К тебе, через 10 000 лет

      «Есть такое странное, причудливое чувство во сне — когда кажется, будто душа проплывает в нигде неслышно. Притом "нигде" может являться чем угодно.       Длинные, протянутые в бесконечность стен из черного мрамора книжные полки. Нерушимы их суровые лики, стройны они в своей строгой симметрии, и вместе с тем при попытке сосредоточить на них усталый взгляд идеальные их пропорции расплываются, размываясь в пространстве, как в искривленной линзе.       Это сон.       Осознание не выстреливает, не возникает внезапно, словно точно попавшая в цель стрела, — оно как бы выходит из дымки, застлавшей разум, на секунду приоткрывает завесу тайны между различием реального и нереального.       Шаги тонут: тишина поглощает всякий звук. Любое движение, любой шорох ощущаются как шевеление призрака. Светло, теплые оттенки переполняют библиотеку. Может, это из-за них все чувства притупляются?       Выходит странная, непотребная каша: без звуков, без запахов, без температуры, осязания и чувств. Только зрение, только неописуемое то самое мистическое шестое чувство.       Кажется, сейчас вечер. Или ночь — кто уж знает, и Архонты сказать не могут. Между полок горят редкие огоньки ламп — они стоят на широких, предназначенных для занятий столах. Обстановка точь-в-точь как в Доме даэны, и в то же самое время совершенно иная. Абсолютная. Пустая. Наполненная. Перенасыщенная.       Что происходит?       Глаза — или зрение, откуда тут взяться глазам, когда тело будто растворено среди беззвучного шепота страниц? — мажут по столикам, по темноте вокруг, по равнодушным книгам. Настолько знакомо, настолько неуловимо.       Везде пусто. Куда ни пойдешь, тут и там встречается одна и та же картина. Тьма, бесконечность, теплый свет и ряды книг — вечные попутчики. И кажется, что вот, так оно будет вечно, без изменений, навечно обреченное на однообразное тревожное скитание.       Пока не находится человек. Почти человек.       Темная субстанция за столом — сидит, колышется, подрагивая переполняющими ее неровными штрихами. Скорлупа человеческая, очертания тоже, но ничего человеческого внутри нет. Во всех смыслах, от буквального до метафорического. Было там и сердце, и чувства, но со временем, по прошествии просто неприлично долгого времени, не осталось там ничего, одна лишь оболочка, которую, казалось, вот-вот прорвет черная жижа изнутри.       Субстанция не отображала света, не имела теней. Почему-то был отголосок чувства, что она не имеет так же ни запаха и ни вкуса — она просто была, просто заполняла то, что должно находиться на самом деле на ее месте.       Душу, наверное.       Из всего, что состояло человеческого в фигуре, была только книга в подобиях рук — похоже, с одной из полок. Так непривычно казалось видеть часть окружения в лапах этого создания: настолько, что стало горько, глаз кольнуло. Через сон бывает иногда такое, что чувствуется нечто из реальности.       Горько, еще раз горько. Очертания подрагивают, а круг, бывший головой, неестественно поворачивает шею, как бы пародируя поворот головы нормального человека.       Оно, должно быть, что-то говорит. И от этого становится всё горче и горче. Невыносимо. Оно знакомо, оно говорит понятные вещи, но его слова ударяются о стену, не дающей воспоминаниям протиснуться наружу. И где-то на подкорке сознания стоит мысль, единственная здравая в комке нелогичного сна, — это начало. Начало всего, что привело к сегодняшнему дню.       А какой сегодня день?..       Незнакомец в библиотеке Доме даэны, но всё изуродовано, всё невообразимо перекошено и переделано так, чтобы показать, насколько давно и ошибочно это было. Нет здесь больше ничего человеческого.       Горечь затапливает. Горечь с солоноватым привкусом. И медленно, в то время как штришок за штришком исчезают очертания человека и книжных полок, шевелятся остатки губ, пытаются что-то выдавить. Они вбивают последний гвоздь в крышку гроба, неслышные слова подобны яду в чашке чая — сладкому, моментальному, летальному. Слова сочатся, они рассыпают пространство до тех пор, пока единственными не остаются только отголоски эха, совершенно глухого, и заголовок на обложке книги:

"Reductio ad absurdum"»

      Аль-Хайтам поднимает брови и скептически еще раз перечитывает последние предложения. Принесенная рукопись не отличалась особым порядком изложения мыслей, зато явно претендовала на некий художественный смысл. Правда, аль-Хайтам искренне не понимал, где он и как его найти.       Да и не понимал, что от него хотят.       — Так… зачем ты мне это дал? — напрямую спросил Хайтам.       Кавех сидел за столиком перед ним. Утро, кофейня. Наконец-то предоставился шанс попить хорошего кофе, так еще и по скидке. Последнее стало решающим фактором для похода в кафе.       Исписанная почерком Кавеха рукопись лежит между ними, «олицетворяя непреодолимую преграду» — как бы выразился Кавех, если бы ему сейчас предложили описать ситуацию.       — Чтобы ты прочитал, — совершенно не понимая, что Хайтам ничего не понимает, развел руками Кавех. — Ты прочитал. Что скажешь?       — Мне выразить свое мнение? Ладно, — Хайтам уселся поудобнее, схватил первый лист бумаги и принялся монотонным голосом, как преподаватель на лекции, говорить: — Для начала потренируйся в плавных переходах от идеи к идеи. Определи, от чьего лица будешь вести повествование — оно должно быть конкретным, желательно, чтобы не скакало от одного к другому. И конечно, не забудь не повторя…       — Да постой же ты! Постой! — Кавех вырвал из его пальцев первый лист и подсунул последний. — Зачем мне это? Я, по-твоему, на писателя похож? Ты лучше скажи, как переводится последняя фраза.       Пришлось несколько раз сильно и крепко-накрепко проморгаться: так, чтобы удостовериться, что Хайтам точно не ослышался. Затем — переварить слова в голове, пропустить через жернова воображаемой мельницы, размолоть, высушить и… все равно ничего не понять.       Аль-Хайтам сделал вдох, покачал головой и выдохнул.       — Тогда скажи на милость, зачем ты мне дал целый текст непонятно чего?       Театрально надувшись, Кавех буркнул:       — В смысле непонятно чего? Я просто записал сон, пока не забыл. Ну, меня немного занесло, и как-то в итоге что-то вот так вышло сяк и этак такими этими вышло вот.       Последние слова превратились в какую-то несуразную кашу: это Кавех бурчал себе что-то под нос. Звучало больше как оправдание самого себя, нежели чем простое признание, что ему на месте не сиделось, как хотелось как-нибудь покреативить.       Помолчав, аль-Хайтам кисло обратил взгляд на шедший от кофе дымок — остывал.       — Ясно, — суховато ответил он. — Но ты же понимаешь, что мог просто попросить меня перевести отдельную фразу?       — Угу.       Конечно же, понимал.       Дымок продолжал завитками закручиваться прямо над головой Кавеха.       — Есть ведь что-то еще, что ты хотел донести этим текстом, верно?       Дымок дрогнул, кувыркнулся и перестал идти. Показалось, что и Кавех, был бы он кофе, сделал бы так же.       — Угу…       Смысла расспрашивать дальше, что же именно подразумевалось под этим перформансом не было. Не особо-то хотелось знать, да и Кавех, похоже, не был настроен на дальнейший разговор.       Аль-Хайтам только глянул на занимавшийся за зеленоватыми витражными стеклами рассвет. Хотелось бы еще чуть-чуть подольше посидеть здесь — в сонном жужжании людей и успокаивающем перестуке чашек, уносимых официантом. Но дела не ждали.       Шуршание тонких, исписанных чернилами вдоль и поперек бумаг побудило Кавеха поднять голову: аль-Хайтам вставал из-за стола, собирая разбросанный текст Кавеха воедино. Напоследок он положил сверху лист с горевшей по центру фразой.       — «Доведение до абсурда». Перевод. Это апагогия. Твой загадочный человек из сна читал о намеренном утрировании нелепых фактов — методе, позволяющем тем самым опровергнуть их.       Так и началась их совместная жизнь.       Будние тянулись торопливой чередой небольших событий. Не было ни дня, когда что-либо в их жизни не происходило. Оттого, от перенасыщенности всякого рода ситуаций и обновок, все три недели прошли однообразно, ровно — аль-Хайтам привык к отсутствию спокойствия. То обустрой себе комнату в зале, причем так, чтобы обязательно «не нарушать эстетического вкуса, сохранять равновесие между спальней и залом» (цитата дословно взята со слов Кавеха, которую он повторил восемь раз, исправляя «не так» переставленную Хайтамом мебель). То организуй бытовую жизнь: кто когда убирается, кто в какое время занимает ванну, кто в какой день готовит еду, а в какой идет на рынок. И обязательно — что можно и нельзя тащить в дом.       — Нет, нет и еще раз нет! — воскликнул Кавех, когда аль-Хайтам купил на барахолке несколько книг.       — Что «нет»? — невозмутимо спросил Хайтам, водружая приобретенную стопку на стол. — Мне нельзя иметь личные вещи?       — Во-первых, — громко начал Кавех, отбирая книги и раскидывая их по подоконникам, — ты нарушаешь…       — …«эстетический вкус, надо сохранять равновесие», — закончил за него Хайтам. Удивленный Кавех так и застыл на месте. Заметив, что непонимание в его глазах не проходит, аль-Хайтам пояснил: — Ты повторяешь эти слова на протяжении нескольких дней, тяжело не запомнить.       Удивление потихоньку растаяло. Вместо него постепенно загорелась иная эмоция, более яркая и оттого не менее смешная.       Возмущение.       — Да ты же просто издеваешься! — взорвался Кавех. — Не спорю, когда я… мы обустраивали зал, у меня несколько раз вырвалась эта фраза, но я не говорю ее каждый день! И потом, раз уж ты запомнил, значит, ты намеренно…       — Так что там во-вторых? — успешно пропустив поток возмущения Кавеха мимо ушей, свернул с темы аль-Хайтам. — Ты так и не сказал.       Нет, Хайтам не издевался. Ну, чуть-чуть, может. Что тут поделать — уж слишком нравилось слегка подтрунивать над таким человеком, как Кавех. Даже больше, грех бы не воспользоваться возможностью, когда всё прямо так и располагало к такому… легкому подчеркиванию Хайтамом отношения к Кавеху. А было оно примерно такое:       — Ты издеваешься и даже не краснеешь, — пародируя Хайтама, Кавех деловито сложил руки на груди.       Хайтам качнул плечами.       — Не знаю, где ты здесь увидел издевку. Нет ничего плохого в выражении благожелательного отношения к тому, кто чуть ли не за уши притащил меня в свой дом и заставил слушать курс лекций о чувстве вкуса, о чем я, кстати говоря, не просил.       Вот и всё отношение. До безумия простое и абсурдное. Кавеха подобное откровение перво-наперво опять удивило, — Хайтам взял на заметку и над этим пошутить — но уже через пару секунд расплылся в улыбке.       — Не слишком ли быстро для нескольких недель считать меня другом? — хихикнул он.       — Заметь, я такого не говорил, — напомнил он и шустро, пока Кавех еще чего не сказанул, вернулся к прежней теме: — Ты все еще не сказал, что было во-вторых.       Тут же улыбка стерлась, как будто и не бывало; Кавех вытянулся и, на удивление, спокойным голосом сказал:       — А во-вторых, ты покупаешь книги и живешь на мои деньги.       Тогда же и начались поиски работы. Действительно, Хайтам не раз удостоверился в необходимости собственного заработка, к тому же ему было не по себе жить на чужие средства. Сильно влиял и риск скорой потери дома: к Кавеху, бывало, заходила разодетая маленькая негоциантка. Дори, как она представилась, увидев нового жильца в доме, только рассмеялась.       — Кавех, ты не меняешься! — громко захохотала она.       Кавех и Хайтам в тот день сидели рядом, закинув ногу на ногу, в одинаковых позах с таким же одинаковым осуждением в глазах. Дори не унималась, найдя эту картину настолько смешной, что ее прямо-таки распирало от смеха.       — О Архонты, что с вами не так! — через смех воскликнула Дори, скатываясь с дивана и хватаясь за живот.       Две пары глаз молча сопровождали ее сползание на пол. Никто из них не сказал ни слова — благо заранее приняли договоренности не вставлять и аргумента против. Только Кавех поднял ее сползшую набекрень шапку.       Дори успокоилась спустя двадцать минут, и всё это время Кавех и аль-Хайтам неподвижно сидели, словно нерушимые статуи.       — Ладно, ладно… хорошо, — выдохнула она, поднимая очки, чтобы вытереть слезинки с глаз. — Так и быть, уговорил. Проку нет вас прогонять. Но аль-Хайтам теперь также становится моим дорогим клиентом. Так что жду возмещение долгов в удвоенном размере!       В следующие разы Дори приходила просто на чай, посмеяться и всучить аль-Хайтаму несколько вещей для личного пользования по действительно выгодным ценам. Так, например, она с помощью Кавеха и хорошего портного сняла мерки с Хайтама, выхлопотав ему на заказ куда более подходящую одежду: в черно-зеленой гамме, с нагрудником, плащом и с таким изыском, что он казался мондштадтским аристократом в сумерской версии. Свою невиданную щедрость она называла «благодарностью за искусное чувство юмора над ее самым любимым клиентом из всех любимых», при этом она выразительно смотрела на Кавеха. Аль-Хайтам отметил ее способ поощрения весьма забавным.       Не очень забавным ему показался поиск работы. Основная проблема заключалась в первую очередь в том, что у аль-Хайтама не было документов. Точнее, эта проблема была во вторую очередь, а в первую шло кое-что куда более очевидное — характер.       Сначала Кавех повел аль-Хайтама на Большой базар на подработку помощником продавца фруктов. Через два часа Кавех шел по улицам с аль-Хайтамом, безудержно понося по несколько фронтам: а) за критику работы продавца; б) за осуждение клиентки с ребенком, не умевшей успокаивать детей и явное не понимавшая, как их воспитывать; в) за выведение хозяина лавки из себя; г) за нелестные отзывы о качестве продуктов и прочее и прочее. Хайтам всё не запомнил. Может быть, он действительно поступал не очень тактично, но ему было как-то… пофиг с высокой башни.       — Почему я должен молчать, когда люди выполняют свои обязанности спустя рукава? Почему меня должно волновать мнение других? Мне нет смысла выстраивать гору рамок, в которых сам же буду путаться.       Так он сказал тогда Кавеху по пути домой — прямо, без обиняков. Кавех в тот момент уже было раскрыл рот, чтобы задавить его контраргументами, но вскоре закрыл: их не нашлось.       Та же самая история произошла на собеседованиях и испытательных сроках в качестве продавца глины, официанта в таверне, уборщика в кофейне, ремонтника в до сих пор плохо работающих канализациях, строителя для разрушенных дорог, плиточника для пострадавших стен Академии, лаборанта к какому-то ученому-любителю, телохранителя и, наконец, бухгалтера.       Везде не клеилось.       — Да что же мне с тобой делать?! — взвыл Кавех, забирая Хайтама от купца из Снежной, яростно кидавшегося инструментами. Счета купца так же подверглись суровой оценке, а психика Кавеха — потере надежды.       Он не мог не понимать, что аль-Хайтама невозможно переубедить. Потому Кавех широкими шагами мрачно шел в нескольких метрах впереди: явно о чем-то размышлял, и уж оставалось надеяться, что не о выселении Хайтама.       Так бы и дальше шел, если бы вдруг не остановился посреди Улицы Сокровищ, словно громом пораженный, не ударил себя по лбу и не удрал. Оставил аль-Хайтама прямо так, без объяснений и прощаний.       «Ладно», — равнодушно подумал аль-Хайтам. Думать, что это было, не хотелось.       Домой пришлось идти в одиночестве. Виляя по обвитым вокруг ствола Священного древа дорожкам и площадкам, Хайтам медленно, пункт за пунктом рассуждал, что еще надо было сделать:       «Номер один… нет, нет смысла ставить приоритеты, тогда… а) Сделать документы в Академии; б) Найти человека, знающего, как выглядят симптомы потери Глаза бога; в) Найти работу; г) Оплатить долги Дори; д) Закончить с докладами перед Сайно…»       Последний пункт поставил в тупик. Три недели прошли как положено, жаль только, в расследовании Хайтам продвинулся мало, а Сайно ждать умел и мог ждать долго, сколько душе угодно, но Хайтама отпускать не собирался без результатов.       Как и сегодня. Они встречались по воскресеньям, когда Кавех уходил кутить либо отдыхать в одиночестве. Хайтаму же эти отлучки были только на руку. Сайно всегда выбирал разные места, постоянно в потаенных уголках и непременно приходил раньше срока. Например, сегодня он уже каким-то неведомым образом сидел в условленной таверне. И это-то при том, что Хайтам пришел на два часа раньше положенного из-за неудачи с работой.       Сайно, укрытый до глаз плащом, малоинтересно фыркнул.       — Как знал, что ты придешь в это время. Снова выгнали?       На вопрос Хайтам предпочел не отвечать — просто бухнулся на сиденье напротив Сайно. Тут же к нему подлетела официантка с предложением о лучших напитках вечера, на что Хайтам лишь отмахнулся, заказав стакан воды. Сайно ответил тем же.       — Я проверил, всё надежно, — кратко донес обстановку Сайно, после чего выжидательно посмотрел на аль-Хайтама.       — Потрясающе, — прилетело в ответ. Каждый раз при докладах Сайно настроение аль-Хайтама уходило ниже плинтуса. Если бы оно выражалось цифрой, то уже давным-давно имело бы отрицательное значение.       Но Сайно сейчас явно было не до паршивого настроя Хайтама.       — Подвижки есть? — в голосе зазвучали стальные нотки — очевидное напоминание, зачем они сюда пришли.       Хайтаму в глаза бросилась неестественная бледность его кожи. Эпидемия уже как две недели прошла, большая часть больных давно вернулась в строй, лишь генерал махаматра оставался постоянным пациентом врачей. Если запущенные случаи и существовали, то Сайно явно был тому ярким примером.       Насколько Хайтаму было известно, в последние несколько дней Сайно советовали не нарушать постельный режим, что он успешно игнорировал, сидя теперь на встрече в таверне. Медлить с ответами не стоило.       Чуть помолчав, аль-Хайтам осторожно начал:       — Ситуация за неделю не изменилась: я продолжаю замечать, как Кавех покупает то ли продукты, то ли лекарства чуть больше необходимого, но все лишние пакеты относит в свою комнату. Что находится в смежной с ней — неизвестно. В целом, его поведение никак не изменилось. Вот только…       — Вот только… — с нажимом вторил Сайно, ожидая подвоха.       — В последнее время он стал более напряженным из-за того, что у меня не получается найти работу. А долги всё копятся.       Услышав это, Сайно со вздохом откинулся на спинку сиденья и протер глаза. Похоже, у него вновь начинался жар, а значит, дальше работать будет затруднительно.       Сайно и сам это понимал. Результатов кот наплакал, долгов выше крыши, а состояние здоровья безнадежно подводило. Вдруг, осененный, он чуть ли не подпрыгнул, выбежал из таверны и уже вскоре вернулся с листовкой, сорванной с доски объявлений снаружи.       — Ты говорил, что не можешь найти работу, — пропыхтел Сайно, в глазах горел азарт, — так вот тебе идея.       Листовка с громким хлопком приземлилась перед аль-Хайтамом. На ней исключительно академическим почерком было написано:

Академия ищет сотрудника на должность секретаря.