Всё идёт по плану

Сигма открывает глаза с трудом, фокусируется на луче света, пробивающимся из-под двери. Даже не думает садиться, пытаться разминать затёкшие руки, двигаться. Вовсе незачем, да и не исправит это ничего. Запястий он давно не чувствует — затянули слишком плотно, до боли, которая, впрочем, давно растворилась под нездоровым жаром, разлившимся под кожей. Может, если кто-то придёт, он попросит ослабить наручники. Может, ему дадут поесть — их кормили раз в день, но он слишком часто и слишком надолго отключался, чтобы улавливать переход из одного дня в другой. Где-то вдалеке слышатся крики, какая-то перебранка на незнакомом языке, и он всё же заставляет себя сесть, устало повести узкими плечами, поднять голову, вглядываясь в крошечное окошко наверху. Где-то около полудня, что ж… очередной день только начинается. Он думает об этом — и мир подчиняется его мыслям, действительно, приходят первые люди, приходят пока за его способностью, платят кому-то у двери, кидают в его пространство людей, заставляют касаться, заставляют его говорить, знать — тысячи вещей, которых он знать не хочет, задают вопросы, угрожают, злятся, когда получают ответ, орут друг на друга из-за оплаты… Сигма делает то, что приходится — и сидит тихо, старается не поднимать глаза и не смотреть ни на кого лишний раз, старается проживать очередной день и ни на чём не фокусироваться, зная прекрасно, что к ночи требования станут только хуже и желания людей сместятся. Уже недостаточно будет только информации. Будут приходить люди другого рода, с другими желаниями — и ему придётся исполнить всё. В обед действительно приносят поесть. Как собаке кидают ему кусок старого хоккайдо, бутылку воды — и Сигма искренне рад, что на этот раз — возможно из-за хорошего поведения, ему не забыли дать попить. Впрочем, это остаётся единственной его радостью, потому что день неизбежно проходит, плавно накатывает чёрная пустынная ночь, и Сигма знает, что не сможет пережить ещё одну — и знает, что, к сожалению, переживёт. Он ждёт ночных «посетителей» и старается отвлекаться, думать о чём-то ещё. Беда только в том, что с самого первого дня его появления в мире, мир не слишком-то стремился давать ему какие-либо хорошие впечатления, и отвлекаться ему особо не на что — вот и вспоминается произошедшее за день. Болезненное, страшное, злое, изломанное — но даже оно лучше того, что ждёт его по ночам. Впрочем, в эту ночь всё идёт немного иначе. К нему действительно приходят, но не посетители, а охрана, грубо вздёргивают за цепь на руках, заставляют подняться — и ведут куда-то по коридорам, толкают в спину, не позволяя приостановиться и разглядеть что-либо, пока не доводят до очередной комнаты, снимают наручники, грубо толкают внутрь — и запирают дверь. Сигма замирает растерянно, хлопает глазами, осматривая удивительно ухоженное пространство, небольшой стол, кровать даже, уборную… только после замечая сидящего в кресле человека, испуганно замирая напротив. Человек выглядит… Хорошо. Он выглядит опрятно, и выглядит доброжелательно, по крайней мере он улыбается, но Сигму всё равно сковывает опасным холодом от одного вида этой улыбки. — Доброго вечера, — улыбчиво произносит человек, склоняя голову набок. Сигма осторожно выдыхает, растирает ноющие запястья. — Здравствуйте. — Ты Сигма, верно? Меня зовут Фёдор Достоевский. Сигма дёргает бровями, быстро осматривает парня перед ним. Выглядит расслабленным, назвал настоящее имя, попросил охрану снять его наручники… Он не боится, что на него нападут, что он сбежит. Назвал имя — настоящее? Похоже на то. Не боится сопротивления — значит силён. Тоже имеет способность? Он, конечно, мог быть силён и без способности, но этот его холод… Что-то с ним точно было не так. — Мне очень приятно, — осторожно говорит он, делая неуверенный шаг навстречу. Ладно, в отличии от остальных он — то есть, Достоевский, хотя бы не выглядел отталкивающим… Наверное, он мог справится с тем, что должен был сделать. — Чем я могу… — начинает он, силясь унять страх внутри, непонятно откуда выросшую панику: боже, почему? Всё ведь было в порядке, никто его ещё даже не трогал, мужчина перед ним даже не шелохнулся — так и продолжал расслабленно сидеть в кресле, но почему тогда… Что-то было не так. Что-то определённо, с ним, или с собеседником, Сигма не мог понять, понимал только, что чувствовал себя с ним рядом… Нехорошо. — Для начала ты сходишь в душ, — мягко перебивает Фёдор, легко кивая в сторону небольшой комнаты. — Горячей воды здесь, к сожалению, нет, но, полагаю, ты справишься. — Х-хорошо, — совсем теряясь и путаясь, сказал Сигма, переводя взгляд в указанную комнату. Он мог просто пойти? Один? Но что… Что такого хорошего он сделал, чтобы получить душ? — Ступай, — говорит Фёдор всё с той же улыбкой, но говорит таким тоном, что он физически не находит в себе сил ослушаться — и отправляется в душ. Стоя под холодной водой, распутывая и перебирая волосы, он не может собраться и прийти в себя. Всё это странно, очень-очень странно, слишком противоречиво, и вовсе не ясно, чего от всего этого ждать, и ему впервые за долгое время становится… по-настоящему страшно. Потому что одно дело — отдавать информацию. Другое — своё тело, это всегда больно, но не более того, и он уже понял, что может это пережить. Но здесь… Абсолютная неизвестность. Взгляд в эти глаза — пустые абсолютно, тёмного, винного цвета, в которых то ли боль плещется, то ли смерть — а то и что похуже. Сигма думает: секс с ним явно будет тяжелее всего, что происходило до этого. И знает, что очень вряд ли ошибается. Тем не менее, он искренне радуется душу, радуется возможности хоть немного охладить собственное нездорово горячее тело, отдохнуть от пыли, почувствовать себя чуточку лучше… Но задерживаться себе не позволяет — не проходит и пяти минут, как одевается, и, наскоро отжав собственные волосы, возвращается к Достоевскому. Когда он возвращается, Фёдор сидит так же, как и прежде, откинувшись в кресле, закинув ногу на ногу. Вертит в руках небольшую продолговатую доску — видимо, кусок оконной рамы, когда окна были ещё целыми, а не разваливались на части. Он ничего не говорит, сидя задумчиво и тихо, словно не замечая его, сидит со своим тёмным пустым взглядом, а когда Сигма подходит ближе — бьёт его этой самой доской. Бьёт размашисто и безэмоционально, так просто, словно это не значит ничего. Только позже, намного позже Сигма понимает, что это действительно ничего не значит. Сигма поначалу ничего не понимает и не чувствует, падает на бок, распахнув глаза в изумлении, чувствует, как перехватывает дыхание. Вместе со вторым ударом приходит и понимание и боль. То есть… Понимание того, что его бьют — но не отчего. Сигма уворачивается, инстинктивно прикрывает голову рукой, силясь вернуть ориентацию в пространстве, собраться и подняться, что-то предпринять, получает новый удар по предплечью, и рука вспыхивает такой болью, что он разжимает пальцы, интуитивно роняет её вниз. Он чувствует, как его оглушает паника, чувствует, слышит, как гулко колотится собственное сердце, дышит сумбурно и часто — от этого сознание начинает закономерно плыть, но едва он чувствует, что готов отключиться, чужие пальцы опускаются на его волосы, резко вздёргивают его голову вверх. — Так просто? — уточняет Достоевский, — мы только начали. — За… что? — срываясь, задыхается он, не в состоянии противиться этой странной силе, поднимается, словно марионетка в его руках. Фёдор глядит нечитаемо. Нет, действительно, он выглядит пусто, и пустота эта пугает его более, чем что-либо в мире, что-либо до этого. Потому, что если у человека нет ничего, это значит не только, что у него вовсе нет целей и какой-либо логики. Это значит, у него нет никаких останавливающих факторов. — Тебе нужен повод? Сигма понимает, что происходящее будет гораздо, намного хуже, чем просто секс, он задыхается, не может найти в себе ни вопросов, ни слов, и Фёдор отпускает его волосы — позволяет осесть на пол, только для того, чтобы влепить ему пощёчину. — Кажется, я задал тебе вопрос. — безучастно говорит он. Таким тоном можно отказываться от предложенной чашки чая, прогулки. Но никак не избивать кого-то, кто к тому же ничего не сделал. Сигму от этого диссонанса начинает буквально трясти. — Тебе нужен повод для того, чтобы тебя ударить? — Да, — неслышно говорит он. Да? Что?.. Какой был вопрос? Какой ответ правильный? Что нужно сделать, чтобы его не били? Он уже совсем, совсем запутался. Его ведь не так много били в жизни. Он, конечно, попал в плен, и делал много всяких вещей, но с самого первого дня его стратегией для выживания было подчинение правилам — он подчинялся и его не трогали. Порой даже награждали. В мире боли всё было продумано и логично — он следовал правилам и больно не было, простая игра, как карточная. Если в этой метафоре играл Достоевский, то он получал свои карты, сжигал стол и стрелял в голову дилера. Не было в происходящем никакой логики, никаких правил — ни единого пути, как избежать боли, слепой рандом, прихоть. Сигма хочет понять хоть что-то, инстинктивно поднимает руку, чтобы коснуться его, и получает по ней такой мощный удар, что сгибается пополам, и — воет от боли. — Давай я расскажу тебе кое-что, — наклоняясь к нему, предлагает Фёдор, поднимает ногу, упираясь подошвой в его плечо. — Существуют эсперы, чья способность завязана только на убийствах. Есть и такие, кто способен убивать одним только прикосновением. Так что прими добрый совет: не стоит касаться кого-то без его разрешения. Ты понял, Сигма? Его трясёт уже в полную силу, рука болит и пульсирует, он не уверен, что не получил перелом, и не уверен, что в состоянии унять истерику, сдержать слёзы, найти правильные слова для ответа. Хоть какие-то слова. Нога опасно надавливает на хрупкую кость. — Я не слышу ответа, — мягко улыбается Фёдор. — Я понял! Прости меня, я понял, прости пожалуйста, — сдаётся Сигма — и падает, на этот раз на спину, от нового удара, головой больно ударяется о жестяную ножку кровати, и перед глазами всё плывёт, но он всё равно видит перед собой склонившееся улыбающееся лицо, от которого всё внутри рвётся и воет от ужаса, потому что он не понимает ничего, кроме очевидного, глядя в абсолютно пустые винные глаза: смерть. — Прекрасно. А теперь продолжим…

***

Следующим утром Сигма не может подняться. И следующим, и следующим, и следующим. Его почти не трогают эти дни, даже за способностью почему-то не приходят. Если он и может радоваться этому, то где-то глубоко-глубоко в душе, под многотысячными слоями тянущей, жгущей, пульсирующей боли. Сигма лежит на своём матрасе, глаз не открывает, старается не шевелиться лишний раз, не вдыхать глубоко — кажется, у него сломаны рёбра. Кажется, у него сломано… Всё. Впрочем, он вовсе не уверен, что «он», его личность, или, по крайней мере то, что от неё осталось, ещё где-то в этом поломанном теле, в котором только: боль-боль-боль-боль-боль. Боль снаружи, внутри, даже при дыхании — голос сорван напрочь. Ближе к обеду третьего дня он заставляет себя сесть осторожно, кое-как дотягивается до бутылки с водой, но не может напрячь ушибленную руку достаточно, не может открыть её, чтобы немного попить — роняет бутылку и медленно опускается на матрас. Глубоко в подсознании, за завесой боли, крутятся вопросы. Сколько Достоевский заплатил, чтобы сделать такое? Вернётся ли он снова? Убьёт ли его, если придёт во второй раз? Сигме хочется умереть, но встречаться с ним снова не хочется вовсе. И вместе с тем совершенно ясно, что убить себя, хоть как-то прекратить страдания, у него не хватит сил — моральных, может, и хватило бы, но не физических, нет. Сигме кажется, что у него жар — и вместе с тем ему чертовски холодно, но чтобы хоть немного согреться, нужно дотянуться до старого пледа где-то там, в углу… У него нет на это сил. Да и не поможет это. И всё снова замирает. После обеда к нему приводят кого-то, чтобы получить информацию. Не открывая глаз, не садясь, Сигма протягивает руку и даёт им всё ответы, не удивляясь выстрелу за пределами его камеры, не сочувствуя, не испытывая никаких уколов совести, нет. Раньше ему казалось важным подобное. Раньше его задевала собственная косвенная причастность к убийствам, теперь он не чувствовал ничего, кроме усталости. Теперь… «Тот человек хотя бы получил свой конец». Сигме такой возможности никто не давал, в каком бы состоянии он не находился, как бы не чувствовал себя, никто не поможет ему закончить страдания, его будут держать до последнего из-за тупой способности, просто потому что он полезен, потому что всем плевать, потому что людьми управляет выгода и жажда наживы, потому что… Мысли разлетаются, голова пульсирует от нездорового жара, волнами накатывает странный, болезненный бред: что-то про Достоевского, что-то про станцию, про поезд, на который он должен был попасть и на который не попадал, про людей, которые к нему приходили, про боль. Сигма не уверен, насколько в сознании он находится, не уверен, что не выдумывает это себе, но слышит, как дверь снова открывается — кто-то говорит на незнакомом ему языке. Сигма смотрит сквозь ресницы на расплывающуюся перед глазами реальность, видит длинные ноги в полосатых штанах, видит, как кто-то подходит и опускается на корточки с ним рядом. — Ох, боже, бедняжка, — голос совсем рядом, голос улыбается, но в нём слышится искреннее сожаление. Сигма молча протягивает руку — он узнает, что они хотят, и пусть оставят его в покое. — Что?.. — удивляется голос. — О, нет, мне… Мне не нужна способность, спасибо! Сигма заставляет себя открыть глаза, сконцентрироваться на сказанном. Не нужна способность?.. Но это значило… Ох, чёрт. Он знал, что не сможет. Знал, потому что последние силы уходили на то, чтобы медленно сесть, вернуть фокусировку и понять, кто перед ним. Высокий блондин, выглядит… Не злым. По крайней мере, не как Достоевский, хотя теперь, загадывать, конечно, сложно. Сигма фокусируется на светлых прядях, на подведённых глазах, ярких улыбающихся губах — и отводит взгляд, понимая, что предстоит сделать. Он не мог ничего больше. Не мог, не хотел. Но куда больше не хотел, чтобы его били снова. — Знаешь, я не то чтобы для этого здесь, но выглядишь ты неважно, — замечает парень перед ним. Сигма дёргает бровями, посылая к вискам новый импульс боли. — У меня есть обезболивающие. Довольно сильные, хочешь? Сигма заставляет себя вернуть взгляд. Обезболивающие… Ему станет легче? Ему вообще может стать легче? Ох, боже. — Правда? — тихо уточняет он. — Ну конечно! — горячо заверяет парень, начиная рыться в карманах плаща. Сигма старается не дышать, фокусироваться на моменте, поверить в его реальность — потому что всё больше ему кажется, что подобный конец он себе просто выдумал. Сердце стучит нетерпеливо и тяжело: ему может стать легче. Может ли от чего-то в мире ему стать легче? Всё его существо стремиться к возможному избавлению в каком-то наркоманском желании, он смотрит, не двигаясь и не дыша, не позволяя себе проронить лишнего слова — ровно как и не позволяя поверить до конца. Парень наконец находит таблетки. Даёт ему сразу три, поднимает бутылку, открывает, протягивает ему. Сигма выпивает всё, устало приваливается спиной к стене, закрывает глаза, ни на что особо не рассчитывая, и выдыхает уже более свободно. Если у него был хотя бы шанс… Он готов был попробовать. Проходит какое-то время — и ему становится легче. Сигма приоткрывает глаза словно с опаской, не доверяя ни секунде лёгкости, ни собственному телу, готовому предать в любой момент, но всё взаправду: он может дышать чуть глубже, проходит голова, уже не так сильно болит рука. Конечно, ему всё ещё хуёво, и конечно, он бы выл от боли, если бы сравнивал нынешнее состояние с состоянием несколько дней назад, но теперь, на контрасте, он чувствует такое неимоверное облегчение, что готов сделать для парня рядом что угодно. — Спасибо, — поворачиваясь, выдыхает он, только теперь возвращаясь в реальность полноценно, фокусируясь на красивом лице и взгляде этом, на тепле внутри него. — Правда, я… — Совсем не за что, — пожимает плечами парень. — Меня зовут Коля Гоголь, а тебя? — Сигма, — доверительно говорит он, всё ещё не в состоянии прийти в себя, уловить это чудесное ощущение внутри, запомнить, какой хорошей может быть жизнь без боли. Которая неизбежно вернётся после его ухода. — Так… Ты не за способностью пришёл? — уточняет он чуть неловко выпрямляясь, прислушиваясь к ощущениям внутри. Да. Кажется, всё куда лучше. Возможно, он действительно сможет сделать то, что должен. Да, наверняка сможет. — Да, но если тебе плохо, я могу и уйти, — замечает Гоголь. Сигма чувствует, как внутри рассыпается что-то хрупкое, оседает в душе чувством благодарности к парню — за то, что пришёл, за таблетки, за то, что спрашивал и помогал без выгоды для себя самого. Благодарности этой становится так много, что Сигма тонет в ней, тонет во всеобъемлющим странном чувстве — и подаётся вперёд, натыкаясь губами на горячие губы напротив. Гоголь аккуратно опускает руки на его талию, плавно привлекает к себе ближе, и Сигма с готовностью ведётся на ласку, пусть даже обманчивую, он ведётся на предоставленный ему выбор, и выбирает соглашаться, и выбирает его. Какое-то время они целуются, и Сигма может с уверенностью сказать, что ничего подобного в его жизни не было и не будет. Он ведь ни с кем ещё не целовался, если подумать. Конечно, были люди, они приходили и делали с его телом всякое, но им не нужны были ответы и не нужна была отдача, порой ему казалось, что им нужна была только боль. Он не участвовал ни в чём из того, что происходило, но здесь, с ним… Что ж, всё определённо было совсем иначе. Тепло цепляет незаметно, но быстро и — насовсем. Сигма напряжённо замирает поначалу в чужих руках, но очень быстро про опасения забывает: с тем, как губы Гоголя соскальзывают от его губам к шее, проходятся по скулам и линии челюсти, от привычного страха не остаётся и следа, его место занимает странное, неясное чувство, и Сигма, не имея малейшего представления о понятии безопасности, интерпретировать его никак не может, понимает только — происходит нечто странное. Совсем невероятное, но вместе с тем невообразимо прекрасное. Ему, конечно, всё ещё больно, ему всегда больно, но вместе с ласковыми касаниями горячих ладоней, с поцелуями осторожными, он находит в боли то, что может назвать удовольствием. Это кажется почти невозможным, но Гоголю как-то удаётся. Сигма тает в его руках, он тает-тает-тает, плывёт от неясной нежности, ластится навстречу, подставляется под поцелуи, самостоятельно и неумело касается губами бледной кожи на плечах, и почему-то знает, что Коля Гоголь позволит ему это, и знает, что он не ударит и не оттолкнёт, не причинит ему боли. Это знание только подогревает тепло внутри, тепло смешивается с благодарностью, и Сигме так хочется сделать что-то для него за всё происходящее, что он идёт против всех своих предыдущих привычек — и самостоятельно опускает ладони на ремень его штанов. Гоголь награждает его новым поцелуем, от которого всё внутри покрывается то ли цветами, то ли бабочками. В конце концов, все эти чувства побеждают даже привычный страх боли, когда он, снова коротко поцеловав парня, приподнимается и избавляется от собственных штанов, обнажая худые ноги, покрытые разноцветными пятнами гематом. Не успевает даже подумать о том, как отвратительно, должно быть, выглядит, разворачивается к нему спиной, упираясь ладонями в пол, дышит снова суматошно и часто, зная, что будет больно, неизбежно будет — но к этой боли он вполне готов. Но по каким-то причинам… Её снова не приходит. Ладони действительно опускаются на его бёдра, но не тянут резко на себя, не сжимают до боли, заставляя его всхлипывать и скулить, нет, происходит нечто обратное — в который раз за эту встречу, — его ожиданиям. — Нет-нет, Сигма, ты… Тебе не обязательно делать это так, — шепчет Гоголь, и Сигма чувствует, как талию плавно обвивают чужие ладони, поднимают, возвращают тепло и близость. Парень усаживает его к себе на колени и Сигма послушно обвивает руками его шею, закрывая поцелуем новую волну тревоги от того, что он мог сделать что-то не так и разочаровать его. Что ж, у него действительно было мало опыта. Всё, что он мог, всё, что он знал — возможность самостоятельно отдать ему своё тело, с полного согласия предложить ему делать всё, что он пожелает, и желать этого с ним вместе. — Как же тогда ты хочешь? — разрывая поцелуй и возвращая на место плывущее сознание, уточняет он. Коля касается губами мочки его уха. — Дай мне руку. И снова просьба. Сигма выполняет её сразу же, переплетает свои пальцы с пальцами парня, подчиняясь именно из-за этого мягкого тона. Потому что они оба знают прекрасно: если бы Гоголь захотел, мог бы и не спрашивать. Мог бы взять его за больное запястье, жёстко сжать, заставить подчиняться, но он просил — и Сигма подчинялся по своему желанию. И когда Гоголь опускает их сцепленные пальцы на собственный член, когда целует его снова, прикрывая глаза и позволяя себе тихий стон в поцелуй, Сигма понимает, что не делал в жизни ничего прекраснее, он заставляет себя приоткрыть глаза, впервые в своей жизни наблюдая за удовольствием на чужом лице, впервые находя в душе нечто, похожее на гордость, от того, что причиной этого удовольствия является он сам. Вместе с тем начинает закономерно хотеться большего, зажигается внутри что-то жгучее, неясное, заставляющее идти как против здравого смысла, так и против собственного тела, но Сигма смотрит на светлые ресницы, смотрит на подрагивающие брови, на приоткрытые в удовольствии губы, и понимает, что остановиться, затормозить не сможет. — Прости меня, можно я… Я хотел бы сделать кое-что для тебя, — шепчет он, целуя парня, впервые позволяя себе проявить инициативу и ненадолго убирая руку. Почему-то кажется, что парень не станет злиться из-за подобного. Даже если запретит — не станет. — Можно?.. — Конечно, — хлопает светлыми ресницами Гоголь. — Ты уверен? Я не хотел бы, чтобы тебе становилось больнее. И на его лице — такое искреннее и явное сожаление, что Сигма теряет остатки своих сомнений. Не о том, чего хочет, а о том, справится ли. С ним становится понятно — справится точно. — Мне с тобой совсем не больно, — искренне улыбается он, наклоняясь и увлекая парня в новый поцелуй, направляя его член в себя и плавно опускаясь. Боль ощущается — но лишь отдалённо, теряется за множеством иных, смешанных чувств, теряется за стоном парня, скрывается под мягкими прикосновениями, когда он опускает ладони ему на талию, придерживая уставшее тело, не давая насадиться слишком резко и причинить себе боль. Сигма обвивает руками его шею, роняет голову на плечо, позволяя себе полу-всхлип, полу-стон, цепляясь за него, пытаясь удержаться в реальности и проваливаясь лишь глубже в непонятный омут неизведанных ранее эмоций. Коля начинает плавные движения, мягко скользит рукой по его спине, касается синяков, ссадин, но это уже не причиняет боли. Вместе с аккуратными, точными толчками, его тепло и ласка отзываются лишь удовольствием — первым в его жизни. Сигма целует его плечи, целует шею, судорожно хватает искусанными губами воздух, — и поводит бёдрами ему навстречу, дрожит и прогибается от его касаний, и — умирает от горячего шёпота прямо у своего уха. — Ты такой охуенный, Сигма… Я бы забрал тебя отсюда, увёз бы далеко-далеко, куда ты захочешь, я бы мог показать тебе жизнь без боли, мир, свободу… У Сигмы от всего этого голова идёт кругом. С каждым словом, каждым новым толчком, вспышкой удовольствия внутри — и вспышкой боли, ему всё больше кажется, что происходящее лишь вымысел, плод его умирающего от боли сознания, попытка отрешиться от мира и в последний раз в жизни придумать себе красивую сказку. Так или иначе всё это не важно. Реальность или вымысел, правда или ложь — в моменте ему как никогда хочется поверить и остаться, зафиксироваться во времени, довериться — и никогда не знать, как там всё на самом деле. — Забери меня, Коля, — стонет он, заставляя себя находить нужные слова, глушить стоны. — Забери меня отсюда куда захочешь, покажи мне… Мысли путаются вместе с последними резкими толчками, вместе с тем, как пульсирует внутри чужой член, как кончает он сам… Он не хочет отпускать момент. Поэтому просто роняет голову на чужое влажное плечо, восстанавливает дыхание. Сигма знает, что времени мало. Хорошего времени всегда оказывалось мало, как мало сна или еды. Он и не надеется на то, что реальность позволит ему чуть отдохнуть, ожидает, что парень поднимется и уйдёт, но время идёт, рука Гоголя по-прежнему скользит по его спине, он всё ещё чувствует на плече чужое тёплое дыхание — Гоголь не уходит. Сигма осторожно втягивает носом воздух. — Хэ-эй… Ты в порядке? — тихо уточняет парень. Помогает ему одеться, одевается сам, уточняет, не нужно ли ему ещё таблеток, но Сигма только качает головой: нет, пока нет. Ему уже не так больно, и почему-то кажется, что он может вытерпеть теперь куда больше. — Ты… правда хотел бы? — нерешительно начинает он, ответа боясь до сбивающегося дыхания, до подступающей паники. Мало ли кто и что мог говорить во время секса. — Забрать меня с собой? — Конечно правда, — Гоголь поворачивает голову, оставляет смазанный поцелуй на его скуле. — С помощью моей способности мы можем уйти прямо сейчас. Хочешь? Сигма чувствует, как глаза начинает неясно жечь, как его начинает по-настоящему трясти. О Господи. Он правда заберёт его. Заберёт из этого ада, и вовсе не важно, куда, для каких целей, как захочет использовать. Сигма знает, что позволит ему всё, что угодно, за призрачную возможность счастья — возможность остаться с ним. — Да, — только и говорит он. Обнимает парня за шею и не может перестать улыбаться. — Очень.

***

Несколькими днями ранее…

— О Боже, Федя, давай заберём его! — хлопнул в ладоши Гоголь, резко разворачиваясь к другу, — такой хорошенький, я не могу… — Хочешь его себе? — удивлённо поднимает бровь Фёдор, провожая взглядом процессию рабов, следующую по направлению к отдалённым баракам. — Очень! Но, думаю, он не захочет после всего… Наверняка будет избегать людей, как ты думаешь? — уточняет Коля, растерянно оборачиваясь в сторону уходящих. Он не сомневался в том, чем именно промышляют рабовладельцы, и наверное это было не очень здоро́во, но он, как ни старался, не мог выбросить из головы тонкие запястья, скованные наручниками, милейшие разноцветные волосы и красивое лицо. Очередная его фиксация?.. Возможно. Но он привык получать то, что хочет. И привык спрашивать советов у своего лучшего друга. — Не обязательно. Переиграть это очень просто, — безразлично поводит плечом Фёдор, улавливая просящий заинтересованный взгляд. Вздыхает снисходительно. — Наводи на него кого-то ещё. Кого-то, кто выебет его так, что он не сможет подняться. Кто изобьёт до полусмерти, будет хуже всех остальных, заставит желать конца, сломает. А потом приходи сам. — И быть хорошим? — растерянно моргает Гоголь. — Достаточно будет просто не бить его, — качает головой Достоевский. — Дай ему таблеток или ещё чего, чтобы унять боль. Успокой. Поверь, мальчик будет так тебе благодарен, что пойдёт за тобой куда угодно. Коля Гоголь пару секунд молчит, раздумывает — и легко кивает. Достоевский всегда знал лучше. Людей — точно. Он не видел никаких причин отказываться. — А ты мне поможешь?