свидетели неизбежного

вечерний мрак, окутавший уже менее громкий город, поражал своей красотой. казалось, будто в нем можно было наблюдать бесконечно за всем: за каждой пролетающей по дороге машиной, за каждой звёздочкой на таинственном полотне неба, за людьми, бегущими с цветами и за каждым дыханием, коим дышали улицы. но жизнь кипела не только на воздухе, ведь даже маленькая душная комнатка могла похвастаться целой историей. и вот сейчас, в этой самой маленькой комнате в стену летит пустая бутылка.       — сука ты, миха, как же ты меня заебал!       — ёмоё, уж точно не больше, чем ты меня. и который раз репетиция заканчивается такой перепалкой, что стены комнаты трясутся. и в который раз все участники группы, кроме вокалистов, под марш балунова стараются как можно быстрее покинуть эпицентр бури. возможно, князь сделал бы тоже самое. жалко, что они с горшком и есть тот самый эпицентр скоропостижного скандала, покинуть который можно либо пьяным, либо побитым. только так кончаются эти творческие разногласия — такова воля судьбы.       — горшочек, родненький, ты бы ещё ему обзывалку детскую рассказал. как говорится: «обзываешь на меня, переводишь на себя», — смеётся шут, подпиливая острый ноготок на своём мизинце неизвестно откуда взявшейся пилочкой, на что горшок только жмурит глаза и старается на замечать назойливые комментарии и звоны мельчайших колокольчиков где-то за спиной. да, миша и андрей двое в комнате, не считая их невидимых всему миру друзей, а может и врагов. может ангелов, а может и демонов. ни андрей, ни миша так и не определились, кем для них являются персонажи из их собственных песен и как относиться к ним. естественно, решать это приходится им поодиночке, ведь о том, что в своей голове ты слышишь голос, а за тобой стоит мистический герой, никому не расскажешь. кроме санитарам психдиспансера, да и те по головке не погладят.       — если я тебя так сильно заебал, то хули ты всё ещё в группе? — не перестаёт читать нотации князь, — тебя за яйца никто не держит.       — это ты песни складываешь, княже, не забывай об этом, — шепчет хозяйка и улыбается, когда чувствует под своей изящной женской ладонью напряжение андрея, который на секунду заминается, но после продолжает: — хули ты текста тогда мои поёшь? боишься, что твои пустышки никогда в жизни не понравятся фанатам? хозяйка с удовольствием читает шок сначала в глазах миши, а затем в глазах свалившегося со шкафа от удивления шута.       — это запрещённый приём, хозяйка, — обтряхнувшись, говорит шут, но этим вызывает недоумение миши.       — так ведь нужно его успокоить. слишком высоко летает, — игриво отвечает она и, когда и так сведенные брови шута склоняются ещё больше к переносице, с усмешкой заканчивает фразу: — падать будет больно.       — да? хорошо, сами напросились. мишаня, напомни-ка ему, кто пишет музыку. эти сказочки ебучие никому нахуй не нужны без красивого оформления, — вроде шут заканчивает, а затем с какой-то досадой добавляет, — пидорас белокурый. и, хоть и нехотя, миша все дословно передаёт андрею, и теперь уже им с шутом предстоит ловить недоумение в чужих глазах.       — умница, горшок. вот так ему и надо. — шут показательно гладит горшка по растрёпанным волосам, на что в мише просыпается ещё больше уверенности.       — это мы дали тебе шанс! а наша «контора» смогла бы существовать и без тебя, понимаешь, да? только не было бы никакого князя, был бы двоечник князев, который проебал свой билет в будущее! — горшенёв улыбается, но не так дико-придурошно, как он умеет на концертах, а скорее улыбкой опасением, ведь взгляд напротив источает холод, боль и обиду, хотя в нём всё ещё нельзя не заметить ту решимость, присущую андрею князеву. сейчас от него можно ждать что угодно: высоких чувств, пару слёз, сильнейший замах руки прямо в рёбра горшка. конечно, точка невозврата конфликта была пройдена нескольку сотню матов назад, но если пару минут назад для хозяйки это было всего навсего забавой, которая обязательно перерастёт в драку, то сейчас, глядя на очевидный блеск в глазах андрея, ей хочется непременно всё закончить, ибо ничего в этом мире не заслуживает слёз её такого бешеного, но всё-таки родного андрюши.       — это уже не шутки, успокой его, — андрей, сморгнув единичные слезинки, оборачивается на слова хозяйки куда-то в сторону, где для горшка, по сути, ничего и нет.       — а в чём он не прав, хозяюшка? — точно так же оборачивается и миша к шуту по правое плечо от него самого.       — ты сам знаешь, в чём.       — тебе надо, ты и успокаивай своего андрюшку. сами же начали. ой, гляди, сейчас заплачет мальчик. боюсь, что я сам не выдержу. — выняв из-за спины миши чёрный платочек с красным рисунком знака анархии, шут показательно сморкается. — в общем, сама разбирайся, а лично у нас с мишей всё в шоколаде. пару минут миша и андрей просто молча тупят в стену. хорошо, что ни один, ни второй этого не замечают, занятые достаточно злым разговором своих фамильяров с, казалось бы, пустотой.       — …тебя бы не было, ты персонаж княжеских песен и рисунков, признай это.       — а вот не надо, хозяйка, не надо. если тебе так интересно, что было бы с нами и твоим есениным, то давай, стукни палочкой с рожками и скачите в ваше неизвестное прошлое, чтобы благополучно просрать известное будущее! по мере разговора шут выходит из-за спины миши и идёт сначала на середину комнаты, а затем подходит всё ближе и ближе к хозяйке. только та стоит на месте. и лишь когда шут оказывается на расстоянии выстрела, она вытягивает свой посох и тот козьими рогами упирается в грудь. шут усмехается:       — только ты прекрасно знаешь, что мы оба с ними почти с рождения, и песни и рисунки твоего андрюшки здесь ни при чём. мы появились раньше них. хозяйка заливается звонким смехом. и, по правде сказать, если шут никогда не признается в том, что её смех для него слаще мёда, то определённо раз сто, а может и тысячу, об этом подумает.       — ты действительно так считаешь? что ты появился просто из неоткуда? ты шут, но не идиот ведь. эта перепалка сказочных существ могла бы продолжаться и дальше, но миха хватается обеими руками за голову и усердно трясёт ей, чтобы избавиться хотя бы на мгновение от этого голоса.       — миха, чё с тобой? — несмотря на прежние громкие тона их разговора, андрей заботливо и крайне обеспокоенно подходит к горшенёву почти вплотную. он укладывает руку на спину своего друга, что заставляет мишу отстраниться.       — да в порядке всё, ёмоё, — мало того, что князь и так пошатнулся от резкого движения миши, ещё и сам горшенёв его толкнул в грудь, — отвали нахуй.       — вот именно, горшочек, и без него хорошо, — незаметно для него самого, шут обратно вернулся за спину миши. — обоссать бы андрюшку и уйти, проживать нашу короткую, но буйную жизнь!       — вот так всегда, блять! тебе помочь пытаются, а ты как последний долбоёб носом крутишь! — снова взрывается андрей, недовольный такой ответной реакцией на его заботу.       — действительно. то ему не нравится, это ему не нравится… — подговаривает хозяйка.       — да иди ты нахуй, миха! — подытоживает слова своей покровительницы князь, хватает мишу за майку и тянет на себя вниз, чтобы хоть так сократить разницу в их росте.       — пха, блять, и чё ты сделаешь? — примеру следует и миша, ухватившись покрепче за ткань на груди андрея.       — как что, посмотри на него, сейчас забрызгает тебя слезами и слюной, — скалится острыми зубами шут, а затем, зевнув, говорит, — ладно, давай, мишаня, харкни ему в лицо и уйдём отсюда. ты же помнишь, что сегодня новая поставка? ох, как ширнёмся мы! — как обычно, неизвестно откуда шут достаёт аккуратный золотой шприц и вытягивает его прямо перед глазами миши, на что тот только отмахивается. шут вскидывает глаза и недовольно отворачивается от миши, откинув в сторону золотую безделушку.       — андрюш, пойдём. если хочешь, то ударь его, тебе легче станет, а у него, может, мозги на место встанут, — говорит хозяйка и отходит чуть подальше от сосредоточенного андрея, явно уже собравшись уходить. в унисон — хоть они этого и не узнают — звучат сказочные голоса хранителей:

— он тебе не нужен.

никто и никогда не узнает, как именно это все произошло, благодаря кому это произошло и, главное, почему это произошло. почему вместо кулака в лицо прилетело нечто другое? почему вместо крови на губах миша ощущает чужие, чуть потрескавшиеся и совершенно горячие губы? почему андрей чувствует не боль в животе от удара, а только сумасшедшие бабочки? будто он снова школьник, такой молодой и влюблённый. никто и никогда из них не признается, что это самый лучший и самый желанный исход их ссоры, о котором, возможно, мечтали они и не раз. может быть, ссоры их были лишь потому, что ни у кого не хватало смелости первым переступить черту дружбы и стать чем-то большим. только они так и не поймут, кто её перешёл. и как будто бы им сейчас не поебать на весь окружающий мир, тем более, что сейчас весь их мир — маленькая душная комната, пропитанная запахом пота музыкантов, дешёвого парфюма и табака, комната, в которой такие дурные, но всё-таки влюблённые творцы наконец-то поймали друг друга. и именно здесь начнётся их личная совершенно новая песня, если не целый альбом. и ни один из них не узнает, что помимо них в комнате было ещё два живых существа, что невольно стали свидетелями их «признания». но зато ни шут, ни хозяйка не забудут белые, схожие со штукатуркой на потолке, лица друг друга, которые вот-вот и станут красными и сольются со своими красными костюмами. невозможно будет забыть и совершенно шокированные глаза. на секунду хозяйке показалось, что второй её глаз, мирно тикающий своими стрелками, стал зрячим, а в то самое время шут хотел выколоть свои глаза да хоть собственным пальцем. всего минута ступора у них, а у андрея с мишей это была целая вечность, которую заняло расстояние от центра комнаты до старого скрипучего дивана. они поняли, что диван скрипел только тогда, когда андрей уронил на него не такого уж и тяжёлого мишу. но значительного весу прибавил сам князь, который ни на секунду не хотел отлипнуть от горшенёва и потому всем телом вжался в него, будто слиться воедино захотел.       — погоди, хозяюшка, это мой глюк или твоя какая-то шутка? — только сейчас шут подбегает к хозяйке и начинает молиться, чтобы это шоу оказалось лишь его больным невероятным воображением.       — вообще-то я надеялась, что ты научился в этом мире колдовству и просто решил разыграть меня забавы ради, — хозяйка лишь мельком смотрит на шута и обратно опускает глаза в пол. отчего-то в ней было столько смущения, словно это она сейчас на глазах у андрея и миши поцеловала шута.       — ёбаный вкопанный. схватившись за голову, шут со всех ног летит к уже напрочь занятым ребятам, которые то и дело пытались ладонями залезть под майку друг друга. их понять можно, ведь сейчас касание подобно электрическому заряду, который сможет их зарядить на всю оставшуюся вечность. и вряд ли кто-то или что-то остановит этот порыв почувствовать под пальцами тепло родного человека.       — эй, мишаня! мишаня, молодец, харкнул так харкнул, но это можно было сделать не прямо в рот княже и менее пидорски. так, давай, подъем и шагом марш в притон. когда шут осознает, что миша не слышит его — либо не хочет слышать — тот ещё более активно старается привлечь внимание своего подопечного:       — горшок, дорогой мой, ну что за хуйня? сам гнал на попсовых голубцов, а сейчас лежишь и ноги перед князем раздвигаешь? мы, вроде, не в шестнадцатом веке, в наше время князя можно и послать, — говорит шут, молчит, ожидая хоть какой-то реакции, а затем, спохватившись, орёт как только может: — только не в задницу послать! горшок, слышишь?! сейчас у вас всё воспринимается буквально! на всё это молча, но не менее стыдясь, смотрела хозяйка, иногда ладонью прикрывая свою усмешку. через некоторое время, когда все шансы на трезвое мышление миши были отправлены благополучно в никуда, шут возвращается хозяйке:       — так, хозяюшка, так дела не делаются. убирай давай своего альфа самца. — почти кричит шут и пальцем указывает куда-то за свою спину.       — вот ещё. тебе надо, ты и убирай свою одноногую собачку.       — че это он одноногий?!       — а то, что он собачка, тебя не смутило? шут недовольно цокает, затем поворачивается к полураздетым парням и сразу же жмурит глаза, попутно отворачиваясь обратно к хозяйке.       — теперь понимаешь, почему одноногий? — многозначно играет бровями хозяйка.       — как это развидеть, умоляю, — после этих слов шут закрывает себе рот ладонью, а щёки его раздуваются, будто его вот-вот сейчас вырвет. когда от парней стали доносится звуки, то ли разговоры о любви, то ли полувздохи и полустоны, неземная парочка быстро ретируется из комнаты, пока их взору не предстало что похуже. им казалось, что хуже вещей, чем в сказочном мире, им уже не увидеть, но миша и андрей и на этот раз их удивили. оперевшись спиной на стену, шут обречённо прикрывает глаза и постепенно съезжает по ней вниз.       — будто ты не знал, как они друг к другу относятся на самом деле. и даже мы ничего, как оказалось, не смогли сделать. — хозяйка подходит и смотрит на него сверху вниз, и шут не будет отрицать то, как сильно ему нравится её властный взгляд и в целом это их положение. было в этом что-то такое завораживающее.       — я надеялся, что это никогда не вскроется. нет, дошло до дураков. ох, лучше бы они попиздились, — закрыв лицо ладонями, делает такой вывод шут. они молчат, может минуту, может две, и в голове у себя хозяйка развивает мысли о том, что ей нравится, когда шут говорит без всякого лишнего и не особо приятного «шутовства», хотя и звучит это странно, учитывая, что собеседник буквально живой шут, вылезший из сказки. хмыкнув, хозяйка начинает:       — в любом случае, шут, твой горшок портит моего хорошего мальчика.       — хозяюшка, вообще-то это твой хороший мальчик портит моего горшка.       — мы можем сколько угодно спорить об этом, но факт остаётся фактом и однажды, когда ты уже меня достанешь, то я… — договорить ей не дал вновь оживший шут.       — поцелуешь меня?       — вырву тебе кадык.       — у, как грубо, после всего, что между нами было? — шут поднимается с корточек, но это всё ещё не позволяет ему смотреть на хозяйку свысока, ведь даже так она всё равно выше него.       — между нами было ровно столько же всего, сколько было между князем и горшком, — улыбнувшись краем губ, отвечает хозяйка.       — и посмотри, где они сейчас, — слишком уверенно говорит и точно так же уверенно он почти совсем сокращает расстояние между ними.       — то есть хочешь с них пример взять? — хозяйке почти смешно, но ради интереса ей хочется поддержать эту сомнительную игру, а потому и ни на секунду не прерывает этот волнующий зрительный контакт.       — а почему бы и нет? им можно, а значит, и мы можем попробовать, — красные губы самодовольно расплываются в улыбке, вызвав ответную реакцию чёрных губ напротив. с молчаливого согласия шут с замиранием своего какого-никакого, но всё же сердца почти полностью сокращает дистанцию и, прикрыв глаза, тянется к хозяйке, желая наконец ощутить вкус её губ на своих. и сейчас весь мир вокруг шута замирает. буквально. проходит секунда, а он так и не двинулся с того момента, как хотел поцеловать её. хозяйка, которая остановила время лично для него, почти бессовестно смеётся ему в лицо, пусть этого шут сейчас не увидит и не услышит.       — эх, шут, мой милый шут, ведь нельзя быть таким наивным и таким глупцом. хозяйка хлопает застывшего шута по щеке и отходит в сторону. последний раз она оборачивается на него, чтобы стукнуть посохом и увидеть, как жаждущий поцелуя шут врезается в стену. чуть позже он отлепает, оставляя там отпечаток красных губ, и только и видит, как хозяйка, игриво подмигнув, растворяется в пространстве.       — вот ведь чертовка. — кидает шут ей вдогонку. и, несмотря на свой едкий комментарий на её счёт, он всё равно не может сдержать улыбки, ведь на губах остался запах не только свежевыкрашенной спины, но и запах её губ, пусть и не вкус, который он так хотел почувствовать. всё же, есть какой-то плюс в том, что горшок останется с князем — шут сможет чаще видеть хозяйку, как оказалось, не только старинных часов, но ещё и его такого противного шутовского сердца.