К тебе, через 10 000 лет

      Есть такое странное, причудливое чувство во сне — когда кажется, будто стоишь над бездной. Смотришь потерянными глазами, разглядывая в ее нутре малейшие огрехи и неровности, каждую деталь, неприметную вначале, но тем более уродливую, чем больше в нее всматриваешься.       Обычно, когда долго смотришь в бездну, бездна начинает смотреть в тебя. Но иногда бывает иначе — бездна обретает речь:       «Десять тысяч раз. Десять тысяч попыток прошло с тех пор, как ты обратился ко мне. Скажи, помнишь ли, ради чего обрек себя на эту участь?»       Ты качаешь головой. Бездна вздыхает, ворочается в кружевах накладывающихся друг на друга временных отрезков.       «Скажи, помнишь ли, кто ты?»       Вновь отрицательный ответ. От бессилия хочется опустить руки, однако что-то настойчиво стучится в голове, надломленно кричит, требуя вспомнить, ради кого он здесь. Только усталость, ловко укутывая своими цепями, не дает сделать ни вдоха.       Бездна («Время», — нашептывает память) задает новый вопрос:       «Помнишь ли свое имя?»       Молчание. Кажется, что вот оно — пора вступить в бездну, упасть в самую ее суть. Стремление больше автоматическое, чем сознательное. Как будто ты так делал тысячи и тысячи раз.       «Хочешь попробовать спасти его еще раз?»       Голос усмехается.       «Что ж, попробуй. Посмотрим, что ты в этот раз сотворишь. Прояви весь свой ум…»       Шаг делается легко. Так, словно уже не единожды. Далеко не единожды. В падении проносятся знакомые события, виденные не один раз люди и постоянно одно и то же лицо, одни и те же глаза, одни и те же светлые волосы с каштановыми кончиками.       «Прими и искупи ваши с ним грехи, аль-Хайтам».

***

      Холодная влажная плитка. Барабанная дробь дождя. Запах прибитой ливнем пыли.       Он не помнил, сколько лежал так совершенно потерянным и брошенным. Возможно, час. Возможно, два. Не имеет значения. Ему стоило больших трудов осознать себя, вникнуть в эти три факта — плитка, дождь, запах. Остальное пришло позже. Будто бы сначала нужно было время, чтобы «душа» «вселилась» «в тело».       Довольно быстро, едва он вернул себе способность думать более складно, чем перегруженные третьим суждением силлогизмы, в нем пробудилось чувство восприятия внешних раздражителей: щёку прожгло долгожданное чувство боли от резкого соприкосновения с плиткой.       Не имея ни малейшего понятия, как он очутился лежа посреди городской улицы и что было с ним до того, он попытался прийти в себя. Холодный ум одержал верх над давящим чувством пустоты в голове — он принялся рассуждать.       «Кто я?» — спрашивал он у самого себя, у закромов памяти.       Память молчала. Нет, не так: ее не было.       Он не сдавался.       «Как меня зовут?»       Ответ пришел почти мгновенно. «Аль-Хайтам», плававшее где-то на задворках сознания, словно бы намеренно подброшенное кем-то, помогло почувствовать себя более целостно.       С именем ориентироваться в туманном пространстве собственного разума проще. Есть опора — «аль-Хайтам», — за которую можно было держаться, которая хоть как-то закрепляла и не умаляла восприятие себя как личности, а это уже было видимым прогрессом в попытках сдвинуть мертвенно тяжелую глыбу полной фрустрации.       Ему стало легче.       Аль-Хайтаму стало легче.       «Как я здесь оказался?»       Непробиваемая стена. А перед ней — пустота. Какая-то странная, оторванная. Кто-то с хирургической точностью вырвал кусок из него, скальпелем проделал надрез, второй, третий. Сделал аккуратно, с завидной скрупулёзностью — медленно и неторопливо, на протяжении долгого времени упорно удаляя до потери рассудка.       До частичной. Сейчас же он был вполне способен рассуждать здраво.       «Где я?» — планировалось следующим вопросом. Однако другой, более необузданный, как будто созданный первозданной стихией, вырвался и занял все мысли аль-Хайтама.       «Ради чего я здесь?»       — О Архонты… — чей-то мужской голос тронул его слух.       Аль-Хайтам всем телом вздрогнул — странно было ощутить движение собственного тела — и попытался посмотреть, откуда доносился испуганный ох. Где-то слева от него, по-видимому, стоял человек.       Громкие шлепки по лужам последовали незамедлительно. Аль-Хайтам невольно снова попытался дернуться, но он будто разучился ходить, разучился управлять своим же телом. По ресницам стекли дождевые капли, и аль-Хайтам почему-то почувствовал себя беспомощным. Наверняка он так и выглядел в глазах человека, который спешил ему на помощь.       — Что с вами? Вы в порядке? Как вы здесь оказались?       Еще не успев добежать, человек уже завалил его вопросами. Аль-Хайтам хотел бы сказать, что он и сам был не прочь узнать ответы, но, открыв рот, понял, что не может выдавить ни слова. В горло словно залили черную вязкую смолу, выждали, когда она затвердеет, и надменно дали возможность издавать лишь невнятные звуки вместо членораздельной речи.       Услышав странный хрипящий звук, человек ускорил шаг и вскоре оказался рядом с аль-Хайтамом. Перед глазами возникло бело-красное размытое пятно. Хайтам заставил себя сфокусировать зрение на нем, силясь разглядеть лицо человека.       Не переставая осыпать аль-Хайтама встревоженными восклицаниями, неизвестный осторожно тронул его правое плечо.       — Как вы? Святая Селестия, на вас страшно смотреть! Ой, я не в том смысле. В смысле… вас срочно нужно отвести к врачу!       Губ аль-Хайтама коснулась усмешка. Совершенно не к месту, совершенно неосознанно. К чему он вдруг?       Аль-Хайтам слегка вздрогнул, когда вторая рука неизвестного коснулась его левого плеча. Иррационально, но он почувствовал, что ей можно доверять.       Зрение наконец смогло прийти в норму: сперва будто из тумана, затем всё четче и четче перед ним проступила белая, украшенная позолоченными украшениями рубашка с треугольным разрезом на груди. Аль-Хайтам медленно поднял глаза выше и встретился взглядом со своим спасителем.       Странное дело. Он увидел себя в отражении глаз парня. Ромбовидный зрачок как будто преломлял в себе взгляд аль-Хайтама, и он, взгляд, скача в гранях призмы зрачка, бешено метался из стороны в сторону, пока рикошетом не отлетал обратно к аль-Хайтаму. Будто глаза парня автоматически отклоняли все попытки посторонних посмотреть на него. И так было со всем в этом человеке: чуть только аль-Хайтам обращал внимание на отдельные черты лица спасителя — на аккуратные губы, на прямой нос, на тронутые рукой солнца загоревшие щеки, — как тут же путался, сбивался с пути, как бы уходя в кювет, а затем резко отбрасывался обратно в первоначальное положение.       Создавалось впечатление, будто Хайтам попал в сложно спроектированную конструкцию, зеркальный лабиринт, в котором общее число линий терялось в полировке бесконечных, асимметрично расположенных зеркал, не подпускавших к истинной проектировке. Туда, к тому, что находилось за зеркалами и нагроможденными геометрическими фигурами.       Поняв, что зрительный контакт затянулся, незнакомец отвел глаза. Он прочистил горло и неуверенно спросил:       — Вы сможете идти?       Аль-Хайтам попробовал согласно качнуть головой. Получилось.       — Давайте я проведу вас домой, мы как раз рядом.       Вяло, кое-как аль-Хайтам кивнул головой, но в этом уже не было нужды. Не ожидая разрешения, парень помог подняться и перебросил его руку через свое плечо.       Первый шаг был неуверенный, больше пробный. Однако дальше Хайтам побрел, опираясь на парня куда решительней, с каждым шагом чувствуя, как постепенно вновь обретает силы.       Аль-Хайтам посмотрел вперед, прямо туда, куда его вел спаситель, — на дом, который будто бы только и ждал его возвращения.