Дремлющий Сад

Воспоминания проигрывались снова. "Ты должен был быть ею." Слова больше не воспринимались, он слышал их тысячу раз, однако боль которую они вызывали была такой же сильной, как и в первый раз когда он их услышал. Раны всё ещё были вполне свежими. Чтобы довести женщину, что держала сею благородную и властную ауру, до такого состояния, который он видел перед собой вновь, он должно быть сделал что-то поистине чудовищное. Не то чтобы он знал. Его разум больше не имел никаких последовательных, ясных воспоминаний о любых временах до этого. Лишь проблески и кажущиеся несвязные детали мира, частью которого он больше не являлся. Какой бы проступок он не совершил, он должен был быть очень серьёзным, чтобы милой кукле заслужить приговор к вечному сну. Хотя, возможно 'сон' был слишком мягким словом чтобы описать затруднительное положение в котором он сейчас оказался. Быть вынужденным смотреть бесконечный цикл воспоминаний, которые он не мог точно вспомнить, больше походило на пытку, нежели на 'сон'. Бесконечный круг смотрения за тем как искажённое болью лицо этой женщины окрашивается безутешным горем, наблюдая как она поддается своему внутреннему смятению, разваливается в растрёпанную кучу, снова и снова, цикл за циклом. Всё из-за него. Он скорее всего бы лишился рассудка давным-давно, если бы не нежная мелодия постоянно находящая путь до его ушей и нежные пальцы что своими кончиками аккуратно расчёсывали ему волосы, время от времени опускаясь вниз, чтобы вытереть его непрекращающийся поток слёз. Странно это было, юноша подумал про себя, что та же самая женщина что явно презирала его, будет и той же что успокаивала его в течении всего ордалия, с её спокойным исполнением бесчисленных баллад Инадзумы. Тем не менее, пусть эти две женщины и имели идентичную внешность, их ауры вполне заметно отличались друг от друга. От них обеих исходило одинаково сильное чувство горя, однако они обе переносили его поразительно разными способами. У женщины во временной петле он был резким. Она попытается отчаянно скрыть свои эмоции за маской безразличия, но всё это оказывается бесполезным как только она быстро разрушается, уступая место её всепоглощающему несчастью. В противодействие этому, от того, как её идентичная копия переносила горе, веяло элегантностью и безмятежностью. Её умиротворённое поведение не выдавало ничего из её внутреннего смятения, которое можно было различить только через чувство тоски из печальных мелодий, которые она постоянно исполняла. "Ты всё испортил..." Плач женщины обернулся тихими всхлипами, кто-то, кто бы видел эту сцену в первый раз вероятно бы интерпретировал это как то, что она успокаивается, но он знал лучше. Это было лишь затишьем перед бурей, сигнал приготовиться к тому, что грядёт. "ТЫ ВСЁ ИСПОРТИЛ!" Он вздрогнул. Даже после бесчисленного количества раз, эта часть всегда на него действовала так, будто он слышал её впервые. Никакая психологическая подготовка не могла удержать его механические мышцы от отскока всякий раз когда раздавались эти пронзительные крики. Как и всегда, его окружило море сирени, колыхающиеся рукава охватили его миниатюрную фигуру когда он был заключён в утешающие, пусть и смертельно холодные, объятия. Он попытался сконцентрироваться на её пении, позволяя своему разуму околдоваться словами её песни в попытке заглушить бесконечную тираду другой женщины. Это была полная горечи и радости баллада, рассказывающая историю о багряных бутонах побережья Назучи, цветущими под бледным светом луны. Побережье Назучи. Звучало красиво. Он задавался вопросом где бы в Инадзуме оно могло находиться. Может быть на морской земле Ватацуми, иди может это было одно из побережий острова Наруками. Он мало знал об топографическом составе этой земли, так что любое расположение было правдоподобным. Насколько ему было известно, его спящее тело могло лежать рядом с этим побережьем в этот самый момент. Она наконец-то себя вымотала, крики утихли, вернувшись к тихим вспхлипам. 'Слава Электро Архонту' - подумал он. Он не думал что смог бы больше выдержать, если бы это продлилось ещё дольше. Добрая женщина выпустила его из объятий, вернувшись к тому, чтобы проводить пальцами по его запутавшимся волосам цвета индиго. Самая сложная была позади, теперь ему осталось лишь переждать её вопли, а затем придёт время повторного начала цикла. Но было ощущение чего-то...не таково. Что-то изменилось. Чего-то не хватало. Было слишком тихо... пение. Она остановилась. 'Как странно.' Лиловая женщина легко без остановки пела последние несколько... он не был наверняка уверен сколько точно. Может лет, может десятилетий, а может даже веков. Это не из-за того, что время шло по-другому в его состоянии вечного сна, а он попросту, в какой-то момент, потерял счёт времени, хотя когда именно он потерял счёт, сказать точно не мог. "Макото." Это был мягкий, нежный голос, как бархат или атлас что стали вокализированными, хотя парадоксально, он обладал неожиданной ноткой авторитета. Она могла не повышать голоса при разговоре, однако она без каких-либо усилий могла заглушить крики другой женщины. Но то, что она сказала... 'Макото.' Он знал это имя, он был уверен в этом, но он просто не мог точно указать пальцем на того, кем 'Макото'... ох. Это был он. Это его так назвали. Это было его имя– или если точнее не его именем, а чьим-то ещё. У него всегда было чувство неправильного, что ему пришлось носить чьё то ещё имя, нежели иметь позволение на своё собственное. В том что он был подвергнуть судьбой жить жизнью другого должно было быть какое-то сложное обоснование, хотя он мысленно попытался найти ответ, перед ничто не предстало. Возможно он потерялся как и множество других его воспоминаний когда на него обрушилось это проклятие, иди может быть ему изначально не было дано ответа. "Я думаю что пришло время проснуться, малыш." Проснуться? Насколько ему известно, он сомневался что такой поступок вообще возможен для него в этой ситуации. Он давно бросил всю надежду очнуться от этого вечного кошмара, просто придя к выводу что эта судьба должно быть была предначертана звёздами созвездия Пилигрим. "Похоже здесь есть кто-то ещё." Петля снова перезапустилась, но ему не было никакого дела до свежих криков. Они уже не достигали его ушей, не говоря уже о том чтобы мучить его. Они едва служили задним шумом, пока мысль о возвращении в реальный мир возобладала всем, что находилось в голове юноши. Эта мысль одновременно ужасала и интриговала юную куклу. Вероятность проснуться в неизвестном месте, в компании незнакомца, тяготила его разум. Не помогало ещё то, что из всего его времени проведённого до его погружения в этот сон, он мог выстроить в воображении лишь мимолётные проблески, оставляя с малым пониманием того, к чему он мог проснуться или даже где, если на то пошло. У него был соблазн попросту закрыть глаза покрепче, и просто надеяться что человек уйдёт... но он знал что не мог этого сделать. Он не знал когда шанс сбежать может выпасть снова, или будет ли он ещё когда-нибудь ему доступен. Этот шанс был слишком ценен. Неизвестность пугала его, но что ещё больше его ужасало, так это мысль об упущении этой возможности и остаться здесь в ловушке до конца вечности.  Шаги. Он мог бы упустить их, не прислушиваясь он внимательно, на случай, если женщина вдруг решит вновь наполнить звуковые волны с мелодично жуткими заявлениями. Отдалённые шаги сопровождались заглушённым бормотанием. Изначально, оно было слишком неслышимым чтобы разобрать, затем оно появилось снова. В этот раз разборчивей. Он мог разобрать голос говорящего. Он был мягким, беззаботным, принадлежащий кому-то, кто не носил такой же тяжести бремя что и двое его спутников в обители сна. Это было ново, сравнимо с первыми появлениями голубого неба после муссона. Кукла собирала все силы сколько он мог чтобы сконцентрироваться на голосе в попытке ещё больше его разобрать. В нём, на удивление для юноши, был заметно поглубже тон чем у двух женщин. Мужчина? Он не был уверен, что когда-либо раньше взаимодействовал с мужчиной, хотя он не мог знать точно. Какой бы личностью незнакомец ни мог бы быть, он принимал появление нового собеседника с распростёртыми руками. Нежный тон что они использовали, так отличался от голоса плачущей женщины, который он привык слушать на повторе, приносил ему большой комфорт. Он почти мог чувствовать как его сердце вырывается из груди, хотя он знал что такого быть не может, ведь органа способного на это у него не было. Вот оно. Наконец-то вот оно. Антракт был почти завершён, и занавес вскоре поднимется для следующего акта его жизни. Это было волнующе. Пусть и доступ к воспоминаниям его прошлого был ограничен в его нынешнем состоянии, он наверняка знал, что он никогда раньше не был в таком заряжающем обстоятельстве. Малейший намёк на улыбку начал проявляться на красивых, пыльных, розовых губах куклы, пока он не перерос в чистое счастье. Счастья. Он наконец будет счастлив. "Вот так, малыш. Концентрируйся на его голосе и возвращайся в мир тех кто не спят... мир живых." Кристаллические слёзы собрались у уголков её глициновых глаз, угрожая пролиться, но она следила за тем, чтобы её голос оставался ровным, дабы не побеспокоить хрупкое создание в её руках. После шести лет компании, это будут последние несколько моментов нахождения двух форм Макото друг с другом. Очень скоро более юная проснётся, и всё происходящее здесь будет им забыто, как простой страшный сон, пока тем временем старшей придётся снова вернуться в одиночество на сколько его знает столетий пройдёт чтобы воссоединиться с её сестрой в последний раз. Он предполагался быть ею. Не как замена, а как полное её воплощение, как новое перерождение. Эи специально сделала его, чтобы он воплощал её в её более беззаботных днях молодой взрослой, до того как она взяла роль сёгуна и Электро Архонта. Те самые роли что в итоге привели к её погибели. Она не винила Эи. Горе затмило её суждение, заставило её отчаянно искать способ повернуть смерть сестры вспять. Возможно это было главной причиной по которой Макото чувствовала за обязанность присматривать за сознанием молодой куклы, пока он был в таком состоянии. Она была причиной его создания, да, но и также она была ответсвенна за столько отчаяние со скольким он столкнулся и со скольким столкнётся в будущем. Сначала она пришла к нему из чувства вины за его текущее затруднительное положение, но с годами её причины остаться изменились. Она сформировала с ней связь, не как прошлое воплощение и нынешнее, а семейную. Пока его собственная мама была неспособна позаботиться о нём, из-за её психического состояния, Макото была более чем рада взять эту роль ради его блага. Стать мамой, которой он никогда не узнает что имел. Время истекало. В порыве эмоций, Макото начала торопливо обыскивать себя на предмет который можно отдать кукле. Даже если он не сможет вспомнить её из-за него, знание того что он будет носить кусочек её, хотя бы не заставит её чувствовать себя так тревожно от мысли об отправлении его в мир в одиночку. Она сначала потянулась к своей заколке, однако вспомнила что теперь она была во владении её сестры когда её рука вместо это соприкоснулась с её фиолетовой кацуги. Снимая вуаль она ненадолго позволила чистому материалу пройти сквозь пальцы на мгновение позволив себе мысленно странствовать к далёким, более мирным временам, перед тем как накинуть её на голову юноши. Пёрышко от его мамы, и вуаль от его тёти. "...здесь кто-нибудь?... Ты в порядке?" Голос мужчины теперь был достаточно ясен чтобы разобрать слова. У неё не оставалось много времени. Пути назад уже не было. Она всегда знала что этот день настанет, когда они в конце концов будут вынуждены расстаться, и поэтому много раз за эти годы придумывала точные слова, которые она скажет в этот самый момент, но теперь когда он настал, он не могла вспомнить никаких этих слов. Должно быть именно так себя чувствовала Эи. Он выглядела умиротворённо, в сонном состоянии. Несмотря на ситуацию, это вызывало у Макото улыбку. Она всегда хотела увидеть его счастливым. Гладкие кончики пальцев разделили его индиговую чёлку, без какой-либо спешки в движениях, несмотря на ограниченное у них время. Она верила что сон растянет этот момент настолько, насколько им нужно. Её похожего цвета локоны сформировали завесу вокруг её лица когда она наклонилась чтобы нежно коснуться своими розовыми оттенком губами его бледного лба. "Прощай, моё дитя."