о чём шелестят листья финиковых пальм

[🌴🍑]

Солнечный диск неспеша катится по небу, поджигая облака на горизонте золотисто-рыжим. Он обнимает золотые колонны храма Амон-Ра густой медовой патокой, играет солнечными зайчиками на валяющихся на столе папирусах и теряется в чернильных кудряшках Рэймсса. Эва устало подпирает голову ладонью, пока юноша старательно выводит иероглифы тростниковой палочкой. — Ты чего, Эва? — хмурится Рэймсс, увидев, что подруга бездельничает. — Душно. Устала, — отвечает первое, что взбрело в голову, и это почти правда. На Фивы опускается вечерняя прохлада; ветер ласково колышет резные листья финиковых пальм, разгоняя сидящих на них птиц. Эва задумчиво глядит им вслед. Рэймсс кивает, делая вид, что поверил. Всё-то он понимает, читает по глазам, не первый же день знакомы. Эва и Рэймсс похожи друг на друга как Луна и её отражение в холодной воде — и не отличишь. Может, поэтому они не поладили поначалу. Рэймсс видит, что она чувствует, понимает, но Эвтида не даст себе помочь. Гордая, неприступная неферут, у которой забрали самое дорогое — доверие. Поэтому он не задаёт вопросов, и Эва правда ему благодарна. — Пиши давай, солнце скоро сядет, и нас погонят отсюда. — Не погонят, — невесело бурчит Эва, но всё же берёт в руки тростниковую палочку, — эпистат нас тут скорее на ночь закроет прозябать в компании папирусов, чем отправит спать куда-нибудь, где есть кровать. — Тем не менее, лучше закончить всё сейчас, чем трудиться ещё полночи. Эва согласно кивает, пытаясь сосредоточиться на тексте, но все её мысли спутаны в комок необъяснимых и непонятных чувств к нахальному и острому на язык лекарю. Не сказать, что Ливий ей понравился сразу. Первое впечатление было слегка туманным. Когда они впервые встретились в Фивах, Эва не поверила своим глазам. В голове всплыли моменты из тонущего в красной дымке сна Феонои. И Ливий, на теле которого замерли капли воды. Грубый, прямолинейный, раздраженный Ливий. Она ни за что бы не доверила своё сердце такому, как он. «Что ты делаешь в Фивах? Не видел тебя здесь раньше,» — задумчиво. «И не увидишь,» — лукаво. В ту ночь Эвтида словно принесла ему вещий сон. Он со скучающим видом осматривал прибывших охотников, с милосердным — добровольцев, и только её с заинтересованным и удивлённым. Она поймала его взгляд. Долгий, внимательный. Лекарь присмотрелся, нахмурился. Узнал хитрющие, лисьи черты лица. Но не понял. Оно и к лучшему. Но отчего-то Эве казалось — поймёт, рано или поздно. Видит Ра, судьба потешалась над ней. Как же глупо всё это. «Не за любовью я в Фивы приехала,» — твердит она то ли себе самой, то ли своему глупому сердцу, раздражённо мотает головой, звеня золотыми серёжками, и поспешно встаёт из-за стола. — Ты куда? — бросает ей вдогонку Рэймсс, не отрывая взгляд от папируса. Спрашивает ради приличия. — Воздухом подышать, — отмахивается она. За позолоченными колоннами открывается храмовый сад. Небо уже не мандариново-рыжее, а персиково-розовое. На нём замерли редкие облака, но, приглядевшись, можно увидеть, как они неспешно проплывают, словно густая пенка. Финиковые пальмы участливо шуршат листвой. Почему-то Эве кажется, что они сочувствующе шепчут ей, что это пройдёт. Незримый бог, лучше бы она занялась целительством, как Исман! Или стала летописцем, в конце концов. Может, натренировалась бы сама лечить своё бедное сердце и перестала прятаться в тенях, пугаться любого шороха и лихорадочно придумывать, что соврать на этот раз. И встретилась с красивым македонским лекарем в других, более подходящих обстоятельствах, в которых они были бы предначертаны друг другу богами. Может, всё правда бы сложилось чуточку лучше? Поглощённая мыслями, оседающими в её голове густым въедливым туманом, она не слышит приближающихся со спины шагов. — Кто заставил тебя плакать, милая госпожа? — шелестит финиковая пальма. Эва смаргивает и поспешно вытирает слёзы ладонью, путаясь в пальцами в растрёпанных косах. Она и не заметила, что потеряла контроль. — Хочешь, я отравлю их? Персиковое солнце целует Ливия в берега загорелых щёк, ветер нежно перебирает мягкие каштановые волосы как струны арфы. В его бархатном голосе сквозит беспокойство, а медово-карие глаза разглядывают Эву скорее с заботой, чем с любопытством. Странно видеть её такой. Умная, хитрая, язвительная неферут. При первом взгляде она похожа на только-только распустившийся цветок жасмина; она и пахнет так — жасмином и сладкой дыней. Но под белыми лепестками прячется пустынная кобра, таящая страшную и горькую правду. И, похоже, Ливий догадался, какую. Она — не прекрасный, нежный цветок, нет; её чуть растрёпанные косички ползут по плечам точно бесшумные степные змеи в песке. В ушах блестят золотые серьги, а глаза поблёскивают в лучах заходящего солнца молочно-жёлтыми осколками янтаря. Эвтида никогда не покажет, насколько ей больно. А Ливий то ли из-за своей сущности, то ли по личной привязанности к египтянке, не может заставить себя оставить всё как есть и пусть сама разбирается. — Посмотрела бы я на то, как ты подмешиваешь яд эпистату в вино, — она надевает маску так быстро, что Ливий больше не сомневается в своих догадках. — Не надо обманывать меня. Я лекарь — я чувствую, что тебе плохо. — Может, именитый лекарь знает, где у меня болит? — язвит. Не хватает только змеиного шипения. Ливий качает головой. Глупая, глупая неферут. — Твоя душа кричит о помощи. Я лишь иду на её зов. — Я не нуждаюсь в чьём-либо глупом сочувствии, — она хмурится и обнимает себя за плечи — защитная реакция. Не хочет говорить. — Оно не глупое. Эва, посмотри правде в глаза: тебе нужно хоть кому-то доверить свои терзания, — его взгляд мягкий, в нём плещется желание спасти. — Иначе оно съест тебя изнутри. — Откуда тебе знать, за какую правду бьётся моё сердце? — говорит чуть громче, но её голос предательски дрожит. Ливий глухо выдыхает. — Я всё знаю, Эва. Про твоё... ремесло, — она вскидывает голову и вперивается в него таким взглядом, что Ливию хочется укрыть её в своих объятиях. Ей чертовски страшно. Поэтому лекарь поспешно добавляет. — Но я никому не скажу, клянусь тебе своей жизнью. — Как.. давно ты узнал? — С того дня, как мы были в гробнице, и ты сказала про внутренности. Такое даже самая выдающаяся интуиция не учует. Учует лишь тот, кто с мёртвыми на короткой ноге, — он ждёт, пока она переварит информацию, и участливо ищет её опущенный взгляд. — Никто больше не знает, Эва. Я заберу эту тайну с собой в могилу. Плечи Эвтиды немного опускаются, и она медленно скатывается спиной вдоль колонны. Ливий подхватывает её, нежно обнимая за талию, и, неожиданно для них обоих, Эва порывисто цепляется за его плечи, едва не царапая, и утыкается в широкую мужскую грудь, подавляя всхлип. Ливий нежно гладит её заплетённые в косички волосы, а в них теряются последние лучи догорающего заката, прячущегося за кромку горизонта. Нет, всё-таки Эва — нежнейший цветок жасмина, робкий, хрупкий, только-только распустившийся и такой прекрасный. — Я прокляну тебя, если расскажешь. На своей же казни прокляну, — бормочет она между всхлипами. Ливий чувствует мокрые дорожки на своей груди. Эва чертовски устала держать в своей душе там много сгустков невыплаканной боли. — Тише, милая госпожа, не будет казни, успокойся, — он ласково шепчет на ухо, обнимая крепче. Чувствует, как её тело постепенно перестает подрагивать и расслабляется, убаюканное неожиданной заботой. — Я поклялся перед небом, землёй и солнцем, что твоя тайна умрёт вместе со мной. Потоки тёплого ветра разбиваются о лицо. Эвтида перестаёт плакать. Пальмы перешёптываются, довольные. — Ты в порядке? — Мне лучше. Но я не в порядке. — Ты можешь рассказать мне. Эвтида поднимает на него влажный, потерянный взгляд. У Ливия моментально выбивает весь воздух из лёгких. В её янтарных глазах расплавленное золото и зыбучий песок, обида, страх и молчаливое доверие. Её хочется спрятать, защитить, спасти. И Ливий снова даёт себе клятву. Он видит, как Эва мечется. Как нервно облизывает и кусает губы, как сводит брови и смаргивает слёзы, которые копила слишком долго. Видит и терпеливо ждёт. А Эвтида не перестаёт мёртвой хваткой держаться за его плечи. Она смотрит на него снова, вкусный запах пряного шафрана и малины окутывает её. И Эва решается. — Я не хочу быть тем, кем мне суждено стать, — тихим дрожащим голосом говорит Эва. Взгляд у неё как у загнанной в клетку дикой кошки. — Что мне делать? На небе зажигаются звёзды — крошечные осколки битого стекла и песчинок, рассыпанные Нут в спешке. — Спроси своё сердце, — без раздумий отвечает юноша, — оно точно знает, чего хочет. Она облизывает нижнюю губу, и его взгляд моментально съедает этот жест. Эвтида медлит с ответом, и Ливий понимает — она слишком устала, чтобы выяснять это сейчас. — Пойдём ко мне. Поздно уже. Завтра как варёная будешь. Потом покопаешься в себе. — Там Рэйм... — Я видел, как он уходил, пока мы тут стояли. Не переживай, милая госпожа, всё с твоим другом в порядке. Эвтида верит и не отпускает его протянутую руку, позволяя вести себя за пределы храма. Впервые сердце разрешает ей эту слабость. Звёзды опустились так низко, что, кажется, протяни руку — и на пальцах останется серебристая пыль. Ночной воздух холодит кожу, распаренную дневным зноем. Ливий приводит её в свой дом. Эва вспоминает его сразу, и Ливий знает это, но молчит. Конечно, со временем вспомнил, догадался. — Ложись здесь, — указывает на свою кровать, — душ прямо по коридору, я буду в соседней комнате. Если что — буди. Эву такое положение вещей не устраивает. Её нервы оголены до предела, в голове — пустота. Остальное выплакала. Сегодня она разрешает себе всё, впуская в душу разрушительное торнадо, ломающее в щепки её страх быть раскрытой. Она сыта этим страхом по горло. — Останься. Со мной, — и просит, и требует. — Не хочу быть одна. Ливий удивлённо вскидывает брови, оборачиваясь к ней, и проглатывает усмешку, стоит взглянуть на неферут. Её взгляд просящий, доверчивый, такой нежный, как дуновение Зефира, и Ливий не в силах отказаться. Тем более, он сам того хочет. Она двигается чуть в сторону, чтобы ему было, куда лечь. Ливий улыбается. Ему нравится такая Эва — ласковая и спокойная. Ловит себя на мысли, что ему, вообще-то, любая Эва нравится. — Почему ты... — вдруг спрашивает она, не решаясь продолжить. Но он понимает её. — Если бы я сам знал... — с тяжёлым вздохом отвечает Ливий, задумчиво прикусив губу. — Может, ты просто меня очаровала? Её острый, цепкий взгляд смягчается, тает текучим мёдом на языке. Ливию кажется, её губы на вкус такие же медовые, как финики, застывшие в патоке. Или как его любимые пеллийские персики, сочные и сладкие. Эва смотрит на него неотрывно, но без вызова, а скорее с интересом. И вдруг тянется к нему. Её сердце хочет этого, оно тянется к теплу, которым Ливий её одарил, заботливо привязав к себе красной нитью. Лекарь смотрит на её приоткрытые губы всего мгновение, и ловит их своими. Эва целует кого-то впервые, Ливий понимает это и мягко учит её, смакует, облизывает и очерчивает. Лунный свет прокладывает дорожку вдоль её шеи — там, где Ливий спускается мягкими поцелуям к груди. Эва зарывается пальцами в его шелковистые (невероятно мягкие) волосы, откидывая голову назад, и льнёт к мужскому телу как кошка, тоскующая по ласке. Ливий оглаживает изгибы её талии, сжимает бёдра, но не заходит дальше. Сегодня им это не нужно. Поцелуи ощущаются цветочным нектаром, что пьют Олимпийские боги, медовыми финиками и солоноватой водой слёз. Эва целует жадно и исступлённо, боясь упустить, Ливий — трепетно и нежно, боясь испугать. Он прижимает её к себе ближе, зарывшись носом в изгиб шеи, и вдыхает аромат жасмина и дыни — Эва пахнет любовью и безмятежностью, и Ливий думает, что запах его родной Эллады очень бы подошёл его милой госпоже. Кажется, она мурлычет ему куда-то в макушку, опьянённая лаской. — Пора спать, милая госпожа, — он смотрит сытым, довольным котом, облизывая сладкие и слегка распухшие от поцелуев губы. — Сегодня мы вместе посетим царство Морфея. — Кого-кого? — Морфей — бог добрых сновидений. Потом расскажу, если как-нибудь снова будешь ночевать у меня, — улыбается он. — А про персики расскажешь? — Расскажу. И про персики, и про лиловое Эгейское море, и про оливковые рощи, и про всех наших богов поведаю. Что, Эвтида, интересно? — Интересно! Не отделаешься от меня теперь, — Эва щурится хитро-хитро, а в глазах прячется робкая надежда. Ливий знает. И он совершенно не против. Луна холодно сияет на безоблачном ясном небе, а Эве снится лиловое Эгейское море, пролетающие стаи ибисов и рощи финиковых пальм, поющие о любви.