К тебе, через 10 000 лет

Академия ищет сотрудника на должность секретаря

      Ряды букв рябили в глазах: сжимались, разжимались, стягивались, вытягивались в невообразимые формы, крючковались и плодились, как стая кроликов. И всё на маленьком клочке бумаги — объявлении.       «Удивительное явление, — подумал аль-Хайтам. — Как оно называется в народе? Судьба? Какая забавная штука».       Хайтам отодвинул листок, облокотился на спинку сиденья и, скептически сложив руки на груди, закинул ногу на ногу. Не хватало только выгнуть бровь, чтобы окончательно показать полную абсурдность предложения Сайно.       — И как вы, уважаемый генерал, представляете меня на месте секретаря Академии? — не выдержал: все-таки выгнул. — Просто напоминаю, если ваше высокопреосвященство забыли: меня будто не существует в этой реальности, — потом подумал, чем невольно сделал выразительную паузу; прибавил: — Нет документов, нет ученой степени, показывающей, что я могу занимать подобные посты. Понимаете? Н.е.т.       Аргументы веские, бесспорные. Их не опровергнуть, ничего против не сказать. К тому же Хайтам ни за какие шиши не пошел бы секретарем, пока рядом крутился Сайно: совершенно ясно, тому нужно держать такую подозрительную личность, как Хайтам, поблизости. Следить за малейшей недоговоркой о Кавехе, иметь рычаги давления. На счастье, его авантюра обречена на провал.       …Только, на какой-то момент Хайтам забыл лазейку, которую можно найти в любом утверждении. Дешевую, но все же.       Блеклые глаза Сайно вдруг заискрились, губы сложились в почти что оскал. Заговорщически наклонившись над столом, он с довольным видом смел все тезисы аль-Хайтама:       — Невозможно? Ты еще скажи Архонту. Поверь, подделать документы легче легкого, пока на месте нет секретаря.       Громкий треск битого стекла был ответом. Хайтам и Сайно разом обернулисо — перед ними стояла официантка. Два стакана воды вместе с подносом валялись на полу. Понять почему оказалось нетрудно: лицо официантки исказилось сначала глубоким шоком («Узнала Сайно?»), а затем и гримасой предвкушения быстрых денег.       — Это что же… коррупция в Академии после воцарения малой властительницы Кусанали? — как можно более мило-издевательски улыбнулась она.       Сайно пессимистично посмотрел на аль-Хайтама.       — Ой.

***

      Прежде чем объяснять, что происходит, следовало учесть один момент: аль-Хайтам считал употребление любой обсценной лексики занятием бессмысленным. Его точка зрения касательно данного вопроса проста донельзя — люди матерятся, ругают на чем свет стоит и бранятся исключительно из-за неумения сдерживать эмоции к этому самому миру. В действительности при должном уровне рассудительности и выдержке ничего подобного вырываться из человека не будет.       К сожалению, аль-Хайтам обнаружил, что стал жертвой собственных принципов.       — Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо… — бормотал он себе под нос. Они, простите. Сайно шел на пару с ним. Оба, естественно, старались, чтобы девушка впереди не услышала их серенаду о нынешнем положении дел.       Стояла мертвенно черная ночь. Только такая и бывает на юге. Время близилось к полуночи, улицы пустовали, так что их причудливый кортеж брел по мостовой в одиночестве. Путь лежал прямиком к дому Сайно, где и хранились деньги. Катастрофа оказалась вполне себе предотвратима подкупом, однако факта жуткого конфуза не отменяла.       «Дерьмо, дерьмо, дерьмо» раздавалось под светом фонарей. Темная громада ночи колыхалась за столбами, не было видно ни неба ни земли. Как будто они висели в подвешенном состоянии над дорогой. Городское освещение позволяло видеть лишь впереди и сзади себя, но не справа и слева. Взгляни туда — ничего, только разлитая везде и всюду чернильная мгла. А впереди шаталась, пританцовывая, фигура официантки.       Словно на заклание идут.       — Куда поворачивать? — официантка долгое время крутила спиной перед носом, («Лучше бы не поворачивалась») как вдруг встала лицом: ехидным, назойливым, сытым от собственной задумки выкачать из самого генерала махаматры мору. Потом, рисуя беззаботный вид, показала пальцем направо и прямо. — Туда? Или… сюда?       — Прямо, — проскрежетал Сайно через стиснутые зубы. Та, будто не заметив, обернулась и пошлепала быстрее.       Нет, это невозможно терпеть.       — Неужели обязательно подкупать? — аль-Хайтам нагнулся к уху Сайно. — Почему нельзя просто… пустить на самотек? Что с того будет, если какая-то официантка будет раскидываться обвинениями?       — Не забывай, на кого она будет раскидываться обвинениями, — шикнул Сайно. — Тем более любая жалоба на матр сопровождается рядом проверок по всей Академии. Ты же видишь, в каком бардаке находится сейчас Сумеру, если запустить и процедуру проверок, тут всё рухнет. Буквально.       Сайно обогнул до сих пор не заделанную яму. Более чем показательно.       — Тогда зачем надо было говорить про подделку документов? Забыли, кто вы, генерал? — не говори аль-Хайтам типичным бесстрастным голосом, в нем бы точно можно было услышать ядовитые нотки. Их не было, но Сайно все равно кольнуло.       — Да не хотел я ничего подделывать, — буркнул Сайно. Он громко шаркнул пяткой по остывшей мостовой, и несколько камней упали, мягко поглотились густой ночью. — Просто хотелось показать, что в твоих словах есть фатальная ошибка, и не всё так однозначно. Можно было использовать подделку на крайний случай. А так я хотел зарекомендовать тебя Нахиде.       И тут, словно выйдя из непонятного транса, окутавшего его с выходом на улицу, аль-Хайтам внезапно невыносимо четко услышал, как камни, пропавшие в как будто бы никуда, громко ударились о землю и покатились в невидимой траве. Теперь были не только дорога и тьма.       — Гвоздь мне в сапог… — аль-Хайтам вздохнул, закрывая рукой лицо. — Апагогия совершенно не так работает.       Глазами хлоп-хлоп — вот и всё, что мог ответить Сайно. Навряд ли он понял, следовало объяснить, но были дела и поважнее: в свете фонаря проступил дом. Небольшой, в типичном сумерском дизайне — со стороны совсем ничего не говорил о его обитателе. Мгновенно мины аль-Хайтама и Сайно приняли такой кислый вид, с каким хоть целая бочка лимонов не сможет соревноваться, чего нельзя было сказать об официантке: та, завидев дом, радостно подпрыгнула.       — Это он, да? Да?       — Да-да, — пробубнил Сайно. Он обогнал Хайтама, достал из-за пазухи ключи и вставил их в замочную скважину.       Щелчка не раздалось.       Попробовал еще раз. Снова тишина.       Подойдя ближе, аль-Хайтам вопросительно посмотрел на Сайно: честно, еще никогда в жизни он не видел, чтобы смуглая кожа вмиг становилась белее полотна. Невероятная штука эта — ужас.       — О Архонты… — прошептал Сайно, едва шевеля губами. — Я забыл, здесь же…       Дверь распахнулась, и из нее вылетел Кавех — еще более пьяный, чем прежде.       — Сайно! — тут же на всю улицу закричал он и внезапно заключил его в объятия, обливаясь слезами. — Кто-о-о бы-ы-ы зна-а-ал… ну что ж ты раньше мне не говорил, а? Куда ж ты такой уродился? Кошмар, кошмар… — он шмыгнул носом так, что наверняка каждый человек в городе его услышал, — уж мне-то, мне мог рассказать… что ты-ы-ы ухлестываешь за Тигнари!       Лицо Сайно побелело настолько, что им впору было пользоваться вместо мела.       — Что? Неужели генерал махаматра гей? — возникла между ними с еще более хитрой, чем до того, улыбочкой официантка.       Лицо Сайно решило выразить все возможные цвета: теперь из белого перешло в багрово-красное от злости.       — Господин Кавех, вы уверены, что цыпленка в тандыре надо мариновать в вине? — добила окончательно его Коллеи, выглянувшая из-за дверного проема с пустой бутылкой в одной руке и выпотрошенным цыпленком в другой.       Сайно-светофор, облепленный со всех сторон людьми, молча, как призрак, шагнул в дом. Орава народа последовала за ним.       Аль-Хайтам остался стоять на пустынной мостовой в полном одиночестве. Тихо, но густо — каждый звук глубоко разносился в ночи. В фонари, отливающие теплым желтоватым светом, бились мушки. А аль-Хайтам всё стоял. Надо было передохнуть, вдохнуть поглубже ночной прохлады в легкие и ясно, так, чтоб грани вопроса очертились даже в кромешной мгле, задать себе вопрос:       «Какого хрена происходит?»       Так аль-Хайтам и зашел внутрь.       — Аль-Ха-а-айта-а-ам!!!       В грудь врезалось светящееся красным и пахнущее перегаром нечто. Не успело до Хайтама дойти, что на него напало, как перед глазами мелькнули горящие щеки, знакомые руки перекинулись через плечи, и о-боже-как-можно-настолько-опьянеть наконец показал лицо.       — У нас есть срочное дело. Твое присутствие обязательно, — поставил перед фактом Кавех.       — И что же? — неохотно спросил Хайтам. Кавех облепил его плечи и шею почти так же, как Сайно недавно, только сильнее раз в три.       Сам же Сайно бродил неподалеку. Хайтам видел, как он носился, теперь зеленый от вида разделочной доски, по дому: искал деньги. Краем глаза удалось разглядеть и его беспорядочную возню с лампами, с люстрами и с тем, как он обреченным голосом, как некоторое время назад говорил «Ой», выставил вердикт: «Кавказ сломал лампы».       Класс. Круто. Великолепно. Потрясающе. Теперь еще надо было сидеть без света в чужом доме, в то время как его обнимает пьяная туша алкоголика.       Стоит прояснить и еще один момент: аль-Хайтам знал, что Кавех пьет. Еще с самого начала, нетрудно было догадаться, когда Кавех убирал почти горы бутылок из дома. Тут и к гадалке не ходи. Это раз. А два — то, что аль-Хайтам почти на ежедневной основе замечал за Кавехом очевидно нетрезвое состояние после очередного неудачного собеседования. Не вусмерть пьян — и то радовало. Хотя аль-Хайтам ни разу не критиковал Кавеха за алкоголизм. Его проблемы — его дело.       Предпочтительней игнорировать проблему, раз она не доставляет трудностей твоему существованию, чем лишний раз лезть не в свое дело.       С другой стороны…       «И старую собаку можно научить новым трюкам»       — Кавех, что произошло? — напрямик спросил Хайтам, отодвигая его от себя.       Красные щеки, блуждающие глаза — а был ли смысл спрашивать?       — У меня траур! — воскликнул Кавех и вытер воображаемую слезу. — Тигнари рассказал: Сайно пытался шутками сказать, как сильно любит его!       — Да тихо ты! — Сайно чуть ли не из-под полы выскочил — мгновенно прикрыл ему рот.       — Итак… — медленно проговорил аль-Хайтам. Кавех с ангельской мольбой посмотрел в глаза, так и напрашиваясь на метафору с огоньком надежды. — …я не буду в этом участвовать.       Первые пару секунд ничего не происходило. Одно молчание. Вдалеке можно было разглядеть маячившую на заднем плане официантку, рыскавшую в поисках денег. Молчание, тишина — досада, даже лиц, кроме пьяного в стельку Кавеха, в потемках будто не существовало.       — Что?!       Первым, конечно же, был Кавех.       — Почему?       — Постой, — прервал Сайно. — Сначала — дело, потом всё остальное.       И, махнув им рукой в сторону гостиной, кинул официантке приличный мешок денег. При этом скомандовал: «Сделаешь кофе — доплачу. Подслушивать нельзя». Та кивнула и почти бегом отправилась на кухню.       Вскоре они всей компанией сидели на диванах, мест хватало впритык. Коллеи, полностью запутавшаяся в происходящем («Тяжело ее не понять»), решила не садиться.       — Коллеи, — обратился к ней первым делом аль-Хайтам, — цыпленок в тандыре не маринуется в вине.       Она неловко посмеялась. Бутылки в руке не было, и слава Архонтам.       — Д-да, я это поняла…       — Эй! — прикрикнул Кавех. — Не привирай, я всего лишь показал иной способ приготовления!       — Да? Неужели, — издевки в голосе не удалось сдержать. Да, аль-Хайтам был возмущен. А кто бы не был?       Возможно, Кавех надул губы — в потемках непонятно. Единственное, что хоть частично помогало зрению, — постепенное привыкание глаз ко тьме. Объекты обретали цвета: темно-серые, серые, тускло-белые, зернистые черные. Именно так аль-Хайтам и понял, что слева от него стояла Коллеи, неловко оперевшись на подлокотник, напротив сидел Сайно, справа — Кавех.       Бесила зернистость. В доме всё плясало, Сайно вдалеке растворялся в квадрате тусклого света с улицы — он сидел перед окном. Пахло куриными потрохами и спиртом.       И снова-здорово — в который раз аль-Хайтам оказывался в максимально неудобной обстановке.       Кавех на «Да? Неужели» ничего говорить не стал. Быть может, заснул?       — Кхм, — нет, не заснул. Он прочистил горло, как бы обращая на себя внимание. — Кхм. Могу ли я узнать почему?       — Во-первых, я ничего не знаю о ситуации…       — Не знаешь? — как будто возмущенный самим фактом, что никто ничего не сказал аль-Хайтаму, воскликнул Кавех. — Так я расскажу: Сайно влюблен в Тигнари, а у Тигнари к нему очень сложные чувства. Он отказывается думать о Сайно в свете, отличном от братского.       Где-то послышался сдавленный и в то же время протяжный выдох — насколько Хайтам мог видеть, Сайно сполз с соседнего кресла. Наверняка если бы ему предложили провалиться сквозь землю, он бы немедля согласился.       — Допустим. Что мне с того? Я не сваха и не их друг. Я не имею права и не хочу «помогать им», — на этом моменте аль-Хайтам показал пальцами кавычки и затих. Можно было и еще что-то сказать, но зачем? Всё проговорено четко, без обид — яснее ясного неба и свечки, которую поставила на стол девушка.       Свечку она принесла под бренчание мешочка моры на поясе. Уж очень официантке хотелось похвастать, какую прибыль она содрала. Потому принимать из ее рук кофе тем более было не по себе. Стало светлее. Тоненький огонек свечи озарил лица Кавеха, Коллеи и Сайно: все испещренные тенями, зловеще закрывавшими их глазницы, отчего сами глаза, подрагивая в свете огня, превратились в яркие искры, как будто все они вмиг обратились в голодных зверей.       Ладно, стало ненамного легче.       — Не будешь, значит, да… — задумчиво протянул Кавех, обеими руками обхватывая чашку с горячим кофе. Глаза-искры на секунду опустились и вдруг снова вскинулись вверх. — А ты то же самое скажешь, если вдруг… хм, не знаю, вернешься назад во времени, встретишь своих родителей в молодости и перед тобой поставят задачу сблизить их во что бы то ни стало? Только представь: от этого зависит твоя будущая жизнь, само твое существование…       — Это априори невозможно…       — То есть ты и вероятность не допускаешь? — не дал договорить Кавех. — Я всего лишь привел пример! Не нравится, так смотри другой. Тигнари и Сайно — буквально вопрос государственной важности. Тигнари — выдающийся ученый, Сайно — глава всего порядка в Академии, который, более того, слег с болезнью. А что, если у него до сих пор продолжается «бред» из-за того, что он страдает по Тигнари? Психосоматику никто не отменял.       «Чего?» — вопрошал только аль-Хайтам, чувствуя, как падает глубоко и надолго в танцующем огне свечи, как теряется под натиском Кавеха.       — Или ты не допускал вероятность, исходя из моего первого предположения, что обрекаешь будущую жизнь возможного ребенка на гибель?       — Начнем с того, что Сайно — гей…       — Спасибо, напомни об этом еще раз, — закатил глаза Сайно. Казалось, он был готов самостоятельно проковырять дырку в полу, чтобы оказаться где-нибудь подальше отсюда.       Коллеи неуверенно подняла руку.       — Простите, а что такое гей?..       — Во-от, видишь? Если бы я не поднял эту тему, у нас не получилось бы просветить Коллеи, — и, не дожидаясь реакции Хайтама, Кавех резво повернулся к ней. — Смотри, геи — это мужчины, которые любят мужчин.       — Распилите меня кто-нибудь! — Сайно закрыл руками глаза, будто бы надеясь тем самым спрятаться от этого кошмара.       — Мужчины любят мужчин? — продолжала Коллеи, озадаченно почесывая голову. — Но как это?.. Я плохо понимаю. Обычно женщины и мужчины… а, господин Кавех, вы имеете в виду крепкую мужскую дружбу?       — Нет-нет, именно что любовь. И такое вполне возможно! Просто в Тейвате почти ничего о геях не говорят, но они везде, — Кавех последние слова зачем-то прошептал. Зачем-то обнял Коллеи за плечи, дыхнув перегаром, и простер руку от одного края комнаты до другого. Хороший Тейват в доме Сайно.       — Так говоришь, будто сам гей, — хмыкнул аль-Хайтам.       Кавех успешно пропустил замечание мимо ушей: Коллеи вся так и загорелась интересом, что только укрепило его убеждение в действии по принципу «Никогда не сдавайся. Позорься до конца».       — Тогда почему же наставник не любит махаматру? — она глянула прямо на генерала, превратившегося в ходячую шапку: Сайно, расстроенный невозможностью сделать дырку в полу, приспустил на лицо головной убор в виде шакала, поджал ноги, обняв их руками, и так и сел.       — Ну смотри, — горящие щеки Кавеха сверкнули в алых отблесках свечи, сливаясь вместе. — Смотри: это как с обычными отношениями. Ты же понимаешь, тут всё сложно, но, думается мне, на Тигнари влияет также и стеснение. Ему неудобно ставить Сайно из позиции младшего брата в позицию возлюбленного, к такому надо привыкнуть, понимаешь? А привыкнуть сложно, когда о геях не говорят. Поэтому…       — Поэтому… — с придыханием повторила Коллеи.       Пламя дрогнуло, прогнулось к чашке, отчего и блики на стене, и тени заметно сплющились. И тут, дрогнутые взмахом руки Кавеха, отобразили, словно в театре теней, темную версию его сжатого кулака, что так и норовил вырваться из рамок светотени и ворваться в трехмерное пространство. За кулаком Кавеха неуверенно подтянулась рука поменьше — Коллеи.       Она вопросительно остановила руку на полпути, ожидая, что сейчас скажет ее внезапный наставник по человеческим отношениям.       Кавех блеснул глазами.       — Повторяй за мной.       И она начала говорить с ним в унисон:       — Геи Тейвата, объединяйтесь. Геи Тейвата, объединяйтесь! ГЕИ ТЕЙВАТА, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ! ГЕИ ТЕЙВАТА, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ!!!       Это была последняя капля в чаше унижения Сайно. Он, натянув шапку до самых колен, закричал в себя, но их было не остановить. Коллеи и Кавех раззадорились настолько, что стали сравнимы с целой ревущей толпой на трибунах, их кулаки то опускались, то поднимались в такт новому девизу.       — ГЕИ ТЕЙВАТА, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ!       — ПОЖАЛУЙСТА, ХВАТИТ!       — ГЕИ ТЕЙВАТА, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ!!!       — УМОЛЯЮ!       На шум прибежала девушка. Она всплеснула руками, зазвенела раздобытым из сейфа вторым мешочком моры и вскрикнула:       — Требую за это двойную оплату!       — ГЕИ ТЕЙВАТА, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ!       — Хватит!       — Надбавки!       — Умоляю!       — ГЕИ ТЕЙВАТА, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ!!!       Хайтам молча наблюдал за живым концертом, время от времени сёрпая из чашки с кофе. Зрелища, удивительней этого, редко когда увидишь. Возможность понаблюдать за тем, как уже изначально странные посиделки скатываются в полнейший абсурд, выпадает раз в сто лет. Стоило сказать спасибо Кавеху.       «Ах да, вспомнил, — осенило аль-Хайтама сразу перед тем, как он глотнул еще немного кофе на фоне творившейся вакханалии. — Я же как раз не успел объяснить Сайно апагогию».       Хайтам встал, подошел к Сайно, у которого постепенно садился голос, и глубокомысленно постучал его по сгорбленной спине, смотря, как официантка гонит метлой орущих про геев Коллеи и Кавеха из дома самого же Сайно.       — А это, генерал, именно то, что у вас не получилось сделать. Апагогия — метод в риторике, позволяющий довести до абсурда любой аргумент противника. У Кавеха же вышло довести до абсурда всё, что только можно было.       На это Сайно только неопределенно что-то промычал.       Апагогия подействовала даже на Хайтама: через час, когда все успокоились, а настырную официантку выгнали, аль-Хайтам вместе с замотивированной Коллеи согласился помочь Тигнари и Сайно сблизиться.       И на следующий же день они взялись за разработку плана.