Что теперь делать, когда удовлетворения требует сам Олецкий? По пути домой он заехал к их общему товарищу по учёбе, Зубову. Тот, скучая, с энтузиазмом принял предложение быть его секундантом. — Завтра с утра поеду договариваться об условиях. Куда? — На квартиру к Олецкому, — прочистив горло, прохрипел Львов. Зубов чуть не расплескал бокал вина, который подносил к губам. — Чёрная кошка меж вами пробежала что ли? — недоуменно спросил он. — Вы же, как познакомились, были неразлучны. — И… мои сожаления по поводу случившегося передай, — попросил Львов, переступив через гордость. Какая уж тут гордость, когда речь шла об Олецком… — Всё передам, — клятвенно обещал Зубов. Глаза его сверкали любопытством, но Львов, не вдаваясь в подробности и скомканно попрощавшись, вылетел за дверь.

***

Олецкого, забывшегося вчера пьяным сном, растолкал старый слуга, который ходил за ним с пелёнок и оттого не боялся гнева господина. — К вам посетитель. Секундант, — тон старого дядьки был красноречиво осуждающий. — Кто? Боже, — простонал Олецкий, зарываясь лицом в подушку, — с кем ещё я успел поссориться? К Львову надо послать, с моей стороны будет. Секунданта он принял спустя четверть часа, велев подать кофей с булочками. К его удивлению, посетителем оказался старый товарищ, Зубов. — Зубов, сколько лет, сколько зим, — они обнялись, похлопав друг друга по плечам, — от кого же ты? Неужто кто из наших? — под ложечкой неприятно засосало от такого предположения. — А то ты не знаешь, — Зубову с каждой минутой было всё чуднее и чуднее, — от Львова. — Что? — Олецкий подумал, что ослышался, но тот продолжал: — Алексей просил передать свои сожаления насчёт случившегося. — Он? Свои сожаления? Это я его вызвал что ли? — у Олецкого натурально отвисла челюсть. — Насколько я понял, да. — Я не помню, — прошептал с ужасом Олецкий, для которого вызов Львову был чем-то столь неестественным, что совершенно стёрся из памяти, и Зубов хлопнул себя по коленям, откровенно веселясь. — Приличная, видать, была попойка, коли неразлучника своего вызвал и забыл. Так что ему передать? — Ничего не надо. Спасибо за твои заботы, я сам ему всё передам, — Олецкий, торопясь, схватил со спинки стула вывернутую рубашку. — Вот и правильно, не дело друзьям у барьера встречаться. Но с вас объяснения, ради чего я вставал в такую рань, — строго сказал Зубов на прощание.

***

Львов так и не сомкнул глаз за ночь, в голове его всплывали картины травы, залитой кровью. Его, конечно, он сам никогда бы не направил пистолет на Воло. Да и не верил до конца, что и Олецкий смог бы… Он знал, что утром Зубов поедет к Олецкому, и втайне надеялся, что Воло спишет всё на пьяный угар. Ведь не серьёзно же он намерен выбить из Львова жизнь за не стоящую внимания ссору? В дверь настойчиво постучали, и Львов, не церемонясь, распахнул её. На пороге стоял слуга Олецкого, которого Львов видел ещё во времена обучения. — Мой господин, Владимир Андреевич, приглашает Вас, Алексей Петрович, на дружеский обед сегодня. Вы принимаете приглашение? — осведомился слуга. — Буду рад, — кивнул Львов, стараясь не выглядеть чересчур взволнованным. — К четырём пополудни всё будет готово, — с этими словами, слуга откланялся. Зубова всё не было, и Львов совсем забыл о том, что ожидал секунданта с условиями дуэли. Что-то ему подсказывало, что Зубов уже не явится. К четырём часам он стоял как штык у дверей Олецкого. К нему вышел сам хозяин и остановился в шаге, пристально глядя ему в лицо. — Лёша, какой секундант, ну что ты, — начал осторожно Владимир, стараясь по лицу Львова прочитать, насколько он всё испортил, — стыдно чрезвычайно… Я забираю вызов с искренним раскаянием. Ты согласен примириться? — Неужто я буду настаивать на дуэли с тобой? — Львов сократил расстояние между ними, и они крепко обнялись, вжались друг в друга грудью. Олецкий, расчувствовавшись, чмокнул его в ухо мягкими губами. — Ну идём, идём, пусть вино смоет нашу обиду, — смеясь облегчённо, он схватил его за руки и втащил в свои покои. — Воло, проигрался ты шибко? — поинтересовался Львов, позволяя ему наполнить свой бокал. — Мне жаль. — Да нет, отсрочку дали. Я проиграл всего-то желание. Ангажировать любого кавалера, — хмыкнул Владимир, сплетая их локти, чтобы выпить на брудершафт. — И ты пришёл ко мне. Спасибо за доверие, — улыбнулся Львов. Стол, за который Владимир его усадил, ломился от яств в лучших традициях этого дома. — Спляшешь со мной? — попросил Олецкий, и Львов, не раздумывая, кивнул. — Тебе ж свидетели нужны небось, — предположил он. — Ежели согласишься — на пирушку созову. А сейчас не откажешь? — Жаль, музыки нет, — Алексей изящным жестом вложил свои пальцы в его ладонь, и Олецкий с восхищением во взгляде вывел его из-за стола. Львов уместил руки на полноватой талии Олецкого, чуть сжав меж пальцев пышный жирок над кромкой штанов, и Владимир тихонько рассмеялся ему в ухо, подавшись ближе и нежно положив ладони на широкие плечи друга. — Щупаешь меня, точно молодуху. Мягкий я стал, а? Что барышня. Львов чуть приподнял голову, чтобы заглянуть в его разрумянившееся лицо. — Мягкий ты лишь здесь. А в ином месте твёрдый, — Львов сжал руки на его талии крепче и изящно повёл его в вальсе, вынуждая Олецкого чуть отклониться назад, шаркнув туфлёй по паркету. Крутанувшись, Львов потянул за собой и Олецкого, и тот, гибко изогнувшись, вновь прижался пылавшей грудью к его груди. Когда они докрутили вальс до противоположной стены залы, то расцепились и, хихикая в кулак, завалились на софу. — Давай за неудавшееся кровопролитие, — Львов стукнулся с ним бокалами и махнул свой. — Я бы не пролил твою кровь. Ты сомневаешься? — Олецкий с тревогой заглянул ему в лицо. — Лёша! — Пей, ну, ты чего, — Львов подцепил пальцем его бокал за донышко и вынудил опрокинуть в себя вино, — знаю я, что ты не смог бы. Разве то, что я сейчас здесь, не достаточно веское доказательство? — Нет, безо всяких доказательств ты должен знать, как я люблю тебя, Лёша, — горячо воскликнул Олецкий и, схватив его за руку, порывисто поцеловал её. Львов смущённо отнял руку, легонько толкнув плечом его плечо. — Знаю, Воло. Позволь отведать заливного. Олецкий сделал широкий жест рукой, обводя стол. — Всё для тебя, родной. Чувствуя, как хорошая выпивка ослабляет его обычную сдержанность, Львов приобнял Олецкого за талию, чтобы вновь ощутить под пальцами мягкость его боков. Олецкий прижался к нему теснее, охотно принимая прикосновение, и Львов прихватил пальцами удобную складочку, заставив его хихикнуть от щекотки и выгнуться. — Ну срамно же, Лёша… — Сие срамно? Нам ли с тобой срама пугаться, — усмехнулся Львов, — аль не помнишь? — Шутишь надо мной? Я ежели сто лет проживу, не забуду, — прошептал Олецкий, прикрыв глаза. Руки Львова уже вовсю хозяйничали под его рубахой, тормоша небольшое мягкое брюшко. — Ты такой мягкий и в то же время упругий… С ума сойти. — Экий ты стал… — фыркнул Олецкий, покрывшись румянцем, — тебе не моё брюхо мять бы, а чьи-нибудь нежные груди… — Оттого и хочется, что твоё… Отрастишь груди — сообщи мне немедля, — Львов поцеловал Олецкого в плечо, и тот тяжело вздохнул, отчего живот раздулся под рукой Львова ещё больше. — Я ведь хотел дать тебе возможность быть с девицами, с кем захочешь… Не надо оно тебе… Но на душе неспокойно. Сам стараюсь ради тебя, и самому оттого больно. — Застрели меня, и я больше не поступлю срамно, Воло. У тебя была возможность, — напомнил Алексей, зная, что этими словами причинит не меньшую боль. Олецкий прикрыл глаза и пару раз прерывисто вздохнул, пытаясь совладать с собой. А затем сполз коленями на ковёр, обняв ноги Львова. — Воло, ты что! — Львов хотел было вскочить, но Олецкий этому помешал, дыша ему практически в пах. — Князь, немедленно… — Что? — усмехнулся Олецкий. — Я уж не могу сдаться тебе, Лёша? — Дуэль же, а не кулачный бой, — пробормотал побледневший Львов. — В нашей с тобой дуэли не будет ничего от обычной. Ни пистолетов, ни крови. На нашей дуэли я упаду перед тобой на колени, если сие необходимо, чтобы развеять твои сомнения во мне… А потом, если ты позволишь, я замолю свою ошибку… — Воло! — пришла пора Львову краснеть, когда его уверенные руки легли на его колени и чуть развели в стороны, открывая лучший доступ. — Ну что ж ты теперь покраснел, Лёша. А как щупал меня да распалял кровь, уверен был, — Олецкий остановился, и его жгучие глаза поймали пляшущий огонёк свечей, когда обратились на Львова снизу вверх. — Воло… — Львов нахмурился и обхватил гладко бритые щёки Олецкого ладонями, потянув на себя. Владимир с готовностью поддался и охотно встретил поцелуй Львова жадными губами. — Вновь мы с тобой предаёмся страсти… Ты с юности вызываешь у меня странный трепет, и вместе с тем люблю тебя, как друга… — прошептал Львов в завитки тёмных волос на его виске. — Я хочу, чтобы ты знал: я никогда не пожалею о том, что между нами было и будет, — Олецкий склонился, поцеловав его в колено. — Воло, иди ко мне, прошу, — Львов потянул его на себя, усадив рядом на софу и настойчивыми движениями огладив бёдра. Олецкий, поддавшись нажиму рук, развёл их чуть шире, споро расстегнув пуговицу брюк. — Могу я раздеть тебя? — шепнул Львов пересохшими губами. — Что угодно. — Олецкий задержал дыхание, когда Львов стянул с него брюки, скользнув ладонями по коже. На нём не было исподнего, и в ладонь Львова как влитой лёг его горячий член. — Бедный твой живот, — склонившись к нему, Львов провёл языком по красной отметине, оставленной на коже поясом брюк, — к чему ты его так неволишь? — Хочется ни в чём себе не отказывать, и при этом быть таким же стройным, как в семнадцать. Да не выходит, как видишь… — Да зачем тебе быть стройным, коли ты и теперь чудо как хорош, — искренне не понял Львов. — Желаю, чтобы мной, как в юности, увлекались, — признался Олецкий с искрящимся взглядом. — Тобой попробуй не увлекись. Я ведь не один у тебя в ногах сиживал, — хрипло заметил Львов, пытаясь не прозвучать ревниво и не прекращая ласкать его рукой. — Зато ты единственный, перед кем на коленях сиживал я, — Владимир прикусил большой палец, сдерживая стон, и Львов, отведя его руку, поцеловал его. Пальцы Алексея, поиграв с яйцами, скользнули ниже в укромную щель меж ягодиц, провели легонько. Взглядом Львов впился в лицо Олецкого, но тот не обнаружил ни малейшего беспокойства, лишь сполз немного ниже по софе. — Ничего? — спросил Алексей, продолжая кружить пальцем вокруг отверстия. — Там в серванте масло, — обратил его внимание Олецкий, — будет сподручнее. Алексей за считанные секунды добрался до серванта и вновь оказался на софе, своей торопливостью вызвав смех любовника. Плеснув на палец масло, Львов осторожно ввёл его в узкое отверстие, которое насилу раздвинулось под давлением. Второй рукой он схватился за член Олецкого, пытаясь действовать обеими руками синхронно, поглаживая его изнутри и снаружи. — Как хорошо, Лёша… — прошептал Олецкий, из груди которого вырывалось тяжёлое дыхание, — вот так, имей меня глубже… — Откройся для меня, — попросил Львов хрипло, и Олецкий расплылся по софе, откинулся лопатками на подлокотник, разведя для него ноги бесстыднее, чем жена для любимого мужа, — знал бы ты, как ты красив — не вздумал бы прятать белое тело за столь тесной одеждой. — Быстрее… — попросил Олецкий, запрокинув голову назад и открыв взгляду трогательно дрогнувший кадык, и Львов ускорил движения, заставляя его бёдра вскидываться так высоко, насколько это было возможно. Излившись ему в руку, Олецкий потянул Львова на себя, лениво и глубоко целуя, проталкивая язык в его рот, после чего облизал каждый его палец, залитый собственным семенем, и рывком усадил Алексея на диван, оказавшись меж его ляжек. Олецкий без прелюдий поймал ртом его давно напряжённый член и, поняв, что нынче было необходимо Алексею, принялся грубо и бесхитростно отсасывать, ритмично двигая головой и сжимаясь горлом вокруг члена, чтобы спустя минуту ощутить его вкус на языке. — Тебе не нужно было проигрываться в карты, чтобы я с тобой потанцевал, Воло, слышишь меня? Созови своих игроков на пирушку, и я с удовольствием закружу тебя в вальсе, — прошептал Алексей, подтянув штаны, и, распластавшись поверх такого же расслабленного Олецкого, с шумным выдохом зарылся лицом в его мягкий живот. — Ты сделаешь это ради меня? Имей в виду, они посмеются, — Олецкий вплёл пальцы в спутанные пряди его волос, поглаживая. — Ты правда не осознаёшь силы своего обаяния, да? Я заставлю их подавиться слюной, лишь приобняв тебя за талию. Уверен, они втайне мечтают об этом же, иначе играли бы с тобой на деньги. — Да, мне сие желание тоже показалось странным. Что бы я без тебя делал? — улыбнулся Олецкий. — Приносил бы глубочайшие и искреннейшие извинения Майской за свои пьяные выходки. Ты ведь знаешь: всё, что происходит за игрой, не должно скомпрометировать салон, — Львову снова захотелось поцеловать его, и Олецкий на пару минут был лишён возможности ответить. — А чёрт его знает, может и придётся… Вот бы я ещё помнил, чем завершился тот вечер, — наконец выдохнул он, притворно загрустив, и Алексей щекотно фыркнул ему в живот.