Nin Malthengil Finrod

Звезды — отблески Силы Валар, искры божественной кузницы Аулэ, собранные Вардой, что вдохнула в них жизнь и рассыпала по небу, чтобы и в самой темной ночи они продолжали сиять, разгоняя мрак и напоминая — ни одна ночь не длится вечно. Вновь поплывет по небу ладья Ариэн, и тьма, рассеявшись, падет под ее силой. Гортхаур ненавидит звезды. Эти проклятые искры острыми лучами колят золотые глаза так же, как солнечный свет слепит орков и варгов, прожигают саму искаженную фэа… и потому над Тол-ин-Гаурхотом всегда витают непроницаемые черные облака угольной пыли и пепла из кузниц Темного Майя. Гортхаур ненавидит звезды, но помнит, как первый его владыка, Аулэ, смеялся неловко, когда Элентари напоминала, кто на самом деле их создал. Звезды пробуждают давно убитую, выжженную намертво им самим и властью Мелькора, истинного его Владыки и Учителя, память о Валиноре. Она восстает из серого пепла (как никогда, никогда, никогда не восстать ему) и вновь растекается благостью и светлым сиянием по нитям Силы, вытесняя пестуемую им мглу, силу, подаренную Мелькором. «Там я был лишь одним из многих», — напоминает себе, сжимая зубы, майя, и облик его подергивается маревом. «Здесь мое слово хоть что-то значит, здесь я могу изменить… почти все, что захочу! А Владыка… я принесу ему власть. Я принесу ему этот мир, и он будет им править. Один… единый Властитель. Единая воля. Истинный наместник Эру». — Майрон… Майрон! — тихо зовет его далекий голос, отзвук воспоминаний. — Тебя никогда не было здесь… и не будет. Единственное, о чем он печалится, вновь и вновь сжигая воскресающую память — те дни, когда он во время плена Мелькора был еще (вернее, казался) слугой в кузне Аулэ, и тот… то дитя Первых, что скрашивало эти проклятые дни. Совсем еще юный нолдо, его цветок, нежный и не по годам умный, его… его маленькая искорка. Как Аулэ выделял Феанора среди его племени, так и неверный его подмастерье отдал одному из нолдор свое благословение. И пусть ему доставалось в работу лишь презренное злато, он творил для него, для этого нолдо, лучшие свои поделки. Он тогда даже венец ему сковал — и вплел в такие же золотые, доставшиеся от ваниар, волосы. Короновал. Он тогда вложил в его фэа крошечный обломок собственной, и как же больно это было — отрывать язык пламени от себя, как же сладко это было — оставить его в чьем-то сердце. Но Гортхаур прекрасно знает — после того, как он предал Валар, эту искру в сердце юного нолдо погасили туманами садов Ирмо и слезами Ниэнны. А тень, павшая на Валинор с гибелью их драгоценных Древ, наверняка добила этот слабый огонек. Последний, который он отдал прежде, чем обратил свое Пламя во тьму. Где теперь этот нолдо… даже лица его не помнит Гортхаур — столько раз безжалостно сжигал свою память. «Было и было. Только не приходи сюда». — Майрон… Нити фэа Гортхаура — жгучий жестокий огонь, слепящий и обжигающий. Пляшут отсветы на волосах, стекающих по наплечникам и доспеху потоками раскаленной лавы. Нити фэа Гортхаура — лед и мрак, остужающий сердце, закрывающий чувства, застилающий и заковывающий разум. Этими нитями опутан Тол-ин-Гаурхот, закрыт от звездного света бесплодной надежды. В долине реки Сирион не восходит солнце, луна красна, словно кровь. Здесь нет ни единого отблеска чужого закона — только закон железной латной перчатки Владыки Саурона. — Майрон… — Тебя здесь нет. Но все разлетается вмиг, когда на мосту он встречает отряд, приведенный к нему разведчиками. Он чует знакомую искру, свою искру, подаренную, с кровью выдернутую из себя. И искра эта теперь, теплясь в груди одного из странников, жжет золотые глаза болью не хуже звезд Валакирки. — Кто ты на самом деле, чародей, и как посмел переступить границы владений лорда Саурона?! Слетает иллюзия вмиг — Сила Песни этого эльда слишком мала. И видит Гортхаур золотые волосы, рассыпающиеся по плечам. Да только глаза этого нолдо его не узнают — и не удивительно. Он… он теперь давно и далеко не Майрон. Никто из верных псов Валинора, даже проклятые изгнанные нолдор, не знает теперь, куда исчез ученик Аулэ и откуда появился Владыка Боли, Гортхаур Жестокий, первый советник Моргота, Великого Врага. Он быстро побеждает — в сердце Артафиндэ много боли и вины, слишком много смерти и отчаянья, слишком свежи горечь потерь и предательства. Слишком много обреченности. И… он вынужден на них играть. Вынужден, видя, как крошечная искра его былой силы вспыхивает и бьется, пытаясь защитить одиннадцать спутников. Гортхаур разлучает их, оставляя с Артафиндэ лишь адана. Не просто адана — он более чем прекрасно знает, кто пожаловал в его сети. Берен. Сын Барахира. Гонец в Тангородрим отправлен, одна из дочерей Тхурингветиль — коварной и красивой, но слабой низшей майэ, что греет ему постель последние годы. Кажется, слуги и воины в крепости смеются, что Владыка Саурон от нее пристрастился к крови. …не от нее. Она — от него. Проклятая кровопийца, которую он поил своим Пламенем, пыталась найти замену. Нашла лишь грязную кровь орков, атани и эльдар. Но Гортхаур к ней всегда был равнодушен. И сейчас особенно — и ей это очевидно, оттого она прячется где-то в сводах крепости. А когда к пленникам он впервые выпускает волколаков, в зарешетчатом окне камеры, где в железных (им самим скованных) замкнутых кандалах томится Артафиндэ, король Нарготронда… Финрод Фелагунд, — впервые с его позволения загораются звездные искры. Пусть он не может уснуть в эту ночь от боли. Злость лишь усилит его. Боль даст возможность гневаться. Страх прочих отгонит любые вопросы. «Findë, смотри — вот твои звезды. Вот…» Когда во второй день погибает еще один из воинов эльфийского отряда, разорванный клыками волколака, он лично приходит в камеру — волочет за собой пленника, не глядя даже. — Ты можешь остаться здесь, если пожелаешь, король Фелагунд, — он вталкивает золотоволосого нолдо, истощенного Поединком, в лучшую комнату, убранство которой лишь пылью покрылось, со времен захвата Тол-ин-Гаурхота… Тол-Сириона. Голос его скрежещет, хрипит. Маска и корона тяжелы и давят. — Только если ты освободишь остальных, о Саурон. Особенно Берена, — в дрожащем слабом голосе звучит насмешка. Золотые кудри сгорают в огне очага, обрезанные черным кинжалом. Но государь упрям и решителен… — Только за жизни прочих я готов отдать тебе свою жизнь, о Саурон. Гортхаур в гневе бросает его в темницу… и все же вновь загораются за ее окном проклятые звезды. Ветер доносит до слуха Властелина Боли имена — «Тинувиэль», «Артанис», «Амариэ»… И болью пронзает фэа, когда тихим отзвуком он слышит такое знакомое, нежное, легкое: — Майрон… «Неужели ты помнишь? Как можешь ты помнить?!» И день течет за днем. Волколаки воют в клетках. Отряд за отрядом направляется в леса вокруг долины. И жжет каленое железо латной перчатки лица эльфийских пленных, один из которых пробуждает в Гортхауре память снова и снова — почему? Так похож? Когда его — истерзанного и едва живого — Гортхаур приносит обратно в подвалы, Финрод бросается к нему в ужасе, рвется с цепей, и искорка в его груди раскалывается почти надвое — чтобы вдохнуть жизнь обратно в умирающее хроа, чтобы удержать уходящий дух. — Аэгил!.. — глаза поднимаются на замершего зловещей статуей Темного Майя, и жгучий звездный свет пылает в них. — Лучше бы ты меня забрал, ulundo! Гортхаур вздрагивает и уходит. «Findë… ты сам — звезда. Ты сам — надежда. Для них… не для себя». Он забирает его на следующий день. Волколакам бросают на съедение мертвые тела его спутников, пока Гортхаур безмолвно волочет за цепь нолдо по двору. И оставляет у распахнутых ворот. Не держит. Просто стоит спиной к нему, глядя на кружащееся воронье. «УХОДИ». Орки бояться приближаться к ним. Финрод падает от слабости на колени через полчаса. — Я не оставлю Берена, — улыбается он упрямо, глядя сквозь слезы в черную железную маску. — Ты пытаешься соблазнить меня на предательство, предлагая жизнь и свободу… ты совсем не понимаешь, о Саурон. — Ты так жаждешь боли, государь Нарготронда? — Я передал свой венец и трон тем, кто решил, будто заслуживает их больше меня. Я Финрод. Не государь. Не король. Я — Артафиндэ. — Findë… — горько выдыхает скрежещущим голосом Гортхаур. — Coth melethron Findë… — и все же снимает маску. Пусть лицо его больше не так прекрасно, пусть глаза превратились в пылающие угли… он хочет остаться в памяти фэа этого нолдо ТАКИМ. Фелагунд вздрагивает. — Ты так легко говоришь на наречии квенья, о Саурон. Сколько ты учил его?.. Гортхаур смеется, вздергивая его на ноги за цепь. — Я не учил его никогда. Я был одним из тех, кто научил ему эльда, пребывая рядом и шепча имена всего, что их окружало, когда пробуждались Нерожденные. День сменяется ночью, и проклятые звезды жгут и мучают. Ночь сменяется днем, и этот болезненный свет горит в глазах Финрода, когда его тело полосует до кровавых ран тяжелая плеть. «Findë…» День сменяется ночью. Звезды выжигают золотые глаза, тревожат полузамерзшую фэа. Ночь сменяется днем, и на груди Финрода расцветает кровавыми ранами созвездие Валакирки. День сменяется ночью. Ночь сменяется днем… Вновь расстаются с жизнью спутники короля Фелагунда и Берена, сына Барахира — в клочья их раздирает голодный волкодлак. Финрод плачет по ним, глядя на искры звезд. Гортхаур корчится от боли в своих покоях — и вместе со звездами ранят его сияющие обреченной решимостью глаза его Findë. Не узнающие его глаза. Когда остаются лишь двое — сам Финрод и Берен, — Гортхаур не может не дать еще пару дней отсрочки. Но дочь Тхурингветиль так и не возвращается. И он решает убить Берена. Ему велено доставить этого адана в Ангбанд живым, но сильнее приказа Мелькора желание сломать едва живого нолдо. Сломать и подчинить. Чтобы тот принял протянутую вновь руку. Чтобы вновь не отшатнулся, когда коснутся волос искусные пальцы ювелира, вплетут в них золотой венец… Венец, впитавший тьму, пламя, боль и слезы. Скованный на огне фэа Гортхаура, закаленный в крови эльдар. Новый венец короля Тол-ин-Гаурхота. Но все идет не по плану, когда вместо Берена навстречу варгу — вожаку стаи, последнему, который еще не вкусил плоти и крови, — рвется с цепей Артафиндэ. Гортхаур смотрит на бой сквозь решетку, сминая золотой венец и раня об него пальцы. Фэа его мечется диким пламенем, рвет нити тьмы, выжигает болью и горечью холод рассудка. Волкодлак замертво валится на пол тюремного коридора. Берен подхватывает тело Государя Фелагунда, лепечет, хрипит что-то отчаянно на синдарине, и даже едва не бросается на Гортхаура, когда тот приближается, но под тяжелым взглядом, погаснув, отползает в угол. С пальцев темного майя капает расплавленное золото. Раскаленный металл не обжигает обнаженной ладони. Он опускается со скрежетом на колени, поправляет золотые волосы дрожащей рукой, чуть поднимает голову эльда от пола, гладит по скуле. Он видит, что фэа его еще здесь — теплится звездная искра силы в замершей груди. Голос его впервые тих, впервые мелодичен. — Засыпай… Nin… Malthengil… «Ты — ярчайшая звезда, Findë. Моя золотая звезда… но я должен заставить все звезды погаснуть. Я больше не хочу боли. Я больше не хочу вспоминать». — Mairon… — выдыхает беззвучно златовласый эльда, и горько улыбается. — Это… все же ты. Я… узнал… — Нет. Гортхаур роняет тело ушедшего в чертоги Мандоса Артафиндэ на пол, безучастный, безразличный. Поднимается с колен. — Я — Гортхаур Жестокий. Владыка Боли Саурон. Первый советник Моргота, Великого Врага. Темное пламя сжигает остатки звездного света в нитях его фэа. И больше этой памяти не возродиться. — Я не знаю, кто такой Майрон. Заходятся воем волкодлаки. Черные тучи пепла и золы заволакивают ночное небо над Тол-ин-Гаурхотом. Эльфийская дева поднимает голову, прижимаясь к шерсти валинорского пса, но искр благословенного света Валар над ее головой больше нет. Нечему указать ей путь, кроме ее любви и чутья Хуана. Гортхаур спит мертвым, спокойным сном. Звезд больше не будет видно, пока он властвует здесь. А потом он погасит каждую из них.