Семейные ценности

Когда до Гепарда снизошло озарение, что его не привлекают девочки ни в одном из планов, кроме дружеского, ему стало страшно. Ощущение это было сродне воспоминанию из детства, когда он попросил отца научить его плавать. В городском парке Белобога, разинувшему свой рот-пруд посреди города, стояла как будто бы весна. Благодаря трубам-радиаторам на геосущности, проложенным на дне водоема, вода в пруду не покрывалась льдом никогда. Но всё ещё была холодной. Гепард помнил. Он барахтался в воде — по ощущениям, пару лет, а на самом деле едва ли десять минут — а отец курил папиросу на берегу, сунув вторую руку в карман своих отглаженных брюк: ни матери, ни Сервал, ни Рыси рядом не было. Отец отмахнулся от них небрежным: «пусть женщины сидят дома». «Прогуляемся скромной мужской компанией». Рядом не было никого, кто мог бы ему помочь. Одна ледяная вода. Примерно так Гепард научился плавать: потому что отчаянно хотел жить. После этого же озарения жить не хотелось, и липкий стыд, размешанный со страхом один к одному, пробирался из кишков к сердцу, словно ты проснулся в одно утро и обнаружил отсутствие одной из рук, ног или почек. В Подземье случалось и не такое. Он помнил отчёты Среброгривых Стражей о незаконном обороте органов и операциях в антисанитарии под землёй, и мог примерно прикинуть, как себя чувствовали несчастные отцы и матери, продавая свои внутренности в ту же цену, что драли рестораны в Административном районе за один ужин. У него забрали разом и гордость, и честь, и никто за них не заплатил. Но он, наверное, сможет разобраться. Он всегда разбирается со своими проблемами сам. Гепард не помнил своего первого парня — почему-то отлично помнил свою первую девушку. Потому что её никогда не существовало. Тупая шутка, но животик надорвать можно: наподобие тех, что любил Сампо — та ещё заноза в заднице, во всех смыслах этого выражения. Всё, что выскреб Гепард из затхлых углов своей памяти: выпуск из кадетского корпуса Белобога, семнадцать лет, много спирта и жилистые руки — давало ясность, но не складывало картину воедино. Ну и плевать. Главное, что отец не узнал. Разочаровывать его было стыдно — и лишь отчасти физически больно. Рука у него была тяжелая, офицерская; а если брался за ремень, то пиши пропало. Сейчас Гепард даже выше в звании, чем он, когда попал в запас, но рука у него значительно легче: между инженером и балериной, военным и продавщицей из «Вечного лета», когда он тренировался с грушей утром, а потом нежным жестом поливал цветы. Я никогда не буду бить своих детей, решил младший Ландау. Вряд ли они у него будут, конечно: он бы не хотел ни красавицу жену, ни топот маленьких ножек по квартире, ни какие-либо семейные праздники кроме тех, что есть в роду Ландау сейчас. Он бы хотел оправдывать чужие ожидания, вот и всё. Если Архитекторы будут благосклонны, отец бы даже обнял его, бросил гордый взгляд украдкой — сейчас он только сухо кивал, чесал усы и пожимал руку сына холоднее, чем здоровался с сослуживцами, встретившись на улице. Он не любил страдать — да кто вообще любил страдать, кроме героинь бульварных романов для извращенцев, что читали секретарши на работе? Ещё терпеть не мог говорить о чувствах, состояниях и людях, как о близких ему костно-мясных существах, а не преступниках и, очень редко, матери с сёстрами. Может именно поэтому разбираться с этим ему внезапно стало так тяжело. Он мало смыслил в укладах жизни, принятых в обществах не-аристократов. Гепард родился Ландау; автоматически — сыном одной из богатейших семей Белобога, потомственным Среброгривым Стражем и держал алебарду ещё в тесной утробе и околоплодных водах. Гепард выбрал не стесняться этого, но и злоупотреблением фамилией не страдал — был слишком честен для такого, недостижимо высок и белоснежно чист, словно снег на загородных полях. Поэтому когда один его знакомый — студент медицинского из семьи среднего достатка: не вычурная, но вроде не из Подземья — сказал, что жить с родителями после двадцати пяти становится стыдно, Гепард неожиданно для себя задумался. Что он вообще смыслил о жизни после двадцати пяти? А о стыде? Ему двадцать три, но в последние дни… нет, кажется уже прошла неделя, ему стыдно каждую минуту своей жизни. У стыда баклажановые волосы и развитая мускулатура, в руках острый складной клинок. Вдоль икроножной мышцы тянулась нитка шрама, как доказательство этой остроты. Стыд сидел в его груди, но вместе с этим — за решеткой в одном из отделений Среброгривых Стражей: на этот раз обошлось мелким хулиганством и штрафом: позавчера Сампо, по заказу неназванного идиота с толстым кошельком, через один пририсовал портретам бывшей Верховной хранительницы Коколии Рэнд, висевшим в Краеведческом музее, рога и усы, а дополнил свой «шедевр» кружочками сосков там, где пышная грудь Хранительницы была целомудренно прикрыта мундиром. Событие потрясло весь город. «Надругательство над героиней Хранительницей! Как можно!» Больше всего потрясло уже не нежную Броню, но она была ещё целомудренней, чем кусок ткани на сиськах Коколии, и кисейно едва не шмякнулась в обморок прямо в Форте Клипота. Стыд ни в чём не раскаивался и поигрывал своим клинком, когда Гепард вошел в камеру. Поигрывал клинком, задумался Гепард. — Почему у него не отобрали оружие? — спросил в голубую полутьму, оставшуюся за решеткой. Молодой Страж испуганно вытянулся, готовый отдать честь или расплакаться. — Я сам его стащил. Не пугай ребенка, — самодовольно протянул Стыд, ещё прятавшийся в темном углу камеры. — Как хорошо, что ты почтил меня своим присутствием. Раз ты здесь, я, полагаю, свободен? В темноте засияло — хитрым зелёным, как неограненный малахит, вынудив Гепарда нахмуриться. Это, наверное, какой-то бред — типа прихода от нового синтетического наркотика из Подземья: крошка геосущности с добавлением обезбола, близкий друг шахтеров. Или галлюцинации. Или Стыд — и не человек вовсе. — Сампо Коски. Гепард сам удивился, насколько твёрдым и холодным вышел голос. Почти титанийским. — Малыш Геппи. — На выход, вы свободны. Что-то звякнуло, и Сампо спрыгнул с металлической лавочки, громыхнув своим немалым, благодаря мышцам, весу. — Ну наконец-то! Условия у вас, честно говоря, дерьмовые, но мне не привыкать, — тут же бегло затрещал Сампо, и Гепарду несоизмеримо захотелось тяжело вздохнуть. — Хотя в следующий раз я бы предпочёл камеру потеплее. До скорого, малыш Геппи! Не могу дождаться, когда вновь увижу твое недовольное личико — прикинь, заводит получше любой «клубнички». Ой, а ты чего ещё здесь? Молодой Страж остался стоять там же, где его припечатал к месту своим вопросом Гепард. Только теперь вместо испуга в его глазах поигрывало, как горькое пойло, смущение — словно застал старых любовников в самой грязной и откровенной позе. — Ну короче! — Сампо подмигнул ему, даже не задев Гепарда плечом, — Забудь, что я сказал, лады? Ещё раз до скорого. — До скорого. — он зачем-то ответил. К тому моменту Сампо уже растворился за спиной беглым горячим сквозняком. Только Страж остался стоять — неизменный, как константа. — Вы свободны. Паренек ретировался. Уже ковыряя в своем кабинете заусенец на ногте Гепард уповал на то, что тому хватит благоразумия и не хватит смелости рассказать о родившимся при нем диалоге. Еще подумал о знакомом-медике, сразу вспомнил о стыде, о возрасте и квартире. Идея вспыхнула в мозгу не сразу, а только тогда, когда он застрял мыслями на широких мозолистых ладонях, неделю назад поддерживавших Гепарда за задницу, пока их обладатель резво втрахивал его в стену проулка, пахшего нечистотами и старой бумагой. «Резво» — почти подходящее слово. Но Гепард бы выразился по-другому, если бы рассказывал этот случай Сервал, например. Вроде: «как охочее до секса бешеное животное» или попросту: солдатское, грубое «ебануто». Этот Сампо! — на секунду Ландау захлебнулся негодованием, как водой из паркового пруда, но уговорил себя успокоиться. Этот Сампо… — повторил он уже сдержаннее, для окончательного отрезвления надавливая на оставшиеся на бедрах синяки, — болело три дня, но, Архитекторы, как это было хорошо! Лучше тренировки, а уж тем более штудирования протоколов в конце рабочего дня. Идея-то, наверное, ебанутая — прямо как Сампо. Но другой на ум не пришло. Опыт с сексом в подворотне был увлекателен и горяч, как масляной радиатор, но морозы в Белобоге все еще стояли жгучие, кусачие, так что сам опыт Гепард повторил бы еще десятки раз, но отныне, по возможности, в помещении. Ему двадцать три и его никто не заставлял съезжать; поместья Ландау хватило бы еще на три семейства. Но Гепарду двадцать три — и он хотел ощущать под боком человека, засыпать с ним же и заниматься любовью до прокушенных губ, при этом не получить в подарок разбитый отцом нос. Так что идея правда неплоха. Да. Гепард займется этим, когда получит жалованье и не поставит в квартире ничего, кроме огромной кровати с матрасом с «эффектом памяти». И позовёт туда Сампо. Отец не возражал — и это логично. Возражать мог тот, кому не всё равно. Старшему Ландау же было нескрываемо наплевать, только брови сошлись в неизвестном жесте. Гепард напоролся на удивленный взгляд Рыси. Чуть опечаленный — матери, но даже служанка Ландау — уже не молодая Марья Викторовна: у неё было сухое лицо и паутинка морщин — поджала губы в осознании, как быстро растут, напоминая цветы или сорняки, дети. Отец же — нет. Уже спустя месяц после выходки Сампо Гепард возвращался в пустую на девяносто процентов квартиру: он мертвецки устал, но победил в схватке с документами. К превеликому удивлению, на кухне горел свет. В ребрах, не соперничая с усталостью, но давая о себе знать зашевелилось любопытство, потому что единственными людьми, кто пока мог сюда попасть, были Рысь, Сервал и… тот, кто предпочитал ночевать в мусорных баках, с головой зарывшись в черную пластмассу. Матрас с «эффектом памяти» — круто, но не то. Сампо появлялся в квартире строго по приглашению, как джентльмен, которым он не был, и почти никогда не заходил просто выпить чаю или коньяка. Сейчас же Сампо восседал за круглым столиком с облупившимся деревом; на столе стояла свеча, но света от люстры на масле вполне хватало. Это попытка в романтику? Призыв к действию? Что? Деталь сегодняшнего вечера — карминовое, словно вишневое вино или сердцевина граната, атласное вечернее платье на Сампо. Материал чуть переливался на свету, то оттеняя складки рядом с вырезом на бедре, то отливая жемчужным перламутром. Платье было роскошным и, видимо, несоизмеримо огромным, раз Сампо в него влез. Но даже так — атлас облеплял его сугубо мужские грубые грудные мышцы, будто плёнка или вторая кожа. Гепард поспорил бы: эта плёнка-кожа неудобная. Но блядски красивая. — Это чт… — начал было Гепард, но конец фразы сорвался в поскуливающий вздох сквозь стиснутые зубы. Сампо улыбнулся и пожал обнаженными мощными плечами. — Брюгель Пуассон. — Почему здесь? Дурацкий вопрос, — подумал Ландау позже. Хвала Архитекторам, что здесь, а не где-нибудь еще! — Не нравится? — спросил Сампо, и елея с кислой хитростью в его голосе было больше, чем разочарования, которое тот пытался имитировать. — А я старался, между прочим. — Нет, нет, мне очень нравится… — Гепард поспешил оправдаться. — Просто… А дальше он не придумал. Все слова, стекающие с языка против воли, были вязкими и липкими, как семя; совершенно неуместными в этой ситуации. Что надо говорить? А надо ли? Гепард почувствовал, как в кишках жгутом свалялось возбуждение — оно явно было намерено перетечь к паху. Если уже не перетекло: опускать глаза Гепард боялся, словно Сампо, нацепивший на себя целое платье ради него, сумел бы, заходясь в утробном хохоте, раствориться в воздухе, если бы он отвел глаза. Сам Сампо тем временем изящно вернул обе ноги на пол: ранее одна у него была перекинута через другую, и глаза Ландау то и дело спускались к вырезу, напоминавшему раскрытый красный рот шлюхи. В том вырезе белел накаченный квадрицепс, маня оставить на нем дорожки слюны. — Просто что? — он встал и начал напирать на Гепарда угрожающей алой фигурой. Честно говоря, Гепард никогда не считал себя слабым мальчиком: ни по комплекции, ни по характеру, ни по какому-либо другому признаку. На этой кухне в своих убеждениях подмывало сомневаться. Он не задумывался об этом раньше, и вряд ли бы задумался ещё сто лет, если бы не эта кухня, этот Сампо и это платье. Особенно этот Сампо в этом платье. Задуматься, как оказалось, стоило давно. Гепарду нравились сильные мужики в девичьих шмотках — или просто один конкретный. Но ведь это девиация. Скол в отлаженной ледяной системе ориентиров и ценностей, и кто бы мог подумать, что та порушится так быстро, ведь Гепард терпел. Терпел двадцать два года и одиннадцать месяцев. Двадцать третий ознаменовал собой знакомство с Сампо Коски в более горизонтальной плоскости, чем Ландау раньше мог себе представить. Гепард с трудом сглотнул сухую горячую слюну. — Ты трахнешь меня в этом платье? Выражения на лице Сампо сменились молниеносно и тонко: от удивления до разнузданного удовлетворения, с которым он уложил ладонь на шею Гепарда, приблизившись вплотную. — Это вопрос? — Предложение. Сампо лишь на секунду картинно задумался. — Не стану отказываться. Скуля под мокрым телом, впечатывающим его в «эффект памяти», подобно мраморной доисторической скульптуре, что ещё белели на Холме Вечнозимья, Гепард благодарил всё живое — этот мир, Белобог, яйцеклетку матери и даже сперматозоидов отца, что произвели его на свет. Где бы еще он узнал, что ощущение циклично трахающего тебя мужчины, наряженного в платье, — одно из лучших, что можно испытать? Ну, где? Сампо лишь отчасти грубый. В остальном он сам послушный, идущий под пальцы и ногти Гепарда, расчерчивающего его спину алыми бороздами. Ландау не церемонится. Сампо — тем более. Он не снимает платья, и все четыре раунда, пронёсшихся дружной экстатической вереницей, Гепард видел перед глазами сердцевину граната, запачканную своим семенем. И темные пятна на атласе — впитавшаяся смазка. Гепард благодарен Сампо за то, что тот стал его проблемой, решать которую отчаянно, до рези в зубах не хотелось. Съемную квартиру и работу расстояние отделяло даже меньшее, чем от работы до поместья Ландау. Гепард не искал специально, просто так вышло. Компенсируя уменьшившиеся количество шагов, живя в квартире, он тратил больше времени на утреннюю тренировку — к двухминутной планке и двадцати подтягиваниям вклинились, как старый друг, пятнадцать отжиманий. Утро встретило его болью в заднице и гудением мышц. И всё-таки, решил он, это было лучшее утро за последние двадцать три года бессмысленного дыхания. Платье удалось стянуть с Сампо только тогда, когда тот уже засыпал, но всё еще тяжело дышал: мокрый и взвинченный. Сейчас оно мало походило даже на лоскут ткани — валялось у кровати, напоминая отслоившийся подчистую кишечник. На хер тренировку — калорий за прошедшую ночь он сжёг даже больше. Может, и работу тоже на хер? Ну, нет, работу нельзя. Гепард почти нежно скинул руку спящего Сампо с талии и ушел чистить зубы. Где-то через минуту проснулся сам Сампо. Гепард услышал, как тот по-подземски сматерился, ощутив все прелести постсексуального прихода: особенно на плечах, которое платье не скрывало: те сейчас напоминали мешок, в который пытались впихнуть буйного кота, забыв остричь ему когти. Когда он высунулся из ванны, Сампо уже от души потягивался. — Мне нужно на работу. — грустно оповестил Гепард. Сампо хрустнул всем собой; повертев туловищем в разные стороны, размял позвоночник. — Рано ж еще. — Я прихожу заранее, не люблю опаздывать. Не сделаешь одолжение? Полей мои цветы. Баклажановые волосы взъерошились и странно топорщились, как у ребенка. Но вот ухмылка Гепарду не понравилась. Напомнила кукольную — с ними в детстве игралась Рысь, а потом, наигравшись, «хоронила» в снегу на заднем дворе. — Как насчет утреннего минета в душе? Придешь на работу чуть позже. Ландау поперхнулся — даром, что успел выплюнуть вспенившуюся зубную пасту, иначе бы пришлось откачивать. Абсурдный конец для прославленного капитана Среброгривых Стражей даже в теории. — Сампо, ты… — Без отсоса — кранты твоим цветочкам. Гепард изобразил на лице старательные мыслительные процессы. — Я уже почистил зубы… — вышло неуверенно. Словно Сампо, приняв это к сведению, хоть в какой-то из вселенных поступился бы своим утренним стояком и ртом Гепарда. Он слишком хорошо его знал. — Почистишь еще раз. Ну так как? Баш на баш? Гепард кинул взгляд на часы — похоже, заступать на службу ему в мятой форме: между глажкой и доставлением орального удовольствия регулярному посетителю белобожских тюрем он выбрал страшное и странное. — Черт с тобой: всё равно в душ собирался. Сампо просиял — и впрямь как ребенок — и подскочил с постели. Гепард знал — Сампо с Сервал близки: иногда она даже звала его выступать в «Механической горячке», перед этим нарядив в доспех офицера Стражей. Его негодованию не было предела. Надо сказать, смотрелся тот на месте Данна весьма уместно, хоть и… Гепард не сказал ей о том, что доспехи Стражей — не для развлечения. Но даже если бы сказал, Сервал бы наверняка, с безумностью рок-певицы и беспечностью старшей сестры, с детства привыкшей задирать нос, отвесила бы ему щелбан — и рассмеялась, блестя зубами. Поэтому, нет. Пусть забавляются, пока Сампо вновь — в какую степень надо возвести число, чтобы оно с точностью выразило, сколько раз Сампо оказывался там? — не упрятали в вытрезвитель или камеру похуже. Поместье Ландау на Фонтанной площади, меньше мили от злосчастного парка, где цвела обманчивая весна. Он возвращается домой и не обманывает себя. Квартира не стала ему домом, но от этого не грустно. Первым же делом ему на шею бросилась Рысь, вернувшаяся в город из северных экспедиций совсем недавно; потом с кухни выплыли Сервал с матерью, обе в мыле. Естественно, фигурально: от них обеих пахло запеченным мясом с теми пряностями, что росли в Белобоге до прихода холодов и снега — сейчас агрономы выращивали их в теплицах, плача над потерянным наследием. Отец не вышел. Всё это напомнило Гепарду десятки праздников Зимнего фестиваля, что были в прошлые года, и, надо сказать, ни одно из воспоминаний не было счастливым. Будет хорошо, если Сервал с отцом не сцепятся вновь, ведь Подземье наконец открыли. Будет просто замечательно, если отец не сравнит тамошних жителей с тараканами, хлынувшими из канализационных труб вверх, к сливу раковины. Отлично — если он никогда не узнает о Сампо. Это же так просто: держи язык за зубами, а ещё — лелей надежду, что не сболтнет кто-то со стороны, вроде семейства Вороновых, никогда не любивших ни его, ни Сервал, или городских сплетниц, приходившихся матери подругами. Такие, наверное, поголовно считали, что они делают доброе дело. Мол, глянь, с кем твой сын якшается — он вор и обманщик, любит наряжаться в платье и трахать в нём твоего. Мол, зачем Подземье открыли? Сгнили бы они там. Гепард старался не думать ни о чём, кроме пряного мяса и концерта сестры на следующей неделе. Он был на трёх последних, и Сампо целовал его со сцены. Но взгляд отца — глаза мясника: похожие были у Сервал, хорошо, что им с Рысью не достались — громко вопил о том, что этот Зимний фестиваль не станет исключением. Не в этой вселенной уж точно. — Я позвала Сампо, он должен ждать за садом. — Ты позвала… — Гепард потратил мгновение на то, чтобы моргнуть, — Зачем? Сервал пожала плечами, закинув в рот розовую жвачку. Та пахла как стиральный порошок. Гепард смирился с этим запахом. — Знала, что так будет — отец не меняется. Мне кажется, вам уже пора поговорить о таком. Ну, знаешь… эта херня, что делает вас ближе. Семья и проблемы с родителями. Он может сморозить что-то, от чего полегчает. — Я бы не был так уверен в этом. Его комната на втором этаже поместья была пуста, золотые кубки с соревнований давно обступила пыль — лишнего он привык не держать, родители прививали с детства. Как оказался здесь, помнил смутно, хотя с тирады отца вряд ли прошло больше десяти минут. Он говорил вновь: «тараканы», «они могли притащить эпидемию, прошло столько лет — о чём только думала Броня?», «жили же без них спокойно» — и они с Сервал не выдержали почти синхронно. Со стыдом Гепард вспоминал прошедшие десять лет, за которые согласие с позицией отца с колокольни глуповатого мальчишки прогрессировало в тяжелую стадию, как болезнь. «Это надо просто перетерпеть», говорил Гепард в спину уходившей Сервал. «Я устал это слушать», сказал Гепард сегодня. Сестра гордилась им. Будто он, ещё мало смыслящий малыш в распашонке, впервые сам прошагал от кроватки до тумбочки. Она часто рассказывала эту историю их общим знакомым, потому что в тот день, когда она учила его ходить, рядом не было ни матери, ни отца, а она побросала свое домашнее задание, лишь бы он не разбил себе голову. Прошла почти четверть столетия, поменялось — примерно ничего. Сервал помогла ему вылезти через окно, поддерживая за руку. Выходить по-человечески, через дверь не хотелось: путь к прихожей лежал через столовую, где ещё клубились над столом злость и раздражение. — Сампо за садом! — повторила она шепотом, когда сапоги Гепарда коснулись земли. — Напиши потом, как поговорили. — Если поговорим. — Поговорите! — Сервал погрозила кулаком, но её рот улыбался. Гепард махнул рукой на прощание. В саду серели отключенные обогреватели, поэтому снег хрустел под ногами, когда он шел к точке невозврата, будто ведомый на казнь или ещё куда похуже. Смыслил ли Сампо что-нибудь в семейных делах? Гепард сомневался. Гораздо больше был уверен в том, что ушлому уголовнику такие вещи, в общем-то, равнодушны; Гепард был готов к тому, что Сампо отбрешется чем-нибудь и ускользнет обратно в Подземье — как таракан. Открывшийся проход — канализационные трубы. Семья, родители — было ли у Сампо это? А если и было — нужно ли ему? Он был хорош, как любовник, а как вор — еще лучше: в остальном у Гепарда не было никакой уверенности, он считал, они ещё не зашли за грань доверия, которая давала ключ от всех шкафов души. Он ловко перемахнул через ограду, лишь слегка оцарапав руку о стальной узор. Приземлился совсем рядом. — Что ты творишь, разве можно так людей пугать? Сампо оказался куда ближе, чем он ожидал. Судя по голосу, тот едва сумел подавить визг, недостойный главного пройдохи Подземья. — Прости. — Ну, ты как? Твоя сестра сказала, я нужен — я и пришел. У меня намечалось прибыльное дельце, но что не сделаешь ради капитана Ландау! — хохотнул Сампо. Гепард кинул в него хмурым взглядом и ещё в районе желудка задушил отвратительное сентиментальное желание взять за руку. Праздники в кругу семьи делали с ним странные вещи. Вероятно, просто вскрывали в нём, как вскрывают водянистые мозоли иглами, то, что всходило уже давно — скальпелем. Скальпель был тупой, насквозь проржавевший и уже напоминал пилу для ампутации; держала его отцовская рука. Гепард молча побрёл в квартиру. Сампо не отставал — благо, шаг был широкий, его тело было даже выше. — Мать? Отец? — предположил он. — Отец. — Про что? — Про всё, что угодно. Про жителей Подземья, про тех, кто ему не нравится. Ему только дай повод. Прости, не хочу отягощать. — Не думай об этом, — Сампо вскинул жилистую руку. — Люблю слушать о чужих проблемах: кажется, что у самого не всё так херово. Что говорит? — Что вы больные. — Гепард впервые за весь разговор взглянул в мутную зелень, покоившуюся в глазницах Сампо. — Что Броня — дура, если разрешила вам выйти на поверхность. Понимаешь, я впервые отказался слушать эту хрень. В том числе из-за тебя. Сампо вскинул брови; явно заинтересовался. Двое мужчин миновали улицу за поместьем, где не было ни луж нечистот, ни старой бумаги. Лишь клумбы: заснеженные и пустые. — Я бы никогда на это не решился, если бы не ты. Что ты сделал со мной, Сампо? — Помог отрастить яйца? Обращайся, за скромный гонорар — что захочешь. Позволь поздравить нас: я вытравил из твоей башки твоего отца и его бредни. Сампо ткнул пальцем в белокурый висок. От такой фривольности, проходившей на границе с наглостью, Гепард улыбнулся — думалось почему-то о солнце сквозь облака и сугробы снега. Пустые сантименты; будто клумбы у усадеб аристократов. — Мои родители умерли от пыли в лёгких во время работы в шахте. Гепард раскрыл глаза в удивлении и застыл, снова рождая мысли об облупившихся мраморных статуях в доснежные времена. — Как же ты тогда… — Рос в приюте, он один на всё Подземье, — Сампо пожал плечами с той же непринуждённостью, с какой люди обычно говорили о прогнозе погоды на ближайшие дни, — Там много детей шахтеров, я не единственный. — Ты никогда не рассказывал об этом. — Гепард понуро опустил голову. Солнце оказалось искусственным: примерно восемьдесят процентов личности Сампо. Личность выкрашена в баклажановый и похожа на всё тот же синтетический наркотик — подсесть можно, только отъедешь быстро. Двадцать же — лежали на ладонях Гепарда. Легли только сейчас. — Зачем об этом рассказывать? Думаешь, я бы стал злодеем-Белобога-номер-один, если бы они были живы? Я бы матушке в глаза не смог смотреть! Не думай об этом, старина Сампо советует тебе. Позади осталась Фонтанная улица, пахшая всегда свежей водой и глинтвейном из передвижных лавочек. В поместье же остались Рысь и Сервал. Стыд — не тот, что шагал рядом, хотя называть его «стыдом» в сложившихся обстоятельствах было как минимум невежливо — кольнул холодной иголкой в затылке, но Гепард проигнорировал это чувство. Они вышли на более пустую улицу, и он не сдержался — всё-таки схватил за руку, но не решился переплести пальцы по примеру влюбленных парочек черно-белого кино, что изредка крутили в Золотом театре. Сампо ухмыльнулся и оставил этот жест без ответа; весьма любезно придержал Гепарду дверь в подъезд. А уже там — резко крутанул к себе и схватил, вцепившись, за затылок. — Я, честно признаюсь, плохой психолог: разбираюсь только в эмоциях тех, кого хочу развести. Тебя не хочу. Развести, в смысле. Ты понял, короче, — Сампо облизал губы, коснулся чужого белого лба своим. — Но если твой отец не уважает вас настолько, что говорит об этом на праздниках — почему вы должны это терпеть? Ты не херовый сын, раз ушел. Ты же сожрешь себя теперь за это, всегда милый малыш Геппи! Но всё разрулится, вот увидишь. Такие люди молчат, если видят, что их желчь никто не глотает. — Ты не знаешь моего отца. — нахмурился Гепард. Он положил свои холодные тонкие пальцы на запястья Сампо: хотел то ли оттолкнуть, то ли наоборот, не давал уйти. — Не знаю. А ты знаешь? — Он мой отец, конечно знаю. — Тогда почему так убиваешься, если знаешь? Уже пора было выработать эммуни…иммуми… — Иммунитет? Сампо спешно закивал. Пару раз они стукнулись лбами. — Да, он самый. Не могу дать другой совет, хотя очень хочется. Он твой отец — нахер ты его не пошлешь. С некоторыми вещами нужно мириться — уж в этом я смыслю. Когда родители умерли, мне пришлось смириться с их смертью, хотя было тяжело. Терпи, но не позволяй ему подтираться тобой, и старина Сампо будет счастлив. Забота этого человека была сравнима с льняной подушкой, набитой деревянными опилками. Имитация неплохая, но колется; даже если не намеренно. И всё-таки, это была единственная забота, проявленная к Гепарду не со стороны сестёр. И всё-таки, Сампо заботился, как умел — остро и с душой: так же переживал разве что о подземских детях. Гепарду показалось, даже о деньгах и клинке — нет. Его губы дрогнули, сложившись в улыбку. — Не ожидал от тебя такого. — У меня для тебя много сюрпризов, когда ты не Среброгривый Страж. — Сампо фыркнул, сдув модную прядку со лба, и отстранился; но Гепард не позволил убрать руки. Подъездное молчание вышло тихим и густым. — Херовый совет, но всё что мог — дал. — Отличный совет, — Гепард покачал головой. Улыбка никак не стиралась с его лица, — Мне правда стало легче. Зайдешь домой? «Дома» не было ни пряного мяса, ни кубков с соревнований, ни одной из сестёр, — «эффект памяти», цветы в горшках и любимый коньяк Сампо. Для «дома», что Гепард делил с другим человеком, вполне хватало. По крайней мере, никто из них не жаловался. — Зайду, — Сампо кивнул, — И трахну тебя на подоконнике в честь Зимнего фестиваля. — Разве его празднуют в Подземье? — Какая разница? Это будет лучший Зимний фестиваль в твоей жизни, малыш Геппи. Ладонь, до этого перебиравшая светлые пряди на затылке, интимно сползла на шею, опалив холодом после улицы. Гепард поёжился. После — почувствовал, как губ коснулись чужие, сухие и знакомые. В подъезде Гепард понял: теперь он не боялся ни праздников, ни мясницкого взгляда, ни иглы-осознания. С проблемами стало разбираться легко. Наверное, отныне тащить этот крест можно не в одиночку.