Когда твоё станет нашим

Снова привыкнуть жить вместе сложнее, чем кажется, они оба знают не понаслышке. Каждый шаг — упасть в пустоту или разрушить пол под собою, что вместе возводили неделями. Сделать первый шаг страшнее, чем отступить. Но в один день Укун говорит: — Давай поедим вместе. Они не говорят. Макак запирается в комнате, иногда выходя, чтобы поесть в тишине ночью. Днём он проходит по дому, словно Укуна не существует. Это место будто никогда не было общим. И Укуна до отвращения это всё утомляет. — Ты не можешь отказаться, — он предупреждает. — Я уже заказал банановый десерт. Укун понимает чувства Макака до тошноты и кома страха, сворачивающегося в животе. Он тоже хочет сбежать, но стоит на ногах крепко. И не сворачивает. Макак выглядит побеждённым. Возможно, он тоже утомился. — Я не простил платить за меня, — опять эта песня, что они не хотят оставаться друг у друга в долгу. — Прекрати. Ты же знаешь, что с моим именем мне это досталось задаром, — Укун прикусывает губу, понимая, что снова не так подобрал слова. Словно вот-вот земля под ним пойдёт трещиной, и раскроется оврагом меж ними. Хочется биться головою об стену или уйти. Укун не выбирает ничего. — В следующий раз ты накормишь меня, хорошо? Чтобы всё было честно. — Но… — Мне нравится персиковый коктейль у них в бонусном меню. Макак шумно выдыхает через нос, раздражённый, но, кажется, соглашается. Укун глотает улыбку глупого облегчения. Они оба до ужасного упрямы. Но Макак тоже делает шаг. Ужин начинается неловко. Они не говорят, и вечер кажется не лучшим, а лампа на столе излишней. Поэтому Укун, возведя скучающий взгляд на вдруг впечатляющий потолок, закидывает в рот кусок рыбы. Лицо Макака меняет выражение, морщась. — Прекрати есть руками, — он небрежно качает головой, искренне возмущённый, как будто стянули кусок с его тарелки, — или путь в приличное общество тебе заказан. Укун слизывает соус с пальцев. Макак запивает отвращение соком. — Я давно заблокировал их номер, — Укун обращает взгляд на него. — Ты должен быть примером, — напоминает Макак, хотя знает наверняка, что взываться к совести Укуна нет смысла. Той уже нет. Продана за персик. — Мне кажется, что детям я нравлюсь именно потому, что плохой. Я, знаешь, антипример. Хулиган. Макак закатывает глаза. — Каков шалун. — Не без этого. Макак впервые за вечер позволяет себе усмехнуться с бредовости происходящего. Он тоже закидывает кусок рыбы в рот, расслабленно припустив веки. Укун в восторге. — Омг, — он игриво поднимает брови. — Какой плохой мальчик. — Беру пример с лучших. Макак заедает всё куском шоколадного фондана с бананом. — Ученик превзошёл учителя, — давя тошноту воспоминаний, разводит руками Укун. Ему на голову стелется сковородка. — Сейчас учитель получит наказание, — Макак склоняется над ним, раздражённый, но красивый, что ужас, особенно в красном фартуке. — Мы договорились готовить вместе. Если я увижу, как ты снова превращаешь свои волосы в чипсы, я точно… — В этом доме еда не должна задерживаться надолго, — перебивает Укун, и Макак уверен, что у этих слов богатая история на ещё один разговор на потом. — В нашем доме, — выделяет Макак, — мы будем питаться нормально. Укун почти скучает по времени, когда не было любви, и между ними растягивались шаги, длиною в года. Но это всё — возмутительная и вредная ложь. — В нашем доме, — повторяет Укун. — Главный я. Сковородка на голове, увы, так не считает.