Забыть и вспомнить

             Этим утром он поднимается по Темпусу. Раньше будильник был не нужен. Но, похоже, что-то изменилось после ранения. Хотя в остальном все так же, как и прежде. Он не чувствует никаких болей, и это отлично. Даже непривычно. За столько лет он привык к постоянно фонящей глухой рези в дыхательных путях от отравлений миазмами собственных запрещенных зелий, неизгладимой изжоге в желудке от лимонных долек Дамблдора и последствий Круциатуса Того-кого-теперь-вновь-можно-но-не-хочется-больше-никогда-называть. Определенно стоит поблагодарить колдомедиков больницы святого Мунго.              Не лично, конечно. Совой. Когда-нибудь на днях.              Он гибко перекатывается на широкой постели к противоположному краю и спускает вниз, на паркет, длинные стройные ноги. Еще ребенком он полюбил спать у стены в маленьком домике в Тупике Прядильщика да так и оставил за собой право взять в свою взрослую жизнь хоть что-то хорошее из этого времени. Простынь возле его половины почему-то слегка теплая, и на ней нет привычно разбросанных перед сном книг и свитков пергаментов. Вместо них у изножья кровати сложено треугольником второе, лишнее здесь, стеганное одеяло.              Пивз, вероятно, чудит.              В ванной откуда-то появилась куча незнакомых склянок. Наверное, их оставила здесь Поппи. Он только как первый месяц полностью отошел от укуса змеи после полуторагодовой магической комы и сразу же под хор протестов колдомедиков вернулся сюда. В единственное место, которое когда-либо мог назвать своим домом. Помфри же в свою очередь принципиально никогда не доверяла первому поверхностному благополучию пациента. Зато позволила ему вновь преподавать, хоть только и до обеда.              Но он и этому несказанно рад.              Он сдвигает разноцветные склянки с непонятными мазями и зельями в сторону в поисках своей зеленой зубной щетки, находя ее в широком темно-синем стакане рядом со второй. Почти такой же, только с голубоватым ободком посередине. Домовики бессовестно балуют его, оставляя на выбор вещи в двойном количестве. Бывшего директора древнего магического замка просто так в их глазах обратно в статусе не понизить. Он наскоро принимает душ и чистит зубы. Зеркала у него все также нет, да оно и не нужно. Сталкиваться каждое утро со своей кривоватой носатой физиономией — удовольствие теперь еще более сомнительное, чем семь лет назад, когда он наконец раз и навсегда избавился от всех зеркал в своих апартаментах. Отточенные годами бритвенные и осушающие чары, расческа, одежда, обувь.              Никак не выходит найти свою привычную мантию. Наверное, она в чистке. Ну да ладно, накинет другую.              Теперь он готов. На низком столике в гостиной его ждет немного остывший итальянский тройной эспрессо со сливками, английский поджаренный тост, ирландский малиновый джем, альпийское масло и свежий французский круассан. Опять домовики. А что, совсем неплохо. Избавляет его, по крайней мере, от необходимости уже перед завтраком раздражаться на коллег и студентов, еще толком не придя в себя без кофеина. Да, в этом смысле он — добровольный многолетний стопроцентный наркоман. Нужно будет сказать домовикам, чтобы убрали с кресла этот ужасный ярко-оранжевый плед в зеленую клетку. Опять педантично сложенный равносторонним треугольником. Неумелые подлизы! Он размеренно завтракает и выходит в коридоры подземелья.              — Доброе утро, профессор! — Ученики подтягиваются на первую пару зельеварения.              — Утро, — бормочет, бегло просматривая в классном журнале тему сегодняшнего занятия. Готовиться к урокам он перестал уже лет одиннадцать назад, зная программу всех курсов наизусть. — Все на местах? Начнем!              Урок протекает без происшествий. Даже скучновато, что никто не проявил фантазию и не взорвал хотя бы один котел. Так проходят все уроки вплоть до обеда. Сегодня он ведет третий, четвертый и седьмой курсы практически один за другим. Каждый такой рутинный день похож для него на предыдущий, и ему совершенно не важно, какой факультет, год или ученический состав корпит над котлами перед ним. Возле доски висит план уроков на неделю. Сегодня вторник, Хаффлпафф и Слизерин.              Хотя почему-то поначалу он был уверен, что четверг.              Ученики глупы, как и прежде. Но почтительны, как никогда. Ожидая сдачу их сегодняшних фиалов с зельями, он смотрит в зачарованное окно с видом на Гремучую иву перед замком. Странно, ведь еще вчера на ветвях лежал снег. А сегодня они уже успели покрыться свежей весенней листвой.              Позже стоит подправить оконные чары.              — Профессор, можно вопрос..? — отвлекает его от размышлений о погоде юношеский голос.              «Конечно, можно... Хоть это и не имеет никакого отношения к возможности получить ответ», — ухмыляется он.              После уроков к нему подходит необычайно красивая статная женщина, чтобы зачем-то мягко положить свою руку на его предплечье. Он замирает, прерывая запись пером в классном журнале, и удивленно переводит взгляд на ее тонкие нежные пальцы. Напряженно пытаясь вспомнить, откуда он может быть настолько близко знаком с ней.              — Простите, декан Снейп? — слышится голос ученика седьмого курса Слизерина за его спиной. Северус резко оборачивается, но не успевает ответить.              — Да, мистер Поммерой? — отзывается вместо него женщина с пышной каштановой гривой, отпуская его рукав и поворачиваясь на зов ученика.              Где-то он уже видел почти точно такую же, разве что полохматее... Северус складывает руки на груди и наблюдает за тем, как молодая женщина с самой обаятельной улыбкой из всех, которые он когда-либо имел удовольствие наблюдать за последние восемнадцать лет, разбирается с дурацкой проблемой ученика, а затем отсылает того восвояси. И, когда она вновь возвращается к высокому столу, иронично вздергивает вверх бровь.              — Не знал, что деканов Слизерина, тем более с такой характерной фамилией, в Хогвартсе более одного, мисс..? — саркастически усмехается, всматриваясь в мимолетно знакомые черты и не находя им соответствия в архиве своей памяти.              Сколько ей? Двадцать? Двадцать пять? Почти тридцать?              — Миссис, — улыбается она, на этот раз прикасаясь ухоженной кистью к его плечу.              Северус наклоняет в сторону нежных пальцев свой непривлекательный нос, чтобы тот был виден уж точно наверняка и по возможности в профиль, ведь она его совершенно очевидно с кем-то путает. И приподнимает в ехидном немом вопросе вторую бровь. Смотря на нее с насмешкой и некоторым любопытством.              — Миссис Снейп, профессор, — отвечает на его вопрос она, оставляя руку на его плече и спокойно выдерживает открыто заинтересованный мужской взгляд, не смущаясь. На ее безымянном пальце блестит тонкое обручальное кольцо.              Вспомнил! Гермиона Грейнджер!              Грейнджер?              Что?!              Он медлит, пересиливая свой первый импульс в ужасе дернуться прочь, а затем сделать хищный выпад вперед и резко заломить ей руку за спину, выясняя, кто же это здесь внезапно такой «умный» посмел заявиться к нему под Оборотным зельем. Ее лицо светло и спокойно. И неожиданно знакомо ему до мельчайших деталей. Настолько скрупулезно он не рассматривал его раньше в школе, это Северус знает совершенно точно. К тому же оно изменилось за прошедшее время довольно существенно и решительно в лучшую сторону.              Время...              — Который сейчас год, мисс..? — прерывается на полуслове, невольно смешавшись, потемнев лицом. И, резко расцепляя руки, сбрасывает этим ее ладонь со своего плеча, застывая, словно окаменев.              — 2009-й, мистер Снейп.              Ему хочется сесть.              Вместо этого Северус опирается ладонью на край стола и глубоко вдыхает травянисто-сырой воздух прохладной комнаты. Медленно берет в руки перо и заканчивает запись в классном журнале. Его мысли путаются. Если то, что теперь царит в его голове, еще можно назвать мышлением. Он захлопывает журнал и возвращает перо в чернильницу. А затем вновь поднимает на нее черные бездонные колодцы глаз. В которых плещется отчаяние наполовину с неверием. Она терпеливо ждет его, не сводя с него обворожительных очей.              — Соблаговолите разделить со мной обеденную трапезу, миссис Снейп, — спокойным голосом наконец предлагает Северус, протягивая ей свое предплечье.              — С удовольствием, мистер Снейп.              Легкая, словно вуаль, женская кисть вновь ложится на его руку, и они молча направляются в Большой зал.              Пока они неспешно минуют многочисленные коридоры древнего волшебного замка, он не смотрит на нее, погруженный в свои невеселые мысли, анализ проскользнувших мимо осознанного внимания наблюдений сегодняшнего утра, алгоритмы возможных действий, подсчеты и расчеты. К огромному сожалению для себя самого, не находя ни малейшей причины не верить ей. Пропускает ее впереди себя по движущимся в отлично известном ему ритме лестницам, смотря строго перед собой, стараясь не наступить на длинную полу ее приталенного темно-синего сатинового платья с элегантными узкими длинными рукавами на вереницах миниатюрных пуговичек. И машинально поддерживает даму под острый локоток.              Но во все глаза разглядывает внезапно постаревших коллег в Большом зале. Неожиданно остро нуждаясь в хотя бы одной зеркальной поверхности подле себя.              — Северус, Гермиона! — Совершенно седая, сгорбившаяся и скукоженная Минерва МакГонагалл приподнимается им навстречу со своего директорского места у традиционного длинного стола педагогического коллектива. — Чудесно, что вы сегодня смогли присоединиться к нам.              Северус сдержанно кивает, чинно подводя Гермиону к столу, и отодвигает для нее наугад стул по правую руку от себя. А затем занимает свое привычное место за ним. Они обедают. Новый учитель ЗоТИ и по совместительству декан Гриффиндора по его левую руку болтлив, как Локхарт, и наивен, как Слагхорн. Гермиона улыбается в свой греческий салат, когда Снейп язвительно разносит теории юнца об использовании Левикорпуса в оборонительных целях в пух и прах.              Время от времени Северус переводит взгляд на ее руку, не в силах побороть смятение, каждый раз заново охватывающее его при виде золотого кольца.              — Уверен, ваша очаровательная супруга как декан Слизерина пойдет мне навстречу в стремлении проверить мою теорию на практике и организовать показательную битву между лучшими бойцами Гриффиндора и Слизерина. Не так ли, доктор Снейп?! — не унимается молокосос, нагло рассматривая и практически раздевая его молодую жену голодными глазами.              На резко дернувшуюся правую руку Северуса ласково ложится легковесная ладонь Гермионы. Его палочка, не успев полностью выскользнуть на свет, вновь уплывает в глубину удлиненного рукава его сюртука.              — Вынуждена огорчить вас, уважаемый коллега, — чуть наклоняет Гермиона пышную голову к столу, чтобы лучше видеть наглеца, — но я полностью поддерживаю мнение моего супруга. Рискованным военным практикам в этих стенах без особой нужды не может быть места.              Профессор ЗоТИ замолкает, недовольно подвергая жестоким пыткам свою копченую говядину. Легкая ладонь вновь отстраняется от руки Северуса к салату, а сам он с горечью думает о том, что вот и «доскрипел» до того дня, когда его немощного и ревнивого взялась усмирять и защищать его бывшая молоденькая ученица. По какому-то недоразумению застрявшая возле слишком старого для себя мужа в слишком древнем для них обоих замке. И этим законченным эгоистом по еще большему гротескному недоразумению неожиданно оказался сам Снейп.              Он решительно отбрасывает столовые приборы и салфетку прочь и встает, без слов отправляясь стремительным шагом в свои апартаменты.              Она не следует за ним.              Там он перерывает все ящики и шкафы, пытаясь найти хоть что-нибудь, что напомнило бы ему о прошедших одиннадцати годах. Но не находит ничего. Вместо этого натыкается на женскую одежду и обувь, книги по никогда особо не интересовавшим его рунам и нумерологии, изысканные бриллиантовые серьги, предметы женской косметики и несколько колдографий подозрительно загорелого себя и Гермионы на фоне каких-то полуразрушенных пирамид.              В конце концов, Северус трансфигурирует из костяного женского гребня небольшое зеркало и с замиранием сердца вглядывается в него.              Из стеклянной глади на него смотрит худощекий мужчина с совершенно седыми висками на черном фоне длинных волос, все с тем неприглядным носом, пронзительным взглядом и бледными губами. Во внешних уголках его глаз прибавилась дерзкая шайка тонких разветвленных морщин, словно он непривычно много щурился на солнце в последние годы. На шее, пугая его самого, виднеется широкая, грубо затянувшаяся красноватыми рубцами рваная рана. Одному Мерлину известно, как он вообще еще способен после этого говорить.              Говорить...              Северус резко поворачивается на каблуках, переводя фокус своего внимания на всю комнату. И, взмахнув волшебной палочкой, четко и выразительно приказывает:              — Specialis revelio!              В углу гостиной проявляется искусно выточенный шкафчик из темного дерева — со множеством ячеек, открытый с трех сторон. От пола до потолка заставленный флаконами его воспоминаний.              Северус призывает Омут памяти и опускает в него один прошедший день за другим.              Вот он на втором месяце своего возвращения в Хогвартс. Помфри настойчиво объясняет ему необходимость ежедневного извлечения и хранения воспоминаний. После пары довольно неприятных стычек с коллегами неожиданно выяснилось, что Северус совершенно не помнит несколько своих последних недель здесь. Запоздалое последствие яда змеи, проникшего в мозг. Последний «подарочек» Темного Лорда —антероградная Amnesia Consurgo. Специалисты Мунго беспомощны. Двадцать четыре часа — максимум для его теперешней кратковременной памяти. Затем все вновь начинается сначала. С последнего вечернего воспоминания, в котором Северус ложится спать в своих апартаментах и засыпает. Для него это ежедневно — эпизод вчерашнего дня.              Он — инвалид. Безмозглый идиот.              Какая тонкая ирония судьбы...              Остается работа. Делать хоть что-то.              Хотя хочется выть.              Вот его проведать притаскивается несдержанный импульсивный Поттер. По-дурацки смущаясь, что-то лепечет о прощении, искуплении, геройстве и Лили. О суде, на котором тот яростно защищал его честь и о котором Северусу уже прожужжали уши все, кому было не боязно и не лень. О новой прекрасной мирной жизни. Снейп делает вид, что все так и есть. Все просто прекрасно. Изумительно. Спасибо-до-свидания. На случай заключения в Азкабан у него вообще-то был совсем неплохой план самоубийства — что ж, значит, не судьба.              В дверях стоит тоненькая угловатая Грейнджер и внимательно наблюдает за ними покрасневшими глазами, почему-то не решаясь войти. И по какой-то ему непонятной причине это воспоминание больно колется, словно Северус не глядя встал босыми ногами на острые гвозди.              Вот день, когда он, очевидно, впервые нелепо и совершенно случайно забыл поутру просмотреть воспоминания прошлого дня. А через несколько дней забыл это сделать уже неслучайно. Все вместе их в одно не сложишь, за один раз перед уроками без потрясений, ругани с самим собой и истерик не просмотришь — и в целом толк от них для него оказывается на деле небольшой. По отдельности же они выходят зачастую оборванными, сумбурными и болезненно-хаотичными.              И тогда он жутко злится и разбивает такие фиалы о стену гостиной.              Северус подвешивает себе к потолку спальни магические колокольчики-напоминалки, чтобы просмотреть хотя бы одно из воспоминаний. Но сам же упорно их игнорирует на следующий день, принимая то за шалости привидений, то за розыгрыши учеников. Годами натренированная недоверчивость не позволяет доверять даже самому себе. Оставляет на своем письменном столе многословные послания и развернутые объяснения на пергаментах, но сам же их параноидально сжигает, даже не прочитав. Ему никто никогда не посылал такие подозрительные свитки. И он тем более не станет попадаться в ловушку чьих-то темных артефактов сейчас, когда его врагов после Победы только прибавилось.              Северус выходит по утрам в Большой зал, и это каждый раз повергает его в травмирующий шок. У него не получается так быстро настраиваться на слишком частые смены декораций в нем и при этом сохранять бесстрастное лицо. На совершенно не те времена года, праздники, юбилеи, чем ожидает увидеть после утреннего пробуждения. Он и раньше-то был не в меру раздражительным, а уж теперь и подавно...              День за днем без новых воспоминаний Северус живет, чувствуя себя как рыба в запечатанном малюсеньком круглом аквариуме, не способная выбраться в огромное море вокруг его прозрачных стеклянных стен. Плавающая по кругу, по кругу, по кругу.              Единственное, на что он еще годен, — это преподавание. К любимому экспериментальному зельеварению больше и близко не подходит. Невозможно следить несколько дней подряд за проектом с такой кашей в голове. Слишком рискованно заметить негативный эффект нового зелья неделю спустя, но не вспомнить, как ты его создавал и когда принимал. С ощутимым облегчением Северус передает ненавистный директорский пост Минерве и продолжает заведовать Слизерином. Некоторое время вновь преподает зелья, однако к осени меняет предмет на ЗоТИ. Но необходимость помнить все характерные особенности и слабые и сильные стороны учеников в бою ставит крест и на этом. И он, скрепя сердце, возвращается к практическому зельеварению для чайников. Индивидуальность учеников в этом деле, к счастью, не играет совершенно никакой роли. Он и раньше редко запоминал досконально все их лица и имена, ну разве что кроме выпуска Поттера. Просто наскоро просматривая список фамилий прямо перед уроком в классном журнале, а затем делая перекличку.              Вот день, в котором в Хогвартсе появляется повзрослевшая Гермиона. Странное решение. Высоко одаренная девочка отучилась за рекордный отрезок времени и сдала все экзамены в Магической Академии практически экстерном, чтобы стать... учительницей? Да еще и по рунам?! Северус не может этого понять.              — Не ожидал от вас такой бездумной сентиментальности, мисс Грейнджер. — Дает он ей прочувствовать все свое отношение к ее выбору сразу же после приветствия.              День за днем.              Снова и снова.              — Вы прожигаете свой потенциал. Безмозглые сопляки и соплячки здесь этого не оценят.              Его голос звучит разбито и потерянно, и даже он сам замечает это. Привычно резко поворачивается, взмахивая полами своей излюбленной черной мантии и удаляется в подземелья. Чтобы на следующий день все то же самое повторить.              — Вам действительно некому вправить слишком заумные мозги? Куда делся ваш рыжеволосый ухажер, чтобы вплотную заняться этим, позвольте спросить?!              Она смотрит на него округлившимися от непролитых слез глазами.              — Он погиб, профессор... — почти неслышно шепчет она, теребя что-то невидимое в кармане своей мантии. Северус узнал об этом уже в Хогвартсе и, конечно же, не помнит ровно ничего.              — Прошу простить меня, мисс Грейнджер. — Глухо, убито, безысходно. — Не обращайте внимания на тех, кто не дружит со своей головой.              Кривая, почти виноватая усмешка и практически побег по бесконечным коридорам. С желанием забыть. Как можно скорее забыть этот очередной ужасный день и проснуться в неведении. И с противоположным желанием запомнить хотя бы один этот малюсенький факт о гибели Рональда Уизли.              Он холодеет и на несколько минут прекращает просмотр воспоминаний. Дети не должны умирать раньше взрослых. Тем более такие — яркие, сильные, мужественные, абсолютно здоровые. Проклятая война!              Отдышавшись, стремительно-рваным движением руки опускает в Омут памяти следующее воспоминание.              День за днем, неделя за неделей Северус не может примириться с присутствием Гермионы здесь. Такое наплевательское отношение к собственным возможностям безмерно раздражает его. Напоминает ему о самом себе. И есть в ней еще что-то такое... незримо-непонятное. Откладывающееся недоступными для него клочками информации где-то на подкорке мозга, в подсознании, в центре живота, в области груди. Неприятным обручем сдавливающее дыхание, когда она появляется поблизости. Иногда ему снятся сумбурные сны о змеях, каштановых волосах и зельях.              Но ничего более конкретного запомнить не получается.              И так он колется и режется о собственную реальность, похожую на разбитое пополам большое зеркало без отражения, которое пытается ежедневно заново собрать воедино голыми руками, чтобы вновь увидеть в нем себя самого целиком, много-много месяцев подряд. Со стоически равнодушной миной передает пост декана Слизерина Грейнджер, когда однажды понимает, что не смог оказать первую помощь ученику собственного факультета, найденного им без сознания избитым до полусмерти и чем-то отравленным на опушке Запретного леса. Потому что не знает ни его имени, ни списка его аллергических реакций на ингредиенты антидотов — то, что раньше автоматически мог вспомнить в любое время дня и ночи обо всех своих «змейках». Несмотря на привычно полные карманы зелий разных фасонов и вариантов, ему униженно приходится слать Патронуса в больничное крыло. Это воспоминание в свою очередь неожиданно леденит кости и пытается его укусить, но он успевает вычленить и остановить свое собственное саморазрушительное ментальное движение концентрированным волевым усилием. За время прибытия Поппи мальчик только чудом не умирает.              С этого дня Северус собственными руками разбирает на составные части свою гордость день за днем.              День за днем.              Этим же отдельным «расчудесным» вечером он для разнообразия в стельку напивается в своих комнатах. И ему все равно, что будет завтра, когда зачем-то вынимает из бестолковой головы это воспоминание и отсылает его в хрустальный фиал.              А назавтра Северуса, не вышедшего на работу, в непотребном виде и раздрае на полу гостиной находит Люциус Малфой. По всей видимости, далеко не впервые с намерением уговорить его переехать в Мэнор под присмотр приставленного к нему личного домовика и Нарциссы.              — Пойми, Северус, один ты долго не протянешь, — манерно тянет слова непонятно как отбрыкавшийся от Азкабана и лишь местами покрывшийся легкой серебристой патиной вследствие былых потрясений лорд. Чтобы затем с показным презрением отодвинуть носком элегантной серой замшевой туфли в сторону опустошенную зельеваром в одиночку бутылку огневиски и опуститься рядом с ним на ковер возле дивана прямо в шелковой светло-серой мантии.              — Когда-нибудь ты проснешься в каком-нибудь другом месте. И даже не вспомнишь о том, что все это время был здесь. Не сможешь вернуться, не зная куда. Ведь нет никаких гарантий, что ты однажды не забудешь то, о чем сейчас пока еще помнишь. Что не станешь скрываться от заключения в Азкабане, как вор! Не имея понятия о том, что тебя оправдали. Даже сбор трав в Запретном лесу — уже слишком большой риск. Что, если ты там вдруг споткнешься о какую-нибудь корягу, ударишься головой и потеряешь сознание? Или отравишься, как твой ученик, и забудешь чем?! — Лорд Малфой морщится, очевидно в красках представляя себе опасности в близлежащих трущобах. И это он еще не вспомнил о кентаврах...              Северус мотает головой.              — Оборотней бояться — в лес не ходить, Люциус. Я не собираюсь проводить остаток своих дней, делая из Цисси сиделку.              Люциус вздыхает.              — Тогда, по крайней мере, попытайся найти себе кого-нибудь, — молвит он, покачивая в воздухе осыпанной драгоценными каменьями фамильной тростью, с которой щеголял по званым вечерам еще его отец. — Чтобы хотя бы кто-нибудь за тобой приглядел.              Саркастично вскинутая вверх бровь Северуса выразительнее любых слов.              — Не ожидал, что в твоих кругах принято платить натурой за контроль над своей жизнью, — язвительно выдает он, поднимаясь на ноги. — Смею тебя заверить, кандидат на подобные ролевые игры из меня никудышный. — И с раскалывающейся головой плетется, покачиваясь, в душевую в поисках антипохмельного. Оставляя сиятельного лорда сидеть на залитом подсохшим огневиски ковре с окаменелым лицом.              Кто вообще надоумил Малфоя заявиться к нему именно в этот день?              Ночь спустя он не помнит ничего из этого и уже привычно подсознательно не просматривает воспоминания вчерашнего дня. Северус вообще забывает об их существовании на какое-то время — в стеллаже отсутствуют флаконы за целый год. Где шатается, что делает, с кем конфликтует, в какие передряги попадает — совершенно непонятно. Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы суметь ясно себе представить, что в это время он ни для себя, ни для окружающих далеко не подарок.              Следующее воспоминание показывает ему еще более похорошевшую Гермиону.              — Так не может больше продолжаться, мистер Снейп! — Взволнованно нарезает полукруги по его небольшому кабинету она. — Вы сняли за последние три дня три раза со Слизерина по двадцать баллов за одно и тоже, и это — прямо перед окончанием учебного года!              Он совершенно этим фактом не смущен, очевидно поднаторев, несмотря ни на что, за прошедшие пару лет в своей новой и последней в этой жизни роли полубезумного, потенциально опасного шута-шизофреника. По крайней мере, именно таким себя сейчас ощущает. Уже с первого резкого озарения на завтраке в Большом зале инстинктивно выставляя во все стороны свои иголки, словно морской еж. Моментально просчитывая все возможные варианты, где может при таких условиях налажать, и решая даже и не пытаться что-нибудь изменить.              — Увы, я сожалею только о том, что не снял с этих оболтусов все тридцать баллов за каждый присест, мисс Грейнджер, — цинично сообщает, с заинтересованным видом листая какую-то скучную книгу.              Он — ингредиент с пагубно измененными характеристиками. Из которого уже не сваришь толкового зелья. Чего она ожидает?!              Очаровательный кончик носа декана белеет.              — Вы... Вы..!              — Я — это я, мисс Грейнджер. И вряд ли для вас это действительно новость. — Равнодушно пожимает плечами, с облегчением вспоминая, что в кармане его мантии лежит короткая шокирующая записка про Уизли, начертанная собственной знающей рукой. Северус прочел ее сегодня утром еще до выхода из апартаментов. Хоть раз повезло. Хотя уверен он в этом быть не может.              — Но ведь это же ваш любимый факультет! — Вскидывает в воздух изящные запястья она.              — Что было — то сплыло, — горько усмехается. — Такие, как я, больные на голову не могут позволить себе роскошь любить.              Она словно сереет, как-то совсем странно меняется в лице и, ничего больше не возражая и не требуя, сжимает кулачки, стремительно вылетая из его кабинета. А он, будто вследствие иррационального чувства вины, вновь начинает систематично сохранять воспоминания, решая, что это был все-таки перебор.              Хотя на самом деле просматривать их так и не собирается.              На следующий день Гермиона вновь появляется в его кабинете. Он ничего не помнит о вчерашнем разговоре, но по ее виду сразу же подозревает о его существовании. Его состояние теперь общеизвестный факт, и Северус ежедневно удивлен, что ученики еще не прознали об этом или успешно делают соответствующий вид. Коллектив стоит за ним плотной стеной. Виноват в этом все тот же неугомонный Поттер, сделавший из него без спроса гребаного национального героя Второй магической войны под стать себе. Собственноручно наградивший его в начале года всеми возможными блестяшками на ленточках, наделивший романтической легендой и одаривший почестями, заполнивший страницы колдогазет слезливыми рассказами о нем-двойном-шпионе-пламенном-сердце-рыцаре-печального-образа-несгибаемом-борце-за-светлое-будущее-отдавшим-за-оное-всего-себя-без-остатка-тьфу-на-тебя-бешеный-Мерлин! После этого Снейп отписывается от «Ежедневного Пророка», не в силах каждый день читать все новые и новые дифирамбы такому идеализированному образу жертвенного себя, что становится просто противно. Но коллег и учеников эта писанина, видимо, впечатляет. За свою жизнь он наделал столько отвратительных ошибок, за которые не отмоется перед Создателем никогда, но теперь это почему-то никого не интересует.              Наивные кретины.              Несколько дней подряд Северус шарахается по утрам от лежащего в черной бархатной коробочке на прикроватном столике ордена Мерлина первой степени, пока не убирает в новый потайной сейф с глаз долой и его.              И благополучно забывает об этом сейфе, как и планировал.              И вот теперь он, навеки контуженный, сидит, как обычно, после ланча в кресле своего кабинета и проверяет студенческие эссе. Тролль, Тролль, Тролль, Выше ожидаемого, Грейнджер. Прищуривает темный глаз, не ожидая от этого порозовевшего кончика молоденького женского носика ничего хорошего.              — Я предлагаю вам разделить со мной пост декана Слизерина, профессор. —Курносый носик нетерпеливо проводит небольшую дугу в сыром воздухе подземелий. — Я считаю, что вам просто необходима существенно большая нагрузка и привязка к родному факультету!              «Еще бы добавила “мальчик мой”», — фыркает он про себя.              И, не отрывая больше взгляда от бездарного ученического опуса, из-под длинного носа намеренно гнусаво замечает:       — Редкостно идиотское предложение, мисс Грейнджер. От вас уж точно не ожидал.              Перелистывает пергаментную страницу, быстрыми росчерками острого пера испещряя ее ядовито-зелеными пометками и уничижительными замечаниями.              — Вы не можете утверждать, что довольны сложившейся ситуацией, мистер Снейп, — не отступает она. — Ваше состояние уже который год оставляет желать лучшего — и в этом есть и ваша собственная вина!              Северус чувствует, как, помимо уже привычного сжатия в груди, в нем поднимается волна гнева.              — Убирайтесь прочь, глупая девчонка! — громко шипит он, стреляя в нее наповал черными глазами. — Я не один из ваших беспомощных малолетних обормотов! Займитесь ими, если вам так не хватает заботы о собственном неимеющемся ребенке!              Она стремительно краснеет, потом бледнеет, а затем крепко сжимает в упрямую ниточку свои прекрасные алые губы.              — Хорошо. В таком случае наполните свои дни чем-нибудь другим, не менее энергозатратным! — Словно ожидая такой реакции, невозмутимо вынимает из кармана своего умопомрачительно элегантного светлого брючного костюма какой-то ветхий уменьшенный фолиант она, увеличивает его и отсылает палочкой к нему на стол.              Перед ним с грохотом падает, погребая под собой студенческие пергаменты, широкая толстая книга из Запретной секции библиотеки о зельях памяти. Которая тут же тяжелым снарядом летит обратно к ней, чуть ли не попадая по высоко подобранной вверх элегантной прическе.              — Вон отсюда! — теперь уже рычит, угрожающе приподнимаясь над письменным столом. А затем, слушая громкое хлопанье двери, словно без сил падает назад в свое кресло. Если бы предложенное ею было действительно возможным, он бы уже давно занялся именно этим.              Эта сцена повторяется в различных вариациях неделя за неделей. Иногда воспоминания болезненно щиплются, иногда странно незримо грызут кончики пальцев, а иногда хитро, но безуспешно норовят напасть и придушить со спины. Она приходит и требует от него осознания необходимости перемен. Он бросается в нее издевками, оскорблениями и треклятой книгой, которая со временем только чудом не распадается на отдельные рукописные листы. На летние каникулы Гермиона уезжает в Италию, а Северус скучает по чему-то неосязаемому каждый день, не отдавая себе отчета в том, что это что-то может быть кем-то. Его летние месяцы заняты ежедневным бессмысленным чтением беллетристики — каждый раз заново одних и тех же страниц, — одиночными прогулками на свой страх и риск вокруг Черного озера, бестолковыми вылазками в Косой переулок с Люциусом, чаепитиями с Нарциссой и тренировками в дуэльном зале с Драко. Придумыванием чисто ради развлечения новых заклинаний, которые Снейп даже не записывает и успешно забывает вновь, чтобы придумывать заново снова и снова. Не замечая того, как варьирует их каждые три-четыре дня, улучшая и совершенствуя.              Это становится видно ему только теперь, со стороны.              Иногда он находит на столике в своей гостиной принесенные лохматой каштаново-серой пятнистой совой пестрые магловские открытки, от которых вновь непонятно щемит в груди. Ему противны ее сострадание и внимание. Но все равно снова и снова перечитывает ее скупые весточки и коротенькие анекдоты из итальянской отпускной жизни, не в силах отказаться от этого. Под конец лета на его столе собирается внушительная стопка этих открыток, которые Северус почему-то не решается сжечь.              Она возвращается еще более похорошевшая, окончательно сформировавшаяся, расцветшая в полную женскую силу, достойную возложения шикарного ритуального венка на место поклонения Великой Богини-Матери. Он как вкопанный замирает на входе в Большой зал, несколько минут силясь понять, кого это такую прекрасную сдури, по злому року или по незнанию неожиданно занесло в их шотландскую глушь. Ее гладкая кожа лучится золоченым солнечным отсветом и оттенками рукотворного эльфийского свадебного шелка. Ее запах хранит южное тепло, вкус морских брызг и ароматы зрелых мандариновых деревьев. Ему становится крайне сложно находиться рядом с ней. Сидеть за общим столом. Вести разговоры ни о чем или о чем-либо. Наблюдать ухаживания за ней очередного нового молодого учителя ЗоТИ. Северус с нетерпением ждет окончания дня, чтобы снова об этом забыть. И на следующее утро вновь окунается с опустошенной головой в тот же самый водоворот из запахов, мыслей и ощущений.              — Вы подумали над моим предложением, мистер Снейп? — на вторую неделю своего возвращения как ни в чем не бывало вопрошает она, появившись в его кабинете после обеда.              — Предложением, мисс Грейнджер? — Его голос звучит несколько неуверенно, но к этому сам он за сегодня почти уже привык.              Или даже и не за сегодня.              — Предложение, касающееся нашей общей работы над созданием модифицированного зелья памяти, — уверенно отвечает она.              Глубокая складка ложится меж его выразительных бровей.              — Вам должно быть известно, что состояние моего здоровья не позволяет мне вести длительные научные исследования, — все-таки выдавливает из себя, смущаясь и злясь одновременно, но не желая прогонять ее сразу же прочь. Такую привлекательную, такую неотразимую. Пусть только лишь в его мыслях и затаенных мечтаниях доступную ему, неразумному.              Она улыбается.              — Уверена, что вместе мы найдем для этого возможность, профессор.              Сквозь оконца ее янтарных глаз сквозит дерзающая молодость. Вера в непобедимость. В успех. Он глубоко скептически смотрит на нее, на несколько минут забывая любоваться ими. А потом сам — неожиданно для себя — коротко кивает. Она озаряется внутренним светом, словно под ее кожей кто-то зажег мириады малюсеньких ярких лампочек.              — Я подумала, что нам, возможно стоит...              Северус склоняет свое иссиня-черное, начинающее медленно седеть на висках, вороное крыло волос над принесенными ею записями, углубляясь в конкретизированный до мельчайших деталей план реализации проекта. Полностью касающийся исключительно вопросов технической стороны с учетом особенностей его «креативного директора».              Перед его внимательным внутренним взором вновь следуют дни за днями, месяца за месяцами. Он возвращается в свою лабораторию, куда она каждый раз следует вслед за ним по окончании послеобеденного чая, словно тень, и остается там до самого вечера. Каждый раз ведя для него педантичный протокол того, чем он занят и что и когда делает в своем привычном ускоренном рабочем темпе. Чтобы сгладить долгосрочные провалы в памяти Северус впервые в жизни начинает вести настоящий лабораторный журнал, в его случае больше похожий на обширный дневник. Он не занимался этим со времен колдоуниверситета, надежно сохраняя всю информацию в своей голове. Тем сложнее оказывается признать необходимость вновь начать полагаться на пергаменты и бумаги. Северус просто не доверяет тому, что так легко можно подделать, изменить, уничтожить. Но необозримая масса информации по зельям памяти, даже сжатая в его личное стенографически кодированное секретное письмо, слишком обширна, чтобы можно было бы охватить ее всю за пару часов и, поразмыслив над ней еще кое-какое время, создать что-либо новое.              Гермиона с огромным интересом разглядывает его манеру вести записи.              — Вы хотели бы научиться этому, мисс Грейнджер? — С лукавыми морщинками в уголках магнетических глаз прищуривается он.              Она весело кивает.              И по воскресеньям Северус начинает преподавать ей способы создания собственных магических шифров и кодов, привлекая для тренировки ее любимые руны. Как и прежде, она — отменная ученица. Схватывающая все буквально на лету. Он в который раз качает головой, замечая это, и сожалеет о том, что она не выбрала научную карьеру где-нибудь в магических Лондоне, Иствике или Сорбонне. Но вслух ей об этом уже не говорит. Ведь это означало бы потерять ее навсегда.              И, хотя терять Снейп умеет и в скорой потере абсолютно уверен, ему безрассудно хочется каждый раз продлить эти общие часы и отодвинуть момент ее исчезновения из Хогвартса как можно дальше.              Постепенно она выучивает его сложную тайнопись и создает собственную — рунную. Которую ему уже выучить не под силу. Он с восхищением рассматривает тонкие линии, разветвленные веточки, закорючки-спирали и переплетения рунной вязи, напоминающие ему искусное кружево, декоративный орнамент — но никак ни текст. Раз за разом расспрашивая ее о значениях тех или иных переплетений. С азартным блеском в глазах слушая ее объяснения, которые она не устает повторять снова и снова. Задавая ей воскресенье за воскресеньем неожиданно совсем разные наводящие на новые идеи вопросы. Становясь под конец ее лекций способным прочесть маленький отрывок — и полностью забывающий об этом на следующий день.              Забывающий все.              Забывающий ее.              Когда они прощаются по вечерам, она все чаще и чаще выглядит печальной. Он не может себе этого объяснить ничем, кроме обычной усталости. И в какой-то момент Северус окончательно перестает охватывать за один раз данные в собственном журнале. Их слишком много. Они слишком противоречивы. Он мало занимался в прошлом именно этой темой, и его база данных в архиве памяти быстро исчерпывается. Его ограниченные немногими часами в день размышления не приводят ни к чему. Он даже не знает, где в своих записях искать ответ на внезапно возникающий в голове вопрос, хотя ежедневно слышит от Грейнджер, что перелопатил за последние месяцы практически всю имеющуюся в библиотеке Хогвартса литературу на эту тему и перенес ключевое знание из нее в свой конспект.              В этот день Северус тоже устает быстрее обычного и тоже смотрит довольно расстроенно и на Гермиону, и на лабораторные столы с пробами недействующих зелий и пухлым лабораторным журналом.              — Полагаю, на этом нам стоит завершить, мисс Грейнджер, — тихо произносит он, переводя взгляд мимо нее в сторону двери. — Я достиг границы своих и так ограниченных возможностей. Да и вам пора направить свои силы на достижение чего-нибудь действительно стоящего.              — Стоящего, сэр? — Вопросительно вскидывает поразительно пышные ресницы вверх она, очевидно не понимая.              — Научная карьера, семья, свой дом и друзья, — поясняет. — Всего этого вы не найдете в сырых подземельях. Не стоит заживо хоронить себя ради стареющего бесполезного профессора, который уже завтра полностью забудет этот безуспешный проект — и тем более ваше участие в нем.              Он жесток и к ней, и к себе. Но знает, что это необходимо. Потому поворачивается к ней спиной и начинает прибираться на разделочном столе. Оставлять и на следующий день этот долгострой ему не представляется разумным.              Гермиона же молча подходит к нему и, положив на его руку свою изящную ладонь, останавливает его несколько резкие, сдавленно раздраженные движения. Ее пальцы мягко покоятся на его кисти, застывающей над деревянным столом в прерванном полете, и Северус весь полностью замирает в коротком изумленном полуобороте, не зная, что теперь делать. А затем она кладет вторую ладонь ему на затылок, наклоняет к себе его голову и нежно целует в губы.              Снейп не может противится ей.              Не может противится себе.              Он подхватывает ее за талию, полностью поворачиваясь к ней, и целует-целует-целует... Прижимая к себе ее тонкое женское тело так крепко, словно боится прямо сейчас потерять. Она шепчет ему почти неслышные непонятные слова почему-то на древнекельтском языке, а он снова и снова целует ее губы, и ладони, и запястья, и щеки, дрожащими пальцами проводя по роскошным невероятным волосам. Наконец вновь отпуская, отдаляясь, отворачиваясь, словно пытаясь спрятаться от нее за преградой длинных черных волос.              Спрятать ее от себя.              А она вновь притягивает его ближе к себе и целует в губы до самого колокола, объявляющего отбой, почти не отрываясь. Северус догадывается, что у нее сегодня дежурство. Но она не хочет сейчас ничего слышать о долге.              И, как никто другой, Снейп понимает ее.              А на следующий день он предсказуемо не помнит ни себя, ни ее в объятьях друг друга.              — Вы просматривали сегодня утром ваши вчерашние воспоминания, профессор? — спрашивает Гермиона за завтраком.              — Предугадываю, что не впервые не вижу в этом смысла, мисс Грейнджер. Все, что мне необходимо знать, я или знаю уже без них, или же способен выяснить в процессе, — отзывается гулко из глубины своей кофейной чашки.              Похоже, это занятие даже стало ему нравится. Практически дедуктивным методом наблюдений и размышлений ежедневно разгадывать в течение дня свою собственную загадку. Хоть как-то тренировать увядающий мозг. Хоть таким способом достигать зыбкого ощущения, что он снова может стать хозяином своей жизни. Без костыля магии, о существовании которой Северус теоретически может забыть в любой момент.              Когда он так изменился? Каким неведомым образом к этому сумасшествию приспособился и привык?!              — Но вы помните о нашем проекте? — Серьезно смотрит на него Гермиона.              Северус роется в карманах своей учительской мантии, находя небольшую сложенную в форме треугольника, чем-то напоминающего сердце, записку. «Грейнджер, 15ч., лаборатория», — читает он начертанное ее рукой и кивает.              — Благодарю вас, теперь да.              Она улыбается и больше за это утро не произносит ни слова.              Северус видит ее вновь уже после уроков. Перед ним на металлическом лабораторном столе лежит раскрытый журнал, на который он отрешенно смотрит, в очередной раз с болью осознавая всю тщетность, очевидно, их общих попыток.              — Вероятно, я должен быть благодарен вам, мисс Грейнджер. —Поворачивается на звук ее приближающихся шагов. — Но вынужден констатировать, что совершенно не в состоянии более эффективно пользоваться этими записями. Все это бессмысленно.              Отходит в сторону ко второму столу, на котором расставлены образцы экспериментальных зелий. Качает головой, отмечая их как на подбор неправильные консистенции и цвета. Она понимающе кивает и, подойдя к лабораторному журналу, листает его некоторое время.              — На какой конкретный вопрос вы ищете ответ, профессор? — вдруг спрашивает она.              — Особенности соединения лаписа каирского и эдельвейса альпийского в сирийских высших зельях забытья, — без особой надежды отвечает он, разглядывая на свет колбочки с зельями.              — Третий раздел во второй половине журнала, пятнадцатый подпункт, — не задумываясь, произносит она. А затем листает огромный альбом-дневник, оставляя его лежать открытым на нужной странице. Северус отставляет на стол пробу и возвращается к ней, сосредоточенно читая написанное собственной рукой.              — Время выдержки настойки из глаз мандрагоры и хвоста бенгальского тигра для эссенции ретроградной амнезии четвертого поколения? — внезапно задает следующий вопрос, словно опрашивает на экзамене.              — Пятый раздел, седьмая глава, двенадцатый абзац, — поразмыслив не более секунды, выдает она.              Его рука сама пролистывает, просчитывая палочкой страницы, журнал, находя нужное место. Северус удовлетворенно хмыкает.              — Соответствие фаз луны во время Белтайна с фазами солнца в Самайн среднестатистического урожайного года с ранними заморозками Северной Ирландии? — продолжает он, прищурившись с усмешкой, находя в этом неожиданное развлечение.              — Последний на данный момент раздел, второй подпункт, третья таблица, — широко улыбается она, ослепляя его принятием и теплотой.              Северус несколько раз моргает, словно опалил себе радужку глаз взглядом на яркое полуденное летнее солнце. И делает шаг чуть в сторону от нее, опасаясь натворить что-то определенно непозволительное.              — Пронумеруйте все страницы и создайте к журналу отдельный глоссарий, мисс Грейнджер. А также картотеку с каждым названным в нем ингредиентом и его комбинациями.              Она смущенно и в то же время согласно кивает. Давно он не повелевал ей сделать что-либо таким приказным профессорским тоном.              — Мне подослать вам на подмогу десяток слизеринцев?              Он вновь позабыл, что уже не декан. Хотя мало кто в этих стенах осмелился бы ему в чем-либо отказать, позорно ослушавшись героя войны. Гермиона улыбается и мотает пышной головой.              — Спасибо, я справлюсь.              Северус осторожно отходит еще чуть подальше. Это почти невыносимо, когда она находится настолько близко. Когда они вот так, как сейчас, совершенно одни.              Гермиона помогает ему еще пару часов, а затем спешит по своим учительским делам. Ему же Поппи запретила поздним вечером заниматься проблемами его факультета. Пару дней старосты продержатся и без него. Но, к счастью, Помфри не сказала ничего о лаборатории, пожимает плечом он.              Постепенно Гермиона становится его справочником. Его живой энциклопедией по его же исследованиям. Северус все реже и реже зависает над картотекой и записями в ее присутствии, предпочитая, как только осознает эту возможность, спрашивать прямо у нее и прослушивать пересказанную наизусть или прочитанную ею вслух информацию из его журнала. С наслаждением внимая ее мелодичному голосу, фортепьянным аккомпанементом струящемуся по лаборатории в унисон низко гудящему говору пламени под котлом и тихому булькающему шепоту зелья в нем. Кажется, это не составляет ей никакого труда. Но он прекрасно понимает, что должен хоть чем-то отблагодарить ее. Только не знает чем. Она редактирует и отсылает в печать от его имени статьи по побочным находкам его новых исследований — лекарственным зельям от нескольких редких, доселе неизлечимых болезней. В итоге ему опять пытаются всучить какие-то абсолютно ненужные ему звание и орден по спасению совершенно неизвестных ему страждущих.              Это только лишний раз злит его непомерно.              Спасти себя самого Снейп все так же не в состоянии.              Это воспоминание наполовину обдает тело огненным жаром, а наполовину будто окатывает ледяной водой. Насквозь прожигает панически задребезжавшие нервы, ловко увиливает от наказующего захвата ментальной сети. Но и оно в результате оказывается поймано свирепо скривившемся Северусом за отвратительно скользкий змеиный хвост и помещено обратно в хрустальную клетку.              Снейп посылает на церемонию выдачи награды в Мадрид от своего лица ее, где Гермиона знакомится с докторантами из магического Стенфорда и натыкается на плодородную идею для собственной диссертации по все тем же рунам. Связывая свои исследования по ним с клинописью древних шумеров и принципами рунной тайнописи, разработанной ею на его воскресных уроках, Гермиона рассматривает внимательнее «декоративные украшения» на ободках ритуальных чаш, недавно найденных в горах волшебного Китая на раскопках очередной магической пирамиды. Внезапно оказавшиеся очень похожими на нечто среднее из обоих. Чем в итоге доказывает существование не занесенного в исторические источники и затерянного в веках таинственного волшебного народа, использующего рунную клиновидную криптографию в этом регионе.              Он не помогает ей в этом.              Она все стремится делать сама, этим качеством снова невольно напоминая ему его самого. Северус лишь однажды наигранно-скучающим тоном предлагает ей проверить аргументационную линию и грамматические ошибки нескольких глав и тем самым по ходу подгоняет ее общий стиль под научные стандарты перед тем, как на следующий день напрочь забыть об этом. Теперь она часто работает с ним параллельно, занимая отдельный стол в лаборатории, который он ей однажды с мрачным видом определяет, не в силах больше смотреть на разросшийся, опасно покачивающийся манускрипт на ее коленях и беспорядочную кучу книг на полу у ног. И вдыхает чуть посвободнее, когда эти нежные колени наконец оказываются надежно упрятаны под столешницей.              В этот день она смотрит на него очень странно.              Словно Северус подарил ей необъятные сокровища, а не просто освободил от своих бесчисленных инструментов, по сути, заведомо лишний лабораторный стол.              Он все также не может взять в толк, почему она упорно не собирается уходить отсюда. Ее докторская работа производит огромный фурор в научном магическом сообществе. Для нее открыты все пути. Минерва рассказывает ему в день ее защиты, что Грейнджер находится здесь уже целых пять лет и намерена остаться на неопределенный срок. Что она ищет в Хогвартсе? Неужели весь мир вне замка для нее настолько не интересен? Северус сам в этом вопросе совсем не эксперт. Прожив в этих стенах столько лет, он никогда не задумывался о том, что мог бы с таким же успехом оказаться где-то за границей. Не с его опостылой миссией и неискупимой виной.              А теперь... Теперь об этом тем более не стоит думать.              Эрго — забыть.              Однако в один из зимних дней перед Рождеством ему, уже отходящему ко сну, удается вдруг найти в сплетениях мыслей и данных своего журнала что-то, похожее на незримую красную нить. Он цепляется за нее как утопающий за соломинку, пытаясь распутать мысленный клубок, но теряет его вновь, внезапно с ужасом осознавая, что до полуночи осталось всего десять минут. Как заколдованная карета сказочной Золушки его черепная коробка ровно в двенадцать часов вновь превратится в тыкву. И, хотя этот страх очевидно иррационален, Северус понимает, что, даже оттянув момент отхода ко сну на несколько томительных полуночных часов, уже не сможет найти и схватить эту красную нить. Пораженная психика защитит остатки разумности, и болезнь заставит его отпустить этот день улетать в темноту сумбурных будоражащих снов, словно тающий на глазах полупрозрачный Патронус. В порыве последней надежды Северус посылает лань Грейнджер с просьбой настоять завтра в течение дня во что бы то ни стало на просмотре сегодняшних воспоминаний.              И помещает их в зачарованный фиал.              Сказать, что данное на этот раз задание на следующий день выполнить сложно, — не сказать ровно ничего. Он не хочет, он не будет, он не намерен рыться в несуществующих для себя днях! В несуществующей жизни! Словно чужой, картонно-деревянной, плоской, несмотря на волшебство сохранения этих глупых бесполезных воспоминаний. Северус не знает, почему так происходит, но в последнее время семь воспоминаний из десяти попеременно режут, колят, жгут или жалят его изнутри, словно новые укусы проклятой змеи, доставляя ему значительно больше боли, чем размеренные дни совершенно без них. Он научился плыть по течению, отказался строить далеко идущие планы, перестал судорожно пытаться контролировать все на свете, начал решать проблемы по мере их возникновения, учитывать только те обстоятельства, которые на данный день действительно важны. Его старания упорядочить работу своего мозга обратились в бесконечное фиаско — это то, что Северус в первую очередь видит в своих, отраженных в Омуте памяти, беспомощных попытках жить с прежним, и без этого более чем сомнительным, достоинством. А по сути — банально выживать.              Так зачем же стремиться к невозможному?!              Я мыслю, следовательно, существую. И это существование не нуждается в улучшении.              У него нет будущего. Он плотно закрыл дверь в свое прошлое. У него есть только настоящее.              Один-единственный день.              Но Гермиона непреклонна. Она не отстает от него несколько часов подряд. Не позволяя себя ни запугать, ни оскорбить, ни выгнать. Вообще, она сильно изменилась с тех пор, как была подростком. Уверенная в себе, сильная, бесстрашная и в то же время хитрая, планомерно преследующая ей одной известную цель. Гриффиндорка со слизеринским стержнем. И по отношению к нему она ведет себя совсем иначе, чем раньше. Он не может подобрать подходящие своим ощущениям слова. Не может, потому что, ко всему прочему, его и так всего наполовину работающий мозг почти полностью отказывается служить ему в ее непосредственной близости.              — Пожалуйста, профессор... Вы сами просили меня об этом!              — Ну раз я просил об этом вас, то почему бы тогда вам и не просмотреть это воспоминание?!              Северус нервно хлопает дверью своих апартаментов, она следует за ним по пятам.              — И часто вы врываетесь подобным образом в комнаты холостых коллег, мисс Грейнджер? — Надменно сложив руки на груди, презрительно поджимает артистичные губы, выгибая свою фирменную издевательскую бровь, которой «осчастливил» ее сегодня уже не менее пятнадцати раз.              — К сожалению, нет, мистер Снейп, — огорошивает она его, обводя насмешливым взглядом совершеннейший хаос в его гостиной. Похоже, он по неизвестной причине запретил несколько недель назад домовикам убираться здесь и, забыв на следующий день об этом, не сообразил до сих пор повелеть им возобновить регулярную уборку.       — Вашим комнатам точно не помешала бы твердая женская рука!              Северус невольно усмехается, пытаясь подавить фырканье и рвущуюся наружу прыскающую смешинку. А у нее есть юмор! Довольно редкий дар для вечно серьезных, затянутых в правила приличия и корсеты ведьм.              — Вы велели самому себе просмотреть события первого ноября позапрошлого года и двадцать первого декабря этого, — уверенно заявляет она, пристально глядя на него.              Он упрямо сжимает тонкие бледные губы и грозно вперяется в ее очи в ответ. Она не отводит своего взгляда, и ему уже сейчас ясно, что эта битва проиграна. Женщины! Если бы Том Реддл родился в женском обличии, у Ордена Феникса никогда не было бы ни малейшего шанса. Северус не понимает, почему внезапно так остро чувствует себя обязанным перед ней. Не перед собой — перед ней.              Обязанным вспомнить.              Но разве он собирался просматривать еще какой-либо день, кроме предыдущего? Нет, его супруга определенно добавила в список просмотра еще один. Тот самый. Особенный. Он, наблюдающий за ними из далёка прошедших дней и лет, понимающе улыбается.              Прежний же Северус наконец сдается на милость победительнице, призывает Омут памяти и с хмурой миной на недовольном лице наклоняется над ним. Ноябрьское воспоминание в воспоминании просматривать очень необычно. Как будто из него убрали всю глубину и яркие краски. Запахи и ощущения. И небрежно прошлись по бегущим перед внутренним взором картинкам широкой малярной кистью, измазанной в разжиженной полупрозрачной серой известке.              Снейп выныривает из Омута и с полнейшей растерянностью в черном бархате глаз смотрит на Гермиону. А потом молча делает резкий широкий шаг в ее сторону и впивается губами ей в губы. Сжимая нежные плечи и бока крепкими руками. Оглаживая волосы, изящную спину. Она зарывается тонкими светлыми пальцами в его черные пряди и прижимается всем телом к нему. Откидывая очаровательную голову назад, открывает нежную сливочно-белую шею для поцелуев. Ищет губами его уста. Очами — его глаза. Руками — его бедра и ягодицы. Северус не выдерживает и поднимает ее на руки. И уносит в свою затемненную спальню. Пахнущую полынью, чебрецом и бадьяном. Она не противится, крепко держась ладонями за его острые высокие плечи.              Более того — она победно улыбается.              Теперешний он отрывается от воспоминаний, не желая смотреть дальше. Видеть слишком много и слишком рано. Для него совершенно очевидно, что и четыре года спустя ему все еще не удалось создать спасительное зелье. Которое парадоксальным образом его больше совершенно не интересует. И, вероятно, уже не впервые.              А раз так, то Мордред с ним!              Вместо этого Северус успел перестать себя жалеть и желать спасать, оставил ставшую для него губительной привычку завтракать, а зачастую и обедать в слишком шумном Большом зале и изменил структуру своей ежедневной рутины, более-менее сносно прекратив безмозгло травмироваться об окружающий мир и собственные воспоминания. И даже каким-то чудом стал способен ездить в многодневный отпуск, чего не случалось даже в те годы, когда он вроде бы пребывал в своем уме. А также ухитрился заключить брак с одной из самых мудрых женщин магического мира, остающейся для него навсегда практически девушкой. Научился жить с ней вместе, еженощно забывая о ее существовании. Ежедневно влюбляясь в нее заново. Беспамятно любить и быть любимым. Жить в изменившемся мире, в котором каждое известие о смерти Уизли для него все также — полнейший шок. Каждый акт любви с Гермионой как в самый первый невероятный раз.              Его личный ад. Его личный рай.              Его личное наказание. Его личная награда.              Его личная тюрьма. Его личная свобода.              — Дальше по плану у нас лаборатория, дорогой. — Тихий, журчащий, спокойный голос, словно музыка, у него за спиной.              Он медленно оборачивается к ней, улыбаясь.              — Я помню, дорогая.              В ее руках его, не найденная им этим утром мантия со всеми коротенькими посланиями себе самому в глубоком кармане. Вероятно, позабытая вчера у котла. Она откладывает сложенную треугольником черную ткань на сиденье кресла и подходит ближе к нему, даря ему самый первый за сегодняшний день сногсшибательный поцелуй.              Сегодня хороший день.              Самый лучший день на свете.              —Позволь поинтересоваться, в нашем проектном плане существует графа под названием «ребенок»?— Морщинки вокруг его глаз привычно собираются в веселые смешливые развилисто-ветвистые веера. Уголки бледных мужских губ приподнимаются в новой нежной улыбке.              Им вторят алые женские уста и ямочки на молодых щеках.              — Не вижу ничего, что могло бы воспрепятствовать этому. — Наклоняет к плечу кучерявую голову она, пытливо вглядываясь в его беззвездные черные очи.              — Как и я, миссис Снейп. — Он снова целует ее, на этот раз глубоко, страстно, требовательно.              Как же она желанна!              Как же желанен он...              — Тогда сделаем сегодня внеплановый перерыв в лабораторных исследованиях, мистер Снейп. — Протягивает она ему тоненькую руку, увлекая его в спальню.              —Наконец-то!— бесшабашно шутит Северус в ответ, принимая ладонь, и с предвкушением в сжимающейся от счастья груди следует за ней.              И он инстинктивно знает, он полностью в этом уверен: впереди у них еще очень много этих самых лучших дней. Дней, в которых пульсирует жизнь.              Ежедневное счастье.              Ежедневные поиск, открытия и находки.              Ежедневное будущее.