Touch/Осязать

      Темно. Абсолютная мгла. Мозг пробирает животный ужас, а тот, следом за собой, начинает гонять кровь по венам.       Один шаг.       Второй…       Ноги срываются на бешеный галоп.       Вокруг мелькают темные круги. Черное на черном. Сводит с ума. Тело несется в никуда, и это единственное, что позволяет сохранить холодный рассудок. Хладнокровно. Мыслить хладнокровно.       Бежать. Бежать без оглядки. Просто передвигать конечностями. Неизвестность утягивает за собой в омут тревоги. Слишком тихо. Настолько, что не слышен даже звук сталкивающихся с твердой поверхностью ботинок. Страшно? Черт возьми, еще как.       Дух не контролирует тело. Они сейчас будто существуют порознь. "Я" уже высвободилось из мышечного каркаса, обтянутого кожей — и следует за ним призрачной тенью.       Говорят, что душа в пятки уходит. Нет. Она вырывается вон. Существует обособленно, в мрачной, космической пустоте. Это создает иллюзию, будто кто-то преследует сзади. Преследует.       Горло сдавливает судорогой, заставляя резко глотнуть щедрую порцию воздуха. Кислород, смешанный с углекислым газом.       Во рту сухо. Хочется пить.       Она приоткрывает веки. Понимает, что это была плохая идея — утренний свет ослепляет. Глаза начинают слезиться и болеть — она трет их.       Восстановив бешеное сердцебиение, зарывается носом в подушку. Она до сих пор пахнет им. Это успокаивает, возвращает сознание в исходную позицию.       Но все еще, до одури, хочется пить.       Шарит рукой по деревянной тумбе, находя хрустальный графин. Наливает воду в стакан. Пьет, мелкими глотками. Живительная влага обволакивает гортань, принося желаемое облегчение. Тревога рассыпается в прах, уступая место привычному спокойствию.       Только сейчас до ее слуха доносятся звуки живого мира. Уши наполняет текучая, динамичная мелодия. Она разливается потоками вокруг, просачиваясь под кожу, вживляясь в вены — и несется вместе с кровью к сердцу. Там же отзывается болезненным тремором.       Это фортепиано. Кто-то рядом играет на фортепиано.       Она приподнимается, открывая на растерзание холодному воздуху обнаженную, молочного цвета грудь. Кожу прошивает покалывающими мурашками.       Дернув плечом, она кутается в белоснежную простынь, ступает на холодный паркет.       Превозмогая дрожь, направляется по звуку. Чуть касаясь пола голыми ступнями, поддерживая полы единственной ткани, скрывающей бледное, исполосанное шрамами, худое тело.       С единственной мыслью — увидеть, как его длинные, тонкие пальцы касаются клавиш.       Находит желаемую дверь. Входит, осторожно, почти не слышно — так, как может лишь она. Подобно легкому, морскому бризу, ласкающему кожу.       Он сидит в пол-оборота.       Точеный профиль его — подобен острому клинку, прорезающему плоть, выпускающему свежую кровь наружу. Она льется, медленно, томно. Тонкими струями спускается по бедрам, задерживаясь на коленных чашечках, продолжая путь свой — от изящных, упругих икр, до маленьких, холодных ступней. И с каждым шагом, кровь эта оставляет алые отметины на земле. Они будут здесь. Навеки.       Она приближается. Смотрит. Пожирает взглядом любимые руки.       Голая плоть, изборожденная дрожащими от напряжения жилками. Синие вены так и норовят прорезать тонкий слой эпидермиса. И длинные, мозолистые, изящные пальцы, подобные произведению искусства, вышедшего из-под кисти умелого художника, перебирают белые клавиши — одну за другой. Мелодия просачивается через эти пальцы, разлетаясь мрачной аурой по комнате.       Она нехотя отрывает взгляд, все также тихо и осторожно подойдя к окну. Впускает пару лучиков света, чуть раздвигая пурпурные жалюзи. Это должно завершить картину.       Созерцать, как лучики эти нежно падают на его острые ключицы, двигающиеся в такт музыке. Коснуться этих ключиц, поймав свет, прочувствовав щемящее чувство нежности, отзывающееся приятной теплотой в районе солнечного сплетения.       Она знает, что он чувствует. И знает, что не остановится.       Поэтому передвигает подушечки пальцев, очерчивая четкую линию на его ключице. Сминает кость, обхватив ее с двух сторон. Водит туда-сюда. Осязает.       Она изучила эту траекторию наизусть. Каждую линию, каждый изгиб. Каждую пульсирующую венку. Каждый маленький шрам. И все равно. Каждый раз, будто внове — чувствовать это, не верить, что достигла такой возможности. Просто подойти, прикоснуться. Упасть, не касаясь земли. Задержаться где-то в воздухе. Воспаря.       Мелодия становится более текучей, медленной. Убывает.       Пора.       Она садится рядом, на предусмотрительно приготовленный табурет. Утыкается носом в вострое плечо, вдыхая запах такой знакомой свежести.       Морской бриз, древесная кора, ароматные травы. От этого запаха так спокойно, сонно. Ленивая судорога растекается по внутренностям.       Возжелав попробовать этот запах на вкус, она осторожно, чуть касаясь, проводит языком по кончику ключицы. Оторвавшись, смакует, перекатывая соленый привкус кожных частичек между небом и языком, смешивая его с терпкой слюной. Хочется еще. Как наркотик — стоит попробовать лишь один единственный раз, после чего остановиться уже титанически трудно.       Она проделывает эти манипуляции с его кожей, вновь и вновь наполняя свою голову свинцовым туманом.       Выцеловывает каждый шрам, каждую косточку — он это любит. И она знает, насколько.       Не замечает, как он останавливается, перемещая пальцы на ее голову, до трепета медленно, лениво зарываясь в цвета воронова крыла волосы. Разводит запутавшиеся пряди, что отзывается тянущим ощущением в висках. Притягивает повыше, с дрожью целуя в лоб. Задерживает слегка припухшие, но уже сухие губы на бледной, твердой коже. И подобно ей, вдыхает аромат. Печеное яблоко.       Она любит яблочные пироги.       — Почему именно яблоки? - хриплым полушепотом спрашивает Леви.       Губы его все еще утыкаются в ее лоб, заставляя чуть повести плечами от ощущения щекотки. Горячее дыхание обжигает, побуждая слегка отстраниться.       Теперь она смотрит в его глаза. Этот теплый, мягкий взгляд на безучастном, строгом лице. Сейчас. Только для нее. Он создает яркий контраст с тем взглядом, которым он смотрел на нее ночью. Животные инстинкты превращали зрачки в мрачные омуты, затягивающие в свою глубину. Страсть именно таким образом дает о себе знать, если дело касается этого мужчины. Он горит. Но не горячим — холодным огнем. И сжигает этим огнем ее, изнутри. Потом, такой вот нежностью, зализывает пораженные участки.       Сейчас же взгляд его ясен. Та же холодная сталь, но уже исчезнувший туман. И блики. Блики нежности, так редко проступающие на свет.       Микаса ежится от невольно наслаивающихся друг на друга сравнений. Трется носом о любимую ключицу. Это определенно ее фетиш.       — Пекла яблочный штрудель. Вчера… Наверное, запах не успел выветриться, — тихо, низким голосом отвечает она, слегка касаясь губами кожи. — Тебе не нравится?       Вновь поднимает взгляд, встречая ответный. Непослушный волосок попадает ей в рот. Леви аккуратно вытаскивает его, заодно заправляя отросшую челку за ухо. Микаса ластится на прикосновение. Берет его руку в свою, обхватывает кисть. Целует каждый палец, по-очереди.       Он никогда не любил такую инициативную ласку. Ни одной женщине не позволял делать все, что делает она. Казалось, что это излишние сантименты. Приторная нежность, от которой сжимает внутренности в отвратительной судороге. Никаких прелюдий.       А ей позволяет. С ней приятно. С ней хочется, даже больше, чем всего, что последует после.       До дрожи в коленях. До щемящей нежности в сердце. Он готов позволить ей делать с его телом все, что угодно. Лишь бы рядом была. Лишь бы счастлива была.       Со временем сам научился. Позволил изучить свое тело от и до — получил право на аналогию. Теперь это настоящий ритуал. Никакой животной похоти, лишающего здравого смысла. Только нежность. Только открытость.       Они разверзли друг перед другом грудь. Кровь к крови. Кость к кости. Связка к связке. Сердце к сердцу.       И это лучшее, что случалось в его проклятой жизни. Самый нежданный трофей. Изначально даже не верилось. Долго привыкать пришлось.       Может быть, поэтому он эту нежность и оценил. Она чиста. Невинна. Свежа. Не та похоть, что смердит, источая тлетворный дух. Не мертвечина, в которой он задыхался долгие годы. Не грязь, в которой он варился все свои тридцать пять лет.       И как, теперь, ему может что-то не нравиться?       — Очень нравится. Пеки почаще, - отвечает он, наконец. Низкий, бархатный, хрипловатый баритон окутывает уши, заставляя щуриться от удовольствия.       — Тебя когда природа создавала, кажется, переборщила с искусством, — хмыкает она, улыбаясь нелепой формулировке. И тянется к губам.       — О чем ты? — хмурится в непонимании Леви, лениво отвечая на поцелуй.       — Красивый ты очень, - отстраняясь, отвечает Микаса. — До одури. Идеален, с какой стороны не посмотри. Что в профиле, что в анфасе. С одеждой, и без. Черт возьми, ты даже сразу после сна перещеголяешь греческого Апполона! Голос вообще хочется записать на магнитофонную пленку, и слушать на репите. Я на твоем фоне чувствую себя мышью. А меня, между прочим, вниманием не обделяли.       — Глупости какие, — хмыкает он, зарываясь носом ей в волосы. — Ты в душ не ходила, да?       Микаса закатывает глаза. Привыкнуть-то привыкла к этой скурпулезной, чистоплюйской натуре. А все равно каждый раз хочется, назло, то в грязной обуви за коврик заступить, то измазанными в муке пальцами в шевелюру его зарыться, то завтрак в постель притащить. Все равно поворчит только.       Она не грязнуля. Сама не терпит, когда вокруг бардак. Но когда услышала, что пыль, оказывается, нужно вытирать не раз в неделю, а каждый день — выпала. И белье постельное менять хотя бы раз в неделю. Не пахнет, и ладно! Одна же живет, зачем так часто заморачиваться… А он вот заморачивается. Один, не один — не имеет значения. И когда только время находит?       — Считай, что я твоя грязная девочка, — бурчит Микаса, но не сдерживается, и прыскает ему в шею. Это она еще лицо его не видит.       Леви опешил. Эта женщина порой выкидывает такую ересь, усугубляемую несообразностью с действиями, что остается только нервно хихикать в сторонке.       — Честно, представляю с трудом, — усмехается он, вспоминая, как эта "грязная девочка" пару минут назад трепетно выцеловывала его пальцы.       — Тебе продемонстрировать, значит, — шепчет она, высвобождаясь из-под, так и норовящего упасть самостоятельно, одеяла. Пересаживается к нему на колени, прижимаясь тазом к паху. Трется грудью об его обнаженный торс, постанывая от прожившего кожу наваждения.       Леви просто смотрит, улыбаясь уголком рта. Умело скрывает потяжелевшее дыхание. Нужно дать ей немного времени.       Она продолжает. Кладет руки на упругие, плотные мужские плечи, сжимая кожу. Кусает ключицу, оставляя нечеткий след от зубов — и тут же зализывает его, нежно пройдя по выемке языком. Проделывает то же самое с другой стороной, ощутив, как его кадык нервно подрагивает.       Закончив с нехитрой манипуляцией, она прокладывает дорожку мокрых поцелуев по подбородку до губ. Обводит контур языком, пробиваясь внутрь. Сопровождает ритмичными движениями ягодиц, на которые тот уже успел положить руки, сжимая нежную кожу в ладонях.       И тут ему срывает предохранители. Не в силах больше терпеть, с гортанным рыком, он углубляет поцелуй, перемещая одну руку ей на затылок, притягивая голову как можно ближе. Сжимает до боли ягодичную мышцу, вопреки опасениям, что синяк поставит. Остервенело целует, изучая языком каждый миллиметр ее рта. Зуб за зубом, небо, податливый язык. Оттягивает верхнюю губу, кусает, зализывает — переходит на нижнюю. Целует, смакует, как сладкий, тягучий мёд — наращивая ощущение. Она стонет ему в губы, еле поспевая за этим бешеным, безумным темпом. Прижимается сильнее, расплющивая свою грудь об его. Внутренности сдавливает от нехватки воздуха через пару минут — он нехотя отстраняется, давая проход живительному воздуху, оставляя тонкую ниточку слюны, спускающейся по подбородку. Дышит, дышит, дышит. Открывает глаза, утыкается в мутные омуты, бессознательно ищущие в его глазах желаемый туман. Не знает, находят ли.       Находят. Понемногу темнеет взгляд, возвращая в прошедшую ночь. Не мысли — ощущения.       Вволю надышавшись, Леви решает перенять инициативу в свои руки. Ее тело обмякает, когда он впивается губами в тонкую шею, всасывая бледную, уже нагревшуюся от внутреннего огня, кожу. Руку, несколько мгновений назад, сжимающую ягодицу, медленно ведет к паховой области. Раздвигает чувствительные складки, ощущая уже успевшую щедро накопиться влагу. Ласкает, осторожно перекатывая между пальцами клитор.       Микаса прикладывает руку ко рту, закрывая доступ прорывающему горло протяжному стону. Утыкается вспотевшим лбом в его шею, отвечая на ласки прерывистым дыханием, покусываниями мочки уха. Ловит губами соленые капельки пота. Не успевает подавить вскрик, как только чувствует его пальцы внутри, ритмично двигающиеся, в такт дыханию.       — Л-лееввиии.., — выдавливает протяжно имя, заставляя его ощутить болезненный тремор в становящихся все теснее и теснее штанах. Эта чертовка знает, как на него влияет такой трюк. Когда она произносит его имя, перекатывая по языку каждую букву, растягивая гласные, с надрывом озвучивая первоначальную "Л". Когда, после этого, откидывает голову, жмурясь от ощущений, от ошпаривающей нутро тяги.       И он знает, что терпеть после этого становится невыносимо. Что еще чуть чуть — и оба не смогут даже встать, оставляя тела свои на растерзание горячей страсти прямо здесь, на месте.       Поэтому, превозмогая давящие со всех сторон ощущения, он вновь находит ее губы, втягивая в ленивый поцелуй. Подхватывает за бедра, поднимается, направляясь к спальне. С каждым шагом боль становится терпеть все труднее. Но он напрягает оставшиеся силы, крепче прижимая к себе обмякшее тело.       Наконец, достигают двери. Благо, она так и осталась приоткрытой. Поведя плечом, он подталкивает ее, открывая доступ в комнату. Аккуратно, как фарфоровую статуэтку, кладет Микасу на простынь. Покрывало осталось лежать у фортепиано. Сегодня без него.       Ее приводит в чувство ощущение прохладной ткани за спиной. Приятный контраст с разгоряченной кожей. Пока Леви избавляется от оставшейся одежды, она сжимает простынь в предвкушении, потягиваясь, разминая затекшие конечности. Чувствует, как что-то тяжелое опускается на туловище, пристраиваясь сверху. Рефлекторно закидывает ноги ему за спину, сплетая ступни между собой. Он в последний раз нежно проводит по ее щеке костяшкой указательного пальца. Затем перемещает обе ладони на запястья, обхватывая их, и прижимая к прохладной, мягкой поверхности. Давит низкий стон от пробравшего кожу удовлетворения, когда входит внутрь и начинает медленно двигать бедрами, раскачиваясь.       Микаса вновь сжимает простынь в ладонях. Вдавливает голову в подушку, млея от долгожданных ощущений. Кусает губы, когда он увеличивает темп, начиная вбиваться в податливое тело, словно молоток по дереву.       Они опять изучают тела друг друга. Прикасаются к каждому участку, до которого только могут дотянуться. То с силой сжимают, то нежно проводят вдоль, то кусают, то лижут, то просто горячо, порывисто дышат в шею. Поцелуи выходят надрывными, рваными, судорожными. Дышать становится все труднее.       Достигая разрядки, они, совершенно не сдерживая рвущейся изнутри страстной агонии, протяжно стонут в унисон, откидывая головы под гнетом навалившегося букета ощущений. Его выжатое, обмякшее тело падает рядом, избавляя от нагрузки. Она большими порциями хватает ртом воздух, прикрывая веки от облегчения. Чувствует, как он притягивает ее к себе, пристраиваясь за спиной и зарываясь носом в волосы. Так, постепенно, оба восстанавливают дыхание и унимают стремящееся пробить грудную клетку сердцебиение.       — Переезжай ко мне, — вдруг предлагает Леви, когда она поглаживает лежащую на своей руке его жилистую кисть.       Микаса останавливается, ерзая на простыни, чтобы повернуться на другую сторону. Смотрит на него с недоверием, но встречает твердую решимость в стальном взгляде.       — Ты уверен?       — Абсолютно, — твердит он, беря ее ладонь в свою, целуя у основания фаланг. Взгляд не отводит, развевая у нее последнее сомнение. — Сегодня же. Я помогу перевезти вещи. Ни на шаг от себя не отпущу.       — Не могу понять, что это за странная смесь угрозы, приказа и одолжения, — мягко усмехается Микаса, убирая упавшую на его лоб, влажную от пота, челку.       — Считай за признание в вечной любви и верности, — усмехается в ответ Леви, прикрывая глаза от мимолетного касания.       — Слышать такое от тебя — уже наводит на подозрения в обратном…       — Тогда прекращай ерничать, шуруй в душ и засыпай. Даю два часа перед тем, как убедишься наконец в том, что я слов на ветер не бросаю, маленькая засранка.       Микаса наигранно возмущается на последнее замечание, но покорно встает, и направляется в душевую, нарочно соблазнительно виляя бедрами.       Леви обреченно стонет себе под нос, чувствуя пробирающее нутро возбуждение.       — Бесстыдная женщина… Отрегулируй воду пока. Я подойду через пару минут.       Про сон она расскажет позже, если это вообще все еще имеет значение.