blood runs thicker than water

Прощание со стенами Красного Замка выходит скомканным и чопорным: Люцерис смутно помнит, как опускается в глубоком учтивом поклоне перед постелью скованного сновидениями макового молока дедом; как треплет по светловолосым головам близнецов и отчего-то извиняюще улыбается тетушке и Дейрону. Хелейна смотрит на неё особенно грустными глазами и вновь говорит нечто странное и расплывчатое настолько, что эти слова даже не задерживаются в памяти принцессы. Эймонд не приходит проститься с отбывающей домой семьей сводной сестры, и в какой-то степени Люцерис ему за это даже благодарна. С самого утра между ног у нее тянет, напоминая о событиях минувшей ночи. Лунный чай она не пьет. Драконий Камень встречает их суровыми, но ставшими до боли привычными ветрами. Лишь когда первый порыв ударяет Люцерис в лицо, принося с собой соль и холод, её сердце, до этого разморенное мерной качкой судна, на котором они плыли, заходится в быстром ритме. Арракс был её крыльями, её свободой. Люцерис словно очнулась от утомительно долгого и сладкого сна-дурмана, стоило ногам ступить на землю Драконьего Камня. Вокруг бились волны, дул порывистый ветер, жестко кидавший выбивающиеся из прически прядки в лицо и хлеставший ими же по щекам, но принцесса не обращала на это совершенно никакого внимания, сосредоточившись лишь на одном — на криках драконов, приветствовавших и обвинявших своих всадников одновременно. Они отправились в пещеры все вместе практически тотчас же. Впереди шествовал Деймон и Джекейрис, чьи широкие спины немного укрывали Люцерис с Джоффри и Эйгоном, старавшимся держаться поближе к сестре. Принцессе с трудом удавалось держать себя в руках и не броситься в резвый бег по до боли знакомым витиеватым тропинкам, ведущим к пещерам, чьи своды буквально сотрясал сейчас драконий рев. Громче всех среди них угадывался раскатистый гогот нетерпеливого Караксеса, явно недовольного тем, что его оставили. Голоса Вермакса, Арракса и Тераксеса сливались в обиженное звонкое трио, а Грозовое Облако был еще слишком мал, чтобы перекричать своих старших товарищей, поэтому его с рык с трудом можно было различить в царящей какофонии звуков. Как только драконьи смотрители вывели сотрясающих цепи драконов, Люцерис ринулась вперед, смаргивая отчего-то проступившие слезы. Она гладила морду льнущего к ней Арракса, хаотично водила руками по блестяще белой чешуе и шептала слова извинений, перемежаемых драконьим пощелкиванием. За то, что оставила. За то, что забыла о нем, окунувшаяся с головой в то, что напоминало о себе тяжелым серебряным перстнем с граненым сапфиром, покоящимся сейчас в шкатулке с рядами жемчужных бус и нитей. Надежно сокрытое и спрятанное в глубине ее собственного сердца, разрывавшегося сейчас от любви к другому дракону. Настоящему, горячему, призывно клокочущему в безмолвном предложении скорее оседлать и взмыть в небеса. Туда, где плотная серая облаков снимет с Люцерис тяжесть собственных мыслей, которыми принцесса терзалась на протяжении всего их короткого путешествия обратно домой и беспокойно крутила в пальцах кольцо, служившее напоминанием и одновременно клятвой. Из их с Арраксом мирка её вырвал лишь бодрый голос Джоффри, обратившегося к брату и сестре: — Вы ведь не откажитесь от полета? Иначе Тираксес сейчас точно начнет цепи рвать. Наши драконы совсем застоялись. Деймон вот уже приказал седлать Караксеса, — немного недовольно бурчит младший Веларион. Ему вторит громкий крик Вермакса, явно указавший всаднику на желание дракона. Люцерис, все еще прижимаясь к боку Арракса, оборачивает голову в сторону Джекейриса, просто не способного выстоять против просьб своих младших и собственного дракона и наверняка также сжигаемого желанием отправиться в полет. Потому-то он и не медлит с утвердительным кивком, отдавая распоряжения драконьим служителям и поручая им седлать ящеров. Недовольно выпустившего же дым из ноздрей Грозовое Облако уводят обратно под тоскливый взгляд Эйгона, до этого что-то тихо рассказывающего своему дракону. Тот еще слишком мал, чтобы поднять своего всадника, но старший из детей Рейниры и Деймона словно и не печатлится почти этому факту и предпочитает просто проводить время рядом с Грозовым Облаком, ставшим невольно самым преданным из его слушателей. — Ты не переоделась, Люк, — справедливо замечает Джейс, пока на Арракса водружают седло. — Это не станет помехой, — отмахивается от слов старшего брата принцесса. На ней действительно все ещё обычное походное платье, укрытое плащом. Однако она все же успела захватить с собой плотные перчатки, которые по необъяснимой прихоти взяла с собой и в столицу. Разумеется, там они ей совершенно не пригодились, зато пришлись крайне кстати сейчас. — Люк от полета не удержало бы ни одно из её шёлковых платьев, — острит вмиг повеселевший Джоффри, едва не пританцовывающий в нетерпении. Серость, вызванная морской болезнью младшего из Веларионов, которой он страдал во время их пребывания на корабле, уже успела оставить его лицо. В это мгновение из пещер выводят величественного Караксеса. Люцерис видит дракона Деймона далеко не в первый раз, но в каждый из них, видя могучего ярко-алого зверя, она испытывает одно и то же странное чувство — благоговейное восхищение, смешанное с толикой страха. Подобное случилось с ней и в Королевской Гавани, когда она наблюдала за полетом Вхагар. И у Арракса есть шанс стать таким же огромным и сильным, думается ей. Рейнира и вовсе называет дракона Люцерис одним из самых красивых, каких она только видела. Молочно-перламутровая чешуя напоминает собой жемчуг, а золото глаз и брюха — прекрасную Сиракс. Арраксом невозможно не любоваться. Люцерис почти упускает то, как быстро и внезапно оказывается в седле их отчим. Джоффри вздыхает с восхищением и завистью одновременно, привлекая внимание сестры к происходящему. — Догоняйте, молодняк, — усмехается Деймон, ловко перехватывая поводья и направляя Караксеса в небеса. Порыв ветра, поднятый широкими крыльями дракона, заставляет Люцерис зажмуриться. Джекейрис невольно закрывает ее плечом, когда длинный хвост взлетевшего дракона проносится в опасной близости от трех Веларионов. Непредсказуемы. Что дракон, что его всадник. Так говорят многие, и Люцерис не станет с ними спорить. Она не боится Деймона. Он катал ее на спине, когда она была ребенком, трепал по кудрявым волосам и однажды даже взял с собой в седло под чутким присмотром Рейниры, летевшей тогда рядом на Сиракс. Рейна удостаивалась подобного чаще, чем Люк, но маленькая принцесса и не думала обижаться. Она знала, что не имеет на это ни малейшего права и глубокого сочувствовала кузине, сидя вместе с ней в ее покоях над никак не проклевывающимся яйцом. У неё, в отличие от Рейны, был свой дракон. Её чудесный Арракс, без которого Люцерис раньше не мола представить ни одного дня. В столице же она вспоминала о нем лишь изредка, и то лишь видя Дейрона, возвращающегося из Драконьего Логова и все ещё облаченного в костюм для полетов. Тогда на языке горчила зависть. Так, должно быть, чувствовал себя Эймонд в далеком детстве? Люцерис проворно взбирается в седло, на считанные мгновения отстав от своих братьев. Ей, в отличие от них, приходится потратить время на борьбу с собственными юбками. Арракс издает довольный рык, резво взлетая в воздух и даже не дожидаясь команды своей всадницы. Ему вторят восторженные прикрикивания Люцерис, направляющей его вслед за Тераксесом и Вермаксом. А впереди величественной алой тенью скользит Караксес, не обращающий на молодых драконов ни малейшего внимания. Потом он и вовсе исчезает из их поля зрения, нырнув в плотные облака. Люцерис думает, что они с Арраксом могли бы догнать Деймона. Её дракон еще совсем молодой, но его резвость уже грозится посоперничать со скоростью Мелеис — самого быстрого из ныне живущих драконов. Принцесса прикрывает глаза, наслаждаясь остротой бьющих ей в лицо потоков ветра, и позволяет себе провалиться в представления о будущем. Если полет рядом с Караксесом заставляет нечто внутри трепетать в испуганном восхищении, то каково же лететь бок-о-бок с громадной Вхагар, застилающей своей тушей даже солнце? Она резко открывает глаза. Как раз вовремя, потому что прямо перед ними, из облаков выныривает клекочущий Тераксес. Арракс отвечает ему, пускаясь в шутливую погоню с молчаливого одобрения своей всадницы, вознамерившейся напомнить младшему брату о том, кто здесь на самом деле мастер полетов. — Удивлена, что родила тебя не в небе, на спине Сиракс, — как-то пошутила Рейнира, когда только-только начавшую отправляться в свои первые небольшие полеты юную принцессу приводили к ней. Служанки не справлялись с капризной Люцерис, желавшей чуть ли не ночевать вместе со своим драконом, отвечавшим своей маленькой всаднице такой же крепкой любовью. Она натягивает поводья, и Арракс, сложив крылья, резко устремляется в плотную толщу облаков, чтобы в следующее мгновение уйти в крутое пике и развернуться на одном крыле, оказываясь далеко впереди Тераксеса и что-то недовольно кричащего Джоффри. Младший Веларион всегда отчаянно старался угнаться за своей сестрой. Лишь изредка он выходил победителем из их небольших воздушных погонь, радуясь потом, словно ребенок. Джекейрис же практически никогда не присоединялся к младшим в их бешеных гонках, предпочитая более спокойные полеты. Лишь тогда, когда старший Веларион был не в духе, Вермакса можно было заметить опасно кружащим между острых пиков скал Драконьего Камня. Джейс был одаренным всадником, но никогда не отдавался полетам так же рьяно, как это делали Люцерис и Джоффри. Драконья пляска прекращается в тот миг, когда, будто бы из ниоткуда, выныривает алая туша, разрезающая серую пелену, и Деймон громко приказывает Веларионам снижаться. Люцерис и Арракс с неохотой подчиняются, приземляясь самыми последними. Джекейрис уже стоит на земле, задумчиво поглаживая морду Вермакса, терпеливо ждущего, пока на него надевают цепи. Лишь хвост, отбивающий одному ему понятный быстрый ритм, показывает то, что дракон явно не рад столько скорому возвращению под своды пещер. Арракс и Тераксес выражают свое недовольство более открыто — с ними драконьим смотрителям приходится повозиться чуть дольше. Люцерис расправляет юбки и кое-как распутывает сбившиеся в колтун волосы, после тут же припадая к морде Арракса и шепча извинения. Только тогда юный дракон все-таки позволяет надеть на себя цепи. — Больше я никогда не оставлю тебя, — тихо говорит ему на прощание Люцерис. Арракс вторит ей криком, уводимый в обратно в пещеры. Принцесса Веларион не видит, как Деймон Таргариен задумчиво смотрит ей в спину. Но Джекейрис хмурится сильнее, однако быстро отвлекается на незначительное препирательство с Джоффри.        Дейрон чувствует, что вокруг неспокойно. Алисента не отпускает его обратно в Старомест, и теперь юный принц днями напролет пропадает подле Тессарион или занимается спаррингами с рыцарями. Лишь один раз ему счастливится встать в пару с Эймондом, буквально пропадающем на тренировочном поле, но неизменно стоящим в паре исключительно с сиром Колем. Дейрон оказывается на земле с приставленным к груди мечом, но тем не мене он прекрасно видит, что старший брат ощутимо выбился из сил и выглядит чуть более растрепанным, чем обычно. Замечает он и то, что стиль владения мечом у Эймонда становится день ото дня агрессивнее, словно нечто темное и тяжелое буквально сжирает того изнутри, находя выход лишь на острие меча. Становящееся день ото дня тише дыхание отца тревожит Дейрона, часто остающегося у постели Визериса. Не внушают ему доверия и удлинняющиеся периоды забытья, в которые впадает все ещё чудом живой король. Во время случающихся редких проблесков отец даже иногда начинает беседу с младшим из своих сыновей, рассказывает о Балерионе и мгновениях своей молодости, с теплотой вспоминает проказы маленькой Рейниры. Его собственное имя Визерис часто путает с именем Эймонда, практически не навещающего отца, но Дейрон не смеет поправлять его, стискивая челюсть и продолжая с честью исполнять роль преданного слушателя. Слушать о детстве старшей единокровной сестры, о которой Дейрон не знает в сущности ничего, странно и волнующе в равной степени. Эти рассказы имеют совершенно иной тон, отличный от того, в котором о Рейнире говорят Алисента, Отто и прочие «зеленые». Они оставляют горчащее сожалением послевкусие — вряд ли о детстве Дейрона или кого бы-то ни было из своих младший детей Визерис может рассказать столь же много и говорить так же оживленно. — Моя Нира. Моя законная наследница, — хрипит Визерис, после чего грудную клетку короля начинают вновь сотрясать приступы грудного кашля, раздирающие его горло в кровь. Дейрон привычно зовет мейстеров, денно и ночно дежурящих возле постели короля. Иногда вместе с ними быстрым шагом заходит и матушка, вносящая в гнилостный аромат постели умирающего запах розовых кустов, и принимается самостоятельно хлопотать возле супруга, аккуратно, но настойчиво вливая в сипящее горло многочисленные настойки и снадобья. Дейрон, уже в своих покоях, молится Семерым, чтобы они оказались действующими. Пока однажды не принимает пустую склянку из рук матери и случайно не вдыхает запах, доносящийся оттуда. К аромату меди короля примешиваются ноты, который Дейрон узнает в одно мгновение. Он достаточно долго прожил в Староместе, где был окружен мейстерами, чье общество не могло не наложить свои отпечатки. Юный принц часто засиживался и в библиотеке, где подолгу штудировал все, что попадалось ему на глаза. Исключения не составили и справочники о растениях столь древние, что рисковали от одного неосторожного прикосновения обратиться в пыль в руках читателя. Поэтому-то Дейрон безошибочно и узнает жгучецвет — редкую зимнюю траву, растущую лишь на далеком болотистом Перешейке. Стекло разлетается на мелкие осколки. Дейрон же не может оторвать взгляда от Алисенты, резко обернувшейся на звук разбитой склянки. Королева с недоумением смотрит на сына, который забывает, что такое дышать. Эти лекарства не отсрочивают смерть короля. Они приближают ее с каждой каплей, попадающей в рот Визериса. — В чем дело, сын мой? — тихо спрашивает Алисента, намереваясь подняться, однако Дейрон вскакивает быстрее нее. — Все в порядке. Просто устал. Прошу прощения, матушка, но, думаю, мне стоит откланяться, — он выпаливает это на одном дыхании, торопливо выбегая из королевских покоев. На мать он не смотрит. Лишь по ту сторону дверей Дейрону удается сделать глубокий вдох. Мысли же отказываются собираться воедино. Открытие слишком ужасно, чтобы Дейрон понимал, как правильно ему на него реагировать. Он спешно удаляется в свои покои, оглядываясь по сторонам так, словно бы преступление, теперь ясно обозначившее себя перед его глазами, было его собственным.        Эймонд крутит в пальцах жемчужную нить. Перебирает холодные перламутровые шарики, надежно спрятанные в обычное время от чужих глаз. В замке неспокойно. Это ощущается кожей; в каждом коридоре и каждом лестничном пролете. После отъезда черного семейства все вокруг затихает, словно прислушиваясь к редкому дыханию истлевающего на своем одре короля. Все ждут его последнего вздоха. И Эймонд не исключение. Но он никак не может собраться, сосредоточиться. Всё и все вокруг злит и раздражает озлобленного принца. Эймонд мнется. Эймонд сомневается, каждый раз напряженно сжимая свободной рукой подлокотник излюбленного кресла, после с силой откидывая голову на спинку так, чтобы затылком почувствовать всю жесткость соприкосновения с резным деревом. Люцерис Веларион должна быть здесь, подле него, в его постели — такая же растрепанная и разгоряченная, как в тот вечер, когда он забрал ее невинность, всего несколькими часами ранее сделав своей женой. Вместо этого она прозябает на Драконьем Камне, в окружении своей семьи, отдавая все свое тепло им. И в этом Эймонд виноват сам. И откровенность эта колет в сердце, доводит принца едва ли не до слепой ярости, в которой он готов бросаться на всех и каждого, кто только рискнет заговорить с ним. Он почти не навещает Хелейну и племянников, лишь изредка нанося им скупые и холодные визиты. Сестра смотрит до того проницательно и печательно, что Эймонду тошно становится от ее взгляда. Он благодарен ей хотя бы за то, что Хелейна ничего не говорит. С той ночи минует лишь три дня, однако принцу они кажутся вечностью. Озорная самодовольная улыбка, прищуренные от смеха аметистовые глаза, влажные губы, юное лицо в обрамлении каштановых волос и тонкая фигура снятся ему, донимают из ночи в ночь. Эймонд в любой момент может оседлать Вхагар и вылететь на Драконий Камень, привезя Люцерис с собой уже полноправной женой. Но отчего-то, раз за разом поднимаясь к небеса, он никак не может направить величайшую из драконов в сторону треклятой резиденции сводной сестрицы. И это необъяснимое чувство — точно не страх перед Деймоном Таргариеном. И уж тем более не перед братцами Веларионами, даже сойдись с обоими из которых на мечах, Эймонд легко одержит победу. Из мыслей его вырывает скрип двери собственных покоев. Эймонд мгновенно сжимает нить жемчуга, пряча ту в карман. Лишь потом он медленно переводит взгляд на нарушителя его тяжелых дум. Он никого не хотел бы сейчас видеть, но Эйгон — последний из всех. Старший брат с гуляющей на губах веселой усмешкой, но вымученным взглядом, прикрывает за собой дверь. В руке он сжимает полу-пустой кувшин вина, отчего-то решив с гордостью продемонстрировать его скривившемуся Эймонду. — Не рад меня видеть, братец? — хрипло смеется Эйгон, покачивая головой и кривой походкой устремляясь к низкой пологой софе — единственному месту в покоях среднего сына Визериса, куда можно присесть. — Солгу, если скажу, что рад, — приветствует Эймонд. Эйгон фыркает, с размаху приземляясь на софу и широко расставляя ноги. Кувшин он ставит прямо на пол, бегло оглядев после покои на предмет наличия кубков. Не обнаружив их, он недовольно поджимает губы. Эймонд ничего не говорит, лишь напряженно наблюдая за поведением брата. Да, Эйгон не трезв, как впрочем и большую часть своего существования, но не настолько, чтобы просто так вламываться без предупреждения в покои младшего брата. Между ними давно исчезли все намеки на теплые братские или даже приятельские чувства, чтобы старший принц мог так просто заявиться к нему. Подозрение неприятно скребет по спине, но Эймонд и не думает его демонстрировать, лишь сильнее сдвигая брови. — Твоя физиономия способно перепугать весь замок, Эймонд. Ну же, расслабься. Выдохни. И распей со своим любимым братом это добротнейшее вино! Оно как нельзя лучше помогает успокоить нервы! — словно в доказательство своих слов он делает большой глоток прямо из кувшина. — С чего ты взял, что мне требуется это? — высокомерно вопрошает Эймонд. Но замирает, стоит только Эйгону поднять голову от кувшина. В его глазах блестит не только алкоголь. Там танцует насмешка пополам с чувством собственного превосходства. Последний раз он видел эту гремучую смесь на дне светло-лиловых глаз лишь в далеком детстве, когда сам еще мог смотреть на мир двумя глазами, а за спиной не распахивались предупреждающе огромные крылья Вхагар. — Разве ты не скучаешь по нашей милой племяннице? — искренняя веселость в тоне Эйгона коробит принца сильнее, чем сами слова. Эймонду приходится настолько сильно вцепиться в подлокотники собственного кресла, чтобы не вскочить с места и не отвесить старшему брату подзатыльник, что белеют костяшки. Нельзя. Этот жест — признак поражение. Знак правдивости речи Эйгона, в которой тот просто не может быть уверен. Глупая провокация в попытке спровоцировать, докопаться до истины. Поэтому Эймонд продолжает восседать на месте настолько спокойно, насколько может. Но в голосе, вопреки его воле, все равно скользят теперь угрожающе-шипящие нотки. — Ты, должно быть, не расслышал мой первый вопрос, брат. С чего же ты решил нести такой бред? Перебор даже для твоего грязного рта. Эйгон, некоторое время попытавшись выдержать немигающий взгляд единственного глаза младшего брата, со вздохом опускает голову, запуская пятерню в и без того до нельзя растрепанные волосы, больше напоминающие собой птичье гнездо. — Называешь это бредом? — Эйгон резко поднимает голову. Его губы прорезает ядовитая ухмылка, — я знал, что ты заберешь свой долг иначе. Кровь за кровь, верно? Ну и как она? Понравилось трахать дочку нашей сводной сестрицы? Не делай такое лицо, Эймонд. Это ведь правда. Эймонд выпрямляет спину так, что хрустит позвоночник. Смотрит, не мигая, брату в лицо. И не видит ни малейшего сомнения в пьяных глазах. — Одна моя знакомая шлюха видела вас. В городе. Девчонку и тебя. Ты держал ее за руку. Слишком слащаво для того, кто когда-то хотел вырезать ей глаз, не находишь, братец? — Эйгон смеется, опрокидывая голову вниз. Булькающий хохот сотрясает его плечи бесконечно долгие мгновения, — так что скажешь? У Эймонда шумит в ушах. Под пальцами отчаянно скрепит дерево. — Я трахнул ее, признаю, — наконец, сипло выдыхает он, — но тебе ли рассуждать об этом? Я не обручен и не женат. Я волен себе это позволить. — Я трахаю шлюх и девок-служанок, — губы Эйгона вновь кривятся от ухмылки, — не сравнивай это с девчонкой Веларион. Рейнира оторвет тебе яйца, а Деймон скормит их Караксесу, когда они все узнают. — Если узнают, — поправляет Эймонд. Он и сам теперь ухмыляется, — только вот с чего ты взял, что я этого страшусь? — Наш милый разговор — одни сплошные вопросы, — Эйгон утомленно тянется вновь к кувшину с вином. То жалко булькает уже на самом дне, — я недалек по скромному мнению многих, но все же знаю тебя достаточно хорошо, чтобы догадываться о подобном ответе. Это не угроза для тебя, братец. Нет. Всего лишь разминка. Эймонду нестерпимо хочется ударить его. Врезать по раскрасневшейся физиономии, пропитанной вином так, чтобы та раскрасилась алым. Чтобы алая струйка стекла из разбитых губ. И не отличишь — вино это или кровь. Ярость, которой он усилием воли не дает выхода, бурлит и клокочет в венах. Как это жалкое подобие Таргариена, по роковой ошибке богов зовущееся его братом, вообще смеет говорить с ним в подобном тоне? Снисходительно. Игриво. Устало. — Говори, — сквозь зубы цедит Эймонд. — Что скажет наша дорогая матушка и дед, когда узнают о том, кого ты выбрал для своей постели? И, верно, я все же ошибся, когда посчитал, что это лишь уплата долга. Попытка унизить Рейниру через ее милую доченьку. В твоих пальцах за мгновение до того, как я объявил о своем приходе, была жемчужная нить. Не составит труда предположить, кому она принадлежала еще пару дней назад, — угол губ Эйгона кривится в ядовито-надменной усмешке. Пустой кувшин с громким стуком приземляется на каменный пол, не укрытый ковром, — ты не просто одержим нашей племянницей. Ты, Эймонд, любишь ее. Кто же знает, на что ты готов ради этой связи? Эймонд поднимается, возвышаясь над братом, которому приходится до предела задрать голову, чтобы не разрывать пронзительного зрительного контакта. — Смеешь намекать, что я предам свою семью ради нее? — он уже не говорит — лишь шипит, с силой хватая Эйгона за волосы и заставляя того откинуть голову еще сильнее. Тот взбрыкивает, но не вырывается, удовлетворенно заглядывая в расширившийся зрачок младшего брата. — Я так не думаю, — говорить в таком положении неудобно. Эйгон тяжело сглатывает, пытаясь продолжить, — но вот матушка — дело совсем другое. Как и наш достопочтенный лорд-десница. — Никто ни о чем не узнает, только если ты не решишь проболтаться. А ты ведь не решишь? — у Эймонда под рукой нет клинка, который бы он сейчас с легкостью приставил к горлу брата, подтверждая серьезность своих слов, сказанных нарочито ласковым тоном. На этот раз уже Эйгон зеркалит его ухмылку. — Мое молчание дорого стоит. — Вымогаешь у меня золото? — почти что искренне удивляется средний принц Таргариен. К горлу подкатывает отвращение, — до чего же ты жалок в таком случае, братец, — он, наконец, отпускает волосы Эйгона, нарочито отряхивая ладони, словно те могли запачкаться, пока он касался брата. — В нем у меня нет нужды. Мне нужна услуга другого рода в обмен на мое молчание, — Эйгон наклоняется к кувшину, встряхивает его в призрачной надежде обнаружить там хоть каплю вина, и неожиданно поднимает на брата затравленный взгляд. Вымученный, усталый и отчаянный, — помоги мне сбежать отсюда. Исчезнуть из Красного Замка раз и навсегда. Эймонд складывает руки за спиной, выпрямляется и бесконечно долго смотрит на замершего брата. Еще пару мгновений назад Эйгон буквально довел его до состояния бешенства. Но теперь, при взгляде на брата, средний из сыновей Алисенты не чувствует абсолютно ничего. — Я отказываюсь. Эйгон был слишком самонадеян, возомнив, что знает все о том, что творится в голове у Эймонда.               Ей бесконечно зябко и тревожно. Тревогу эту Люцерис пытается унять бесконечно-долгими прогулками по скалистым берегам и крутым склонам Драконьего Камня. Неспокойно. Неправильно. Ветер привычно треплет ей волосы, пока руки приматывают к лапке верного ворона письмо. Птица еще пару мгновений смотрит на юную принцессу блестящими умными глазами, а потом взмывает в небеса, борясь со встречными ветрами. Люцерис только-только спустилась со спины Арракса, которому словно бы передается нервозное состояние всадницы. Не остается незамеченным это и для домашних. Рейна косится на нее, сидя за вышивкой, но молчит, лишь изредка заводя тихий мотив валирийского песнопения, которое Люцерис старается тут же подхватить. Отягощенной бременем Рейнире нравится стройный хор их голосов. Джекейрис словно бы и не обращает внимания, но принцесса знает, что тот провожает её спину бесконечно долгими напряженными взглядами, словно пытаясь прочитать между распрямленными лопатками ответы на свои вопросы. Джоффри, становящийся все более порывистым день ото дня и донимающий старшего брата и отчима просьбами о тренировочных спаррингах, действует более открыто — беспокоится и спрашивает, что не так, но Люцерис лишь смеется как можно заливистее. Как умела и умеет по-прежнему лишь она и треплет младшего брата по беспокойным кудрям. Он уже стал почти столь же высок, как и Джехейрис. Теперь Люк приходится привставать на цыпочки, чтобы дотянуться до макушки Джоффри. Тот лишь отфыркивается, расправляя плечи и предлагая сестре полетать или сходить вместе на тренировочный двор. Люцерис не отказывает, но замечает, что стрелы уже не так метко и размеренно поражают мишени. К кинжалу же она не может заставить себя прикоснуться. Тяжелые мысли все чаще затуманивают голову перед сном, не давая покоя. Скрыться от них Люцерис не удается и днем, как бы отчаянно она не старалась. — Ты сама не похожа на себя в последнее время, милая Люк. Люцерис почти что дергается, резво оборачиваясь на обратившийся к ней голос. Походка Деймона может быть пугающе бесшумна тогда, когда он хочет до последнего оставаться незамеченным. — Отец, — кивает принцесса, осторожно улыбаясь. Порочный принц отвечает ей тем же, вставая рядом. С этих скал открывается красивый вид, который не способно испортить даже пасмурное небо. Тучи не покидают его со дня их прибытия в родной замок, — меня мучает бессонница. Не могу нормально спать. Прошу меня простить, если мое поведение кажется странным. Врать Деймону о том, что все в порядке, столь же бессмысленно, как и пытаться сбежать от огня. Потому Люцерис выбирает сказать правду. Часть правды, которая не вызовет подозрений у такого человека, как супруг её матери. Но все же она чувствует, как руки покрываются мурашками от новой волны захлестнувшей её тревоги. — Уж не мучают ли тебя, часом, думы о твоем дяде? Холодный воздух встает комом в горле. На мгновение Люцерис кажется, что она оглохла. В ушах отбивает свой четкий ритм только сердце, порывисто бьющееся в грудную клетку столь быстро, что вот-вот выскочит вон. Она не сразу обретает голос, сипло прошептав: — Что вы сказали? И ясно понимает, что выдала себя с головой. Деймон лишь улыбается, чуть запрокидывая голову назад и прикрывая глаза. Пару мгновений они молчат. Люцерис думается, что, если шагнуть с такой высоты навстречу темным морским водам, смерть наступит быстро и безболезненно. Отсюда же можно и сбросить человека, легко списав все на случайность и скользкие камни, волей злого рока очутившиеся под ногами несчастного. — Ты думала, Люк, что твоя связь с Эймондом останется надежно спрятанной под сводами Красного Замка? Это место кишит крысами и змеями, готовыми денно и нощно служить верными ушами тому, кто предложит золотую монету. Тебе стоило бы подумать об этом, — Деймон глухо усмехается, все еще не оборачивая к падчерице голову. Его поза дышит спокойствием. Руки привычно сложены на животе, — признаться, я искренне поражен тем, как ты смогла подобраться столь близко к тому, кто хотел забрать твой глаз. Кто же знал, что твою девственность он возжелает еще сильнее. Люцерис вцепляется в собственные руки с такой силой, что становится практически больно, но боли как таковой она не чувствует. Внутри все проваливается, рассыпается и идет трещинами, но принцесса все равно пытается держать голову ровно и гордо. Лишь бы влажная соль не защипала ей глаза. Она подозревала. Нет, она знала, что от Деймона не удастся скрыть даже того, что происходило за плотно закрытыми дверьми ее собственной спальни. От кого угодно, но не от него. — Вы презираете меня теперь? — открыто и прямо. Люцерис не имеет ни малейшего желаний ходить вокруг да около и играть в намеки. — Презираю? — на это Порочный принц все же оборачивается, в удивлении приподняв брови. Его лоб прорезают глубокие морщины. В истинно валирийских глазах Люцерис не может прочитать, о чем думает отчим, сколько бы не силилась в них вглядеться, — вовсе нет. Сотни и тысячи девушек совершают ту же ошибку, что совершила ты. Запретное и сладострастие так маняще и притягательно, верно? — он знающе усмехается, качая головой, — проблема лишь в том, с кем именно ты решила предаться этому запретному удовольствию. Если уж совсем откровенно, то я скорее ставил на Дейрона. Но Эймонд… это было довольно… внезапно. И столь же неприятно. Люцерис кажется, что Деймон только что приставил Темную Сестру к её груди. В его словах звенит сталь, которую он даже не пытается скрыть за смешливыми нотками и ровным голосом. Неприятно. Отвратительно. Мерзко. Глупо. — Ты не самая недалекая девица, Люцерис. Что он пообещал тебе? Плотный ком царапает горло, когда принцесса сглатывает, чтобы вдохнуть полной грудью и ответить. И ощутить, как глаза едва ли не намокают от отчаянной наивности произнесенного. — Вернуться за мной. — Надо же… Но ты явно не договорила. Позволь же продолжить за тебя. И сделать своей женой. Так? Мир сбился со счета, сколько раз мужчины говорили подобное девицам лишь для того, чтобы переспать с ними, — он усмехается. Ухмылка эта — человека знающего, мужчины, в постели которого перебывал не один десяток девиц со всех уголков Вестероса. Люцерис хочет казаться беспристрастной, но против воли закусывает щеки с внутренней стороны, впивается пальцами в собственную плоть и, наконец, склоняет подбородок, позорно скрывая побледневшее лицо за небрежно заплетенными волосами. Пару мгновений они просто молчат, пока на ее плечо не ложится тяжелая ладонь, от прикосновения которой девицу пробирает до костей. Её дрожь и пульсирующее по телу отчаяние Деймон чувствует целиком и полностью, все-таки нарушая неуютную тишину. — Эта тайна, Люк, пока останется жить между нами. Твоей матушке в её положении не стоит знать о таком. Но и ты оставь свои пустые надежды и мечты об ублюдке, который заслуживает только того, чтобы ему выкололи и второй глаз. Прекрати отправлять письма и ждать на них ответа. Иначе я сочту это предательством. Ты же не хочешь стать предавать свою семью, верно? — его голос обманчиво мягок и аккуратен, но Люцерис не ведется — она слышит звенящую валирийскую сталь. — Да, — на грани слышимости отвечает она. По щеке все-таки соскальзывает непрошенная слеза. Люцерис не приходится стирать ту даже рукой — за нее это делает порыв ветра, почти мгновенно высушивший кожу. — Вот и славно, — Деймон все-таки убирает ладонь. Дышать становится немного легче, — а теперь подними голову, Люк, и посмотри на меня, — она повинуется, резко вскидывая подбородок и заглядывая в чуть прищуренные глаза отчима. В глаза дракона, приготовившегося защищать своё логово любой ценой. Принцесса Веларион знает, что он заботится о ней и ее братьях не меньше, чем о своих родных детях; знает, что Деймон Таргариен — не абсолютное зло; знает, что он умеет улыбаться и искренне смеяться, а его руки дарят не только смерть, но и ласку. Но Деймон Таргариен — всё ещё тот, кого не просто так считают самым опасным мужчиной Вестероса. И дело не только в Темной Сестре в его руках и кроваво-красных крыльях Караксеса за спиной, — ты искупишь свою ошибку. Очень скоро. Исполнишь свой долг с честью, как и полагается принцессе Веларион. Так, чтобы в этом не посмела усомниться ни одна живая душа. Понимаешь, о чём я говорю? Долг, который она уже не может исполнить. Не только потому, что Эймонд Таргариен в одну роковую ночь забрал её первую кровь. Но и потому, что Люцерис Веларион уже не принадлежит к собственному дому. За её спиной незримо развивается подбитый черным мехом зелёный плащ с трехголовым змеем. — Понимаю. Люцерис всеми силами пытается унять мерзкую дрожь. Конечно. Конечно, она всё понимает. Только менее пусто внутри от этого не становится. Всего лишь часть выгодной сделки. Красивая восковая печать на договоре, который надежно скрепит с ними их нового союзника. И все же пересохшие губы размыкаются, чтобы выпустить терзающий вопрос прочь: — Кто он? Деймон отводит взгляд, задумчиво вглядываясь в горизонт. Там, на стыке линий воды и воздуха, медленно наползают с востока темные тяжелые тучи — предвестники шторма. — Я не могу назвать тебе конкретного имени, да и в этом нет нужды. Решение не окончательное. Но как только Рейнира разрешится от времени, ты будешь обручена. А щенк расплатится за то, что совершил. Даю тебе слово, Люк. Люцерис кивает, сбивчиво бормочет слова прощания и приседает в коротком поклоне на едва гнущихся ногах. Она лишь смутно помнит, как добирается до своих покоев, как выдирает из волос опостылевший в миг жемчуг и падает в объятия подушек и одеял. И только тогда позволяет себе разрыдаться, глуша всхлипы в собственную постель и вгрызаясь в мягкие ткани, лишь бы не издать случайного звука, способного вновь выдать её с головой. Всё могло быть и хуже, но отчего-то Люцерис хочется никогда больше не вставать с кровати и не вспоминать о том, что на дне шкатулки покоится тот самый перстень, закрепивший невыполненное обещание. Ни на одно из пяти писем не пришло ответа. И никогда не придет.               Беда никогда не объявляет о своем визите заранее. За неё это говорит предчувствие, царапающее грудную клетку изнутри и ощущаемое лишь как неясная тревога. Люцерис настолько свыкается с этим ощущением, что совершенно упускает мгновение, когда оно становится навязчиво невыносимым. Узел раскручивается в одно мгновение, когда в двери её покоев стучится бледная служанка, запинающимся голосом сообщившая, что Рейнира требует дочь немедленно явиться в её покои. Принцесса вскакивает ежесекундно, успев только бросить растерянный взгляд на удивленного Эйгона, вместе с которым они читали очередной валирийский трактат. Она не строит для себя иллюзий. Сердце и разум единогласно кричат, что что-то идет не так. Это стало Люцерис ясно ещё тогда, когда в окнах покоев мелькнула красная точка, приносящая с собой всадника. Не Деймона, — принцессу Рейнис Таргариен, приземлившуюся прямо возле стен крепости. Люцерис бежит по запутанным коридорам, задыхаясь не столько от бега, сколько от того самого дурного предчувствия, сдавившего горло. Путаясь в платье, она едва не налетает на Джоффри, спешащего в том же направлении, что и старшая сестра. Им не нужно обмениваться словами — одинаково расширившиеся глаза говорят лучше всяких слов. — Ты напугана? — Да. А ты? — Да. Нечеловеческие крики боли, больше походящие на рев раненого дракона, чем на человеческий голос, они слышат ещё издалека. Ещё до того, как оба останавливаются перед дверьми покоев матери и Деймона. Там их уже дожидается Джекейрис. Его челюсть плотно стиснута. На напряженной шее подрагивают вены. Он ограничивается лишь кивком в их сторону. Люцерис пытается заглянуть ему в лицо, чтобы прочитать там ответы на рой вертящихся в её голове вопросов, но не успевает разглядеть все ответы. Вместо этого их пускают внутрь. Крики принадлежат Рейнире. Их царственной и величественной матери, нелепо согнувшейся сейчас возле одной из колон. Из одежды на ней — лишь тонкая нижняя рубашка, прилипшая к телу из-за пропитавшего её пота. Распущенные тонкими серебряными ручейками по плечам волосы взмокли, растрепались и плотно пристали к искаженному болезненной судорогой лицу. Люцерис зажимает себе рот рукой, чтобы не закричать. Но из горла, вопреки её страхам, не вырывается ни одного звука. Она теряет дар речи. В похожем состоянии пребывает и Джоффри, лишь нелепо распахнувший в неизвестной беззвучной реплике рот. Джекейрис приходит в себя первым из них и хочет было броситься к матери, н Рейнира, превозмогая себя, останавливает его одним движением руки. Велит не подходить ближе, и у Люцерис едва не останавливается сердце, когда матушка стискивает до хруста зубы, чтобы вновь не закричать. До ожидаемого мейстерами срока две луны. Почему же всё происходит именно сейчас? — Ваш дед мёртв, — хрипит Рейнира, хватаясь за живот, — король мёртв. Зелёные узурпировали трон. Эйгона короновали. По её вискам катится пот. Тонкие пальцы с силой впиваются камень и на мгновение Люцерис кажется, что матушка вот-вот запустит ногти в скалистую породу. В голове стоит оглушающая пустота. В ней слышно лишь то, как быстро отбивает свои звучные удары сердце. Рейнира со всей силы ударяет ладонью по стене, и только это приводит в чувства её старших детей. Джекейрис выпрямляется во весь свой внушительный рост. Губы брата плотно сжаты и обескровлены. Кровь отхлынула и от всего его лица, милостиво оставив пульсировать лишь вену на лбу. — Вы должны знать! — крик матери режет уши, которые Люцерис хочется закрыть. Отгородиться от происходящего на её глазах кошмара и мук. Она не хочет да и не может осознать смысл слов, отзвучавших громом на их головами. Король мёртв. Зелёные узурпировали трон. Всё происходит слишком быстро. Кошмар наяву. — Где Деймон? Холодный голос Джекейриса отрезвляет. Для Люцерис, неосознанно вцепившейся в руку оцепеневшего Джоффри, которого за плечо приобнимает печальный мейстер Герардис, он становится глотком свежего воздуха. Она вспоминает, как дышать, но первый же глоток воздуха едва не вспарывает грудную клетку остриём ножа. Он спёрт и пропитан болью. Рейнира ничего не отвечает на вопрос сына. Только неопределенно машет рукой куда-то за пределы своих покоев. Её мутные взгляд лишен осознанности, но разум ещё не до конца покинул Рейниру. — Ступайте, мои мальчики, — едва слышно велит она, — найдите его, — повторяет хрипло, громко. Джекейрис срывается с места первым. Вздрогнув, Джоффри следует за ним, беспрестанно оглядываясь на мать. Люцерис остается стоять, не в силах шелохнуться. Новый вопль, который испускает Рейнира, от боли почти разодравшая себе руки о каменные барельефы и выступы колонн, кажется, сотрясает весь Драконий Камень. И он приводит Люцерис в себя. Кажется, служанки молят свою госпожу позволить помочь им, но Рейнира отказывается. Кричит оставить её и держаться подальше. Мейстер Герардис делает шаг к Люцерис, когда та бросается вперёд, вмиг оказываясь возле матери. Только теперь она понимает, что по щекам её текут слёзы. — Дочь моя, — пелена в наполненных страданием глазах Рейниры сменяется узнаванием. Но это не длится долго. Ребенок выходит из неё с кровью и мучениями. Наследная принцесса больше не может стоять, и Люцерис подхватывает мать, позволяя той всей весом опереться на себя. Уже вместе они опускаются возле стены. Где-то вдалеке раздается драконий рёв, тут же слившийся с проклятиями и стонами боли Рейниры. Люцерис сжимает плечи матери, садится рядом, бездумно гладя ту по голым мокрым плечам и шепча что-то на валирийском. Сколько это длится, она не может точно сказать. В одно мгновение тело Рейниры выгибается особенно сильно. Она хватается за руку Люцерис с такой силой, что, кажется, сейчас захрустят кости. Но вместо этого пол, устеленный коврами, орошается новым потом крови. Её так много, что к горлу принцессы Веларион подкатывает комок тошноты, который она едва удерживает за стиснутыми зубами. — Висенья, — сорванным голосом безумно шепчет Рейнира, наклоняясь вперед и поднимая с влажного от крови пола то, в чем угадывается новорожденный неоформившийся младенец. Люцерис хочет зажмуриться и не смотреть, но не может себя заставить. Взгляд возвращается к покрытому кровавой слизью тельцу, на котором угадываются мелкие жесткие чешуйки. Уродливые отростки, показавшиеся сначала ручками, оказываются деформированными и изогнутыми крыльями. Крохотное чудовище всё ещё связано с матерью пуповиной, когда Рейнира поднимает его на руки, прижимая к себе и заворачивая в истерзанную рубашку. Оно не дышит. Сквозь шум в ушах Люцерис слышит причитания служанок. Оцепенение не хочет выпускать ее из своих объятий. Но обескровленные губы всё равно шепчут: — Mhysa… Рейнира не оборачивается, только хрипит: — Помоги мне подняться. Её первая, живая дочь придерживает наследную принцессу (законную королеву) за плечи, пока они вдвоем медленно поднимаются с окровавленных ковров и каменных плит. Они бредут медленно, и Люцерис старается смотреть только вперёд, чтобы вид мертвого младенца-урода — её собственной единокровной сестры — не сжал измученное горло новым спазмом. Она поднимает глаза и сталкивается с искаженным страданием и ужасом лицом Элинды Масси, зажимающей себе рот рукой. Маленький искореженный трупик опускается на подготовленные для пеленания простыни, которые предназначались для первого одеяния, но стали погребальным саваном. Рейнира укутывает мертворожденного ребенка сама, вознося глухую молитву на валирийском. Люцерис вынуждена выпустить её руку из своей — только в это мгновение она ощущает, что щёки мокрые от слёз. Вновь выбившиеся из причёски кудрявые волосы противно прилипают к ним. Мейстер Герардис, наконец, осторожно подступает к сгорбившейся над запеленутым трупиком Рейнире. Силы будто покинули её окончательно — она не гонит и не отсылает того прочь. Только устало поднимает голову на замершую без движения Люцерис. В мутных глазах вспыхивает отдаленное узнавание. — Ступай, дочь моя. Ступай оплакивать сестру, которую убили Зелёные, — хрипло просит-приказывает Рейнира. Люцерис, до которой слова матери доносятся словно сквозь толщу воды, не реагирует. Сморщившееся от слез и криков лицо наследной принцессы немного смягчается, — ступай, — повторяет она. Юная принцесса дергается, отмирает. Едва склоняется в поклоне и почти что опрометью бросается прочь из кровавых покоев. Грудь жжет. Висенья. Маленькая крохотная Висенья, которую они все так долго ждали, изуродована яростью и болью Рейниры, убита теми, кто сел на трон вопреки велению почившего Визериса. За очередным поворотом негнущиеся ноги все-таки подводят Люцерис. Она припадает к стене, сгибаясь пополам и все-таки опорожняя содержимое желудка. Её рвет мучительно долго, пока и без того покрасневшие от слёз глаза не начинает щипать. Легче от этого не становится. Теперь жжет еще и горло и нос. Люцерис сипло выдыхает — наружу выходит жалкий полустон. Это всё должно оказаться просто кошмаром. Очередным ночным кошмаром, который рассеется, стоит ей только проснуться. Вот только Люцерис не просыпается. Она продолжает жить этот бесконечно долгий день. Юная принцесса нечасто молится. Но сегодня она без промедления опускается на колени перед заставленным свечами алтарем, вознося молитву. Боги, конечно, глухи к её словам, но Люцерис раз за разом продолжает повторять их, кусая губы и глотая очередные слёзы. Столько она не плакала, кажется, за всю свою жизнь. Солёная вода в её теле отказывается кончаться, пока не превращается в режущую сухость. Сосредоточенная на том, чтобы унять прерывистые всхлипывания без слёз, Люцерис пропускает, как к ней со спины приближаются тихие шаги. — Похороны состоятся завтра. На рассвете. Плечи вздрагивают, поднимаясь, но тут же бессильно опадают вниз. Сжатые воедино руки рассоединяются, являя оставшиеся на костяшках розоватые лунки от воткнутых ногтей. Голос Джекейриса кажется спокойным, но Люцерис слишком хорошо знает своего старшего брата, чтобы не разгадать в нем тревожные нотки нервозности. Разомкнуть собственные слипшиеся и искусанные в кровь губы оказывается сложно. Но она справляется. Хватает только на короткое: — Хорошо. — Поднимайся, Люк. Тебе нужно сменить платье, — возле её лица возникает протянутая широкая ладонь, на которую юная принцесса медленно переводит взгляд. Тёплая и надёжная. Она хватается за неё так прытко и отчаянно, как сама от себя не ожидает, позволяет Джекейрису буквально поднять её вверх и поставить на ноги, которые тут же норовят подогнуться. Перед глазами — промоченная насквозь потом и кровью ночная рубашка матушки и мёртвая малышка Висенья с кожистыми крыльями и изуродованным, едва сформировавшемся тельцем. Она не сдерживается. Припадает лицом к плотному дублету брата, закрывает глаза, пытаясь отгородиться от кошмара, творящегося у нее в голове. Тяжелая и широкая ладонь Джекейриса ложится Люцерис на волосы, гладит, пока они стоят в полу-объятиях. Когда-то давно еще совсем маленькая Люк тоже так делала. Еще до гибели сира Харвина Стронга, до смерти сира Лейнора в языках пламени. Тогда она не знала горя большего, чем сломанная деревянная игрушка или запрет съесть пирожное раньше обеда. Люцерис не помнит, что говорит ей Джекейрис и как они добираются до ее покоев, где старший брат передает ее с рук на руки служанкам. Слезы все еще застилают глаза, когда те отмывают с ее рук засохшую и влипшую под ногти кровь, помогают сменить платье, облачают в ночную рубашку и укладывают в кровать. Люцерис безропотно подчиняется им, не находя в себе сил на то, чтобы возразить столь раннему отходу ко сну, сопровождающимся мягкими словами одной из служанок: — Вам стоит отдохнуть, моя принцесса. Погружаясь головой в мягкость подушки, Люцерис думается, что она не сомкнет глаз до самого рассвета. Однако усталость оказывается сильнее. В плотную дрему она проваливается, как только прикрывает все еще намоченные соленой влагой ресницы, не успевая даже осознать, что произошло. Но обрывистый сон, больше похожий на горячечный бред, не приносит ожидаемого облегчения. Ночная рубашка же сменяется величественным черно-бордовым одеянием, извлеченным из нед шкафов и сшитом настолько много лет назад, что девица чувствует, как-то каменными тисками сковывает ей грудь. Символ дома Таргариенов и знак скорби. Люцерис только и остается, что разглядывать чешуйчатые переплетения на подоле и горбить спину, пока ее вставшие дыбом волосы служанки пытаются уложить в подобие косы. Выходит из рук вон плохо. Жемчужные нити ей никто не предлагает. Не время и не место. Люцерис смаргивает молочную пелену с глаз. В голове нет ни единой мысли. От завтрака, робко предложенного юной служанкой, она отказывается. Не появляются мысли и тогда, когда в робких, но теплых лучах рассветного солнца принцесса Веларион замирает недвижимой статуей у подножия высокой каменистой горки. Там — коленопреклоненные очертания фигур Деймона и Рейниры, склонившихся над догорающим тельцем нерожденной дочери. Джоффри, стоящий рядом с Люцерис и до боли вцепившийся зубами в нижнюю губу, внезапно хватает сестру за кисть, стискивает ту так сильно, что, не пребывай Люцерис в столь замутненном сознании, точно бы вскрикнула от боли. Мрачный Джекейрис по правую сторону от сестры вздергивает подбородок чуть сильнее и сжимает руки в замок. Они не обмолвились ни словом, выбрав молчаливое смакование боли и напряженности, повисшей в воздухе. В небо медленно уходит сизая струйка дыма, которая спустя несколько лун могла бы стать им сестрой. Ясность сознания возвращается в одно мгновение, накрывает столь яркой волной, что Люцерис приходится зажмуриться. Кажется, она даже пошатывается, потому что на плече тут же возникает тяжелая ладонь Джекейриса, попытавшегося то ли удержать сестру от падения, то ли задвинуть ее к себе за спину. Джоффри рядом тоже напрягается, и лишь спустя два бесконечно долгих удара сердца в мучительно ноющую грудную клетку до Люцерис доходит, что вызвало у них такую реакцию. Рассветное солнце, властно показавшееся вдалеке, больно режет по глазам, но принцесса упорно смаргивает резь и оборачивается всем корпусом на шум, игнорируя предостерегающий шепот старшего Велариона, но не разбирая слов. Не вышедшая внушительным ростом, Люцерис не может рассмотреть, отчего так всполошилась стража. Лишь тогда, когда перед глазами мелькает белый плащ, она понимает, что происходит. Рыцари встречают собрата обнаженными мечами, а Деймон шествует ему навстречу, положив обе руки на Темную Сестру и чуть склонив голову к плечу. В его усталых глазах — нечто похожее на удивление, тщательно запрятанное за настороженностью. Вслед за ним от погребального костра отходит и Рейнира, чье лицо все еще хранит отпечаток горя. От такого вида матери сердце Люцерис колет, но она сосредотачивает все свое внимание на том, кто выходит вперед, совершенно не устрашенный недружелюбием оказанного ему приема. Вместо этого сир Эррик Каргилл послушно склоняет голову, медленно опускаясь на одно колено и извлекая из простой холщовой сумки поблескивающий в солнечных лучах обруч. Люцерис, не сдержавшая пораженного выдоха, узнает предмет в руках рыцаря мгновенно — корона Визериса, знакомый и столь прекрасный платинового-золотой обруч. — Неужели, — тихо шепчут губы. — Я присягаю в верности своей королеве, — звучно говорит сир Эррик, протягивая корону на вытянутых руках вперед. К нему медленно подходит Деймон, пару мгновений смотрит в лицо рыцарю и принимает из его рук дар. Сир Эррик продолжает зачитывать свою клятву, но Люцерис уже слабо понимает слова из нее, хоть и знает те наизусть. Все ее внимание поглощено лицом отчима, его сдвинутыми бровями и нечитаемым взглядом, направленным на корону. Жадно следит она за тем, как Порочный принц отворачивается от рыцаря, аккуратно подходит к замершей и растерянной матушке. Выражения их лиц становится не разобрать. Люцерис, непроизвольно сжавшей рукой ладонь Джекейриса, все еще не отпустившую ее плечо, кажется, что промедление тянется вечность. Пока тяжелый венец не опускается на растрепанные, бьющиеся по плечам от порывов ветра платиновые волосы Рейниры Таргариен. А Деймон Таргариен склоняет перед ней колено. — Моя королева. Джекейрис убирает руку с плеча сестры, вслед за отчимом преклоняя голову перед матушкой, перед единственной законной королевой Семи королевств. Люцерис сгибает негнущиеся колени в глубоком поклоне, встает на одно колено Джоффри, заведя за спину непокорный плащ, на котором раззевают свои пасти три дракона. Склоняются и все присутствующие, застыв в немом почтении. Люцерис не отрывает глаз от мелкого щебня среди жалкой зеленой поросли до тех пор, пока едва заметно дрогнувший голос матери не велит всем подняться. И только тогда на плечи принцессы Веларион разом обрушивается осознание того, что происходит и чем грозит, и вес его соизмерим лишь с каменными глыбами, которыми то тут, то там, усеян весь Драконий Камень.