PADENIE

PADENIE Иван Иванов 2000 - 21 век Парадная. Перед носом у самой смерти, находясь всего в метре от такого долгожданного и ждущего в свои объятия асфальта, я обратил внимание на то, что и было создано для привлечения этого самого внимания - рекламные вывески магазинов, что находились там, где прежде были парадные. Яркость и пошлость этих самых вывесок представлялись тем самым, ради чего и существует сама жизнь, за что умирают молодые и молодятся старики, иконами современности, жадно питающимися секундами, что на них обращают свой взор проходящие люди. Вывески эти же, однако, полностью безвкусные, как и содержимое, что они так яро рекламируют. Так одна из них презентовала магазин дешевого пива, где я и многие другие нередко трутся, пытаясь купить очередную бутылку пенной, горькой, пропахшей пылью и сыростью жидкости, возбуждающую ум и сознание каждого помоишника, что туда заходил. Как раз-таки лицо представителя такой культуры я увидел выходящим из пивнухи: старая обвислая морда с огромным как у хряка пятаком и фингалом под глазом была размазана в такой счастливой улыбке, будто в этом магазине был куплен лотерейный билет с заведомым выигрышем в несколько тысяч долларов, а не дурнопахнущее, плесневелое пойло. Интерес наблюдения состоял в том, что употребляющий допился до такого, что его вполне устраивало то, что бутылка была пробита, а из образовавшегося отверстия прорастал, давая корни в жидкость, гриб размером с человеческую кисть, в народе называемый плесенью. Однако, есть и другая теория: возможно, от пьянки у него выпали глаза - я слышал разговоры о подобном, стоя в очереди здесь же. Вывеска по соседству была здесь, наверное, самой роскошной. Она была оформлена в золотых цветах и украшена сотнями «алмазов», на манер часов какого-то рэпера, чья популярность минула лет так 20 назад. И не мудрено, это был самый обычный магазин с наркотическими веществами, ловко выдаваемых чуть ли не за лекарство от всех невзгод, у дверей которого всегда можно было обнаружить толпы людей разного сословия, вида и понятий, сливающихся в одну массу зависимых психопатов, стремящихся за кайфом. Эта масса, в отличие от алкоголиков, была весьма спокойна и умиротворена, как минимум до момента, пока доза, купленная на последние деньги с продажи протеза рядом лежащего в таком же кайфе инвалида, не перестанет действовать. На счастье одним, но на зло другим, в этот момент мимо магазина проезжал мальчик-инвалид на коляске. Он был явно напуган, видя те голодные взгляды наркоманов, жадно оценивающих транспортное средство беззащитного парнишки. В мыслях я его пожалел, но на манер настоящего пацана с района уже успел обвинить его, что сам сюда заехал. Самой яркой, манящей и блестящей рекламой, находившейся в той части улицы, была вывеска секс-шопа, без стыда демонстрирующая свои амбиции и потенциал. Магазин ломился от людей, создавалось чувство, будто оттуда не выходят покупатели, а только заходят, дабы попробовать что-то новое и изысканное, прямо не отходя от кассы. Из этого можно было делать самые откровенные и интересные выводы, кои сами напрашивались на ум, однако большего внимания заслуживала парочка молодых людей, выходящих из магазина. Это была женщина, одетая по моде, как метросексуал, и парень, несущий то ли с нетерпением, то ли с отвращением большую коробку. Мозг отказывался думать, что там внутри, однако чувства подсказывали, что ничего святого там нет. Вслед за ними вышла полуобнаженная старуха, торопящаяся за молодежью. Догнав их, она обхватила шеи обоих и начала страстно облизывать щеки то одного, то другого. На удивление, парочка не дернулась в сторону от сумасшедшей, а только начала улыбаться самой широкой и счастливой улыбкой. Земля была совсем близко, казалось, будто я уже лежу, но я успел лишь прикоснуться к ней щекой. Это ощущение казалось мягким и приятным: мокрый после дождя асфальт остужал мою кожу, будто протирая влажной салфеткой, и смывал впечатления, воспоминания и ужас мною пережитого, а его шершавость напоминала подушку дивана, на котором я провел последние годы. Гравитация, обрушившая мое тело и прижимающая его к земле, казалась мне одеялом, под которым можно спрятаться от всех проблем. К этому моменту я понял, что готов. Мое тело, разум - все теперь будет лежать здесь, где гораздо комфортнее и мягче. 2 этаж. Почти на подлете к желаемой цели, думая, что меня ничего не сможет впечатлить и выбить из колеи, в окне я увидел события, которые испугали, даже несмотря на тот бытовой ужас, который я увидел чуть выше. В моей голове они выглядели как продолжение фильма, снятого после многих лет с момента выхода оригинала. Однако, вопреки законам, эта «часть», впечатлила меня гораздо сильнее. Старуха, морщинистая и дряхлая… Рассмотреть я не успел, но увидел, что все ее лицо было расписано на мексиканский манер, а прямо на лбу была надпись “MS-13”. Она выглядела так, будто пережила все войны последнего тысячелетия, напоминая их последствия. Старуха сидела на диване и заливалась слезами, а на руках у нее был окровавленный труп молодого человека с черной меткой в руке. Судя по всему, парень этот был ее внуком, у которого старая пыталась унаследовать квартиру, а потому сотворила страшное. Как мне показалось, слезы эти были не горечи по усопшему внуку, а расстройством из-за того, что парень за собой забрал клевый ковер, испачкав его своей кровью. Такое чувство, будто я начал молиться на языке, которого даже не знал, а молитвы эти были похожи на крик, разрывающий мне горло, но при этом слышные только в глубине моего разума. То, что этот кошмар закончится, казалось мне несбыточной мечтой, а сам факт полета - тем, что меня губит и одновременно спасает. 3 этаж. Минув похоть, легкомысленность и отсутствие какого-либо здравия этажа выше, я прилетел к окну, как мне показалось на первый взгляд, располагающему к счастью, благоустройству и всему тому, чего так стремится добиться среднестатистический безмозглый житель типовых домов. Вершиной лестницы жизни являлась комната с матерью и ребенком, бившемся в конвульсиях с пеной у рта. Любящая мать нежно прижимала малыша к груди, вытирала слюни, сопли, пену и напевала ему явно что-то ласковое, в тщетной попытке успокоить, чему свидетельствовала лежащая рядом пачка мощных успокоительных. Ну и конечно, куда без атрибутов красоты и деталей, придававших характера и некой драмы ситуации? Сама комната была ободранная, а на обоях не было ни единого живого места, будто в ней живут не люди, а какие-то бесы, что не давали покоя никому. Дверь в комнату была такой же разбитой, вероятно, ее изувечил прекрасный любящий муж, избивавший свою жену то физически, то морально время от времени, и не пожалевший на своем пути даже единственную защиту супруги. Саму же супругу обволакивали, как больного цингой, пятна желтого и синего цвета. Она была усыпана ими с ног до головы. Впрочем, не только она: ребенок тоже пострадал, вот только ему травмы нанес не любящий отец, а психованная мать, виня отпрыска в своем горе и ненавидя его так, будто он и есть ее муж. 4 этаж. Легкость наступила на моей душе как только из виду пропало предыдущее окно. Никогда я еще не испытывал себя настолько тяжелым и неповоротливым, слишком уж сильно работала моя эмпатия и воображение. На смену тяжести пришло недоумение, чувство стыда и бесконечное желание как будто удалиться, уйти из помещения и сделать вид, что я этого не видел. Меня вообще трудно назвать старомодным или ворчливым, но какие-то отблески старого воспитания проявлялись, когда речь касалась разврата, что творит нынешняя молодежь. В окне передо мной была явно какая-то домашняя вечеринка-дискотека. Девушки, или, как нынче модно, «тянки», а как по мне - самые обычные телки; ужратые пацаны, кто-то брит налысо, а кто не брит, того даже не было видно, они уже лежали; танцы. Ну и куда же без дешевого алкоголя и, скорее всего, перемешанных с ним препаратов? Это могло бы быть хорошее собрание близких друзей, но это было тем, чем в действительности являлось. Было непонятно, как те, кто учавствовал в этой оргии, до сих пор не сгорели от примитивного животного стыда. Фало-продолговатая культура современности вообще очень давно тревожила мой разум, но не напрямую, а как будто наискось. Будто я забывал буквально на мгновение о ней, а в следующую секунду окунался по самую макушку и резко обратно. Настолько это повсеместно и скрыто. Скрыто, я так полагаю, только для того, чтобы общество до сих пор можно было назвать светлым и перспективным, причем название это не для сторонних наблюдателей, а для самого общества. Изрядно покраснев и нагрев лицо от стыда и смущения, я продолжил свой путь, притворяясь, что я этого всего не видел. Заметили ли меня? Даже если и так, то, надеюсь, сделали вид, будто ничего не произошло, как не заметили бы своего кента, с аналогичной мне грациозностью свалившегося с балкона. 5 этаж. Мысли мои растворились в пустоте, полет казался настолько долгим и радостным, что я начал порядком раздражаться от увиденного. Тут как раз кстати перед глазами предстал вид очередной комнатушки, только придававший объема моим и так не самым приятным мыслям и образам, возникшим в сознании. Комната настолько засранная и набитая горами мусора от пакетов именитых ресторанов быстрого питания, упаковок и остатков еды, что походит на свалку, облепленную тысячами чистильщиков в виде собак, голубей и червей. Вот только вместо санитаров современного мира на горе хрючева и его останков сидел огромный жирный свин. Размышления о свине мне показались даже несколько оскорбительными по отношению к животному, называемого таким именем, однако современная культура пока не придумала других слов, которыми можно было бы клеймить такого проглота. Жирный, сальный, недееспособный мужчина, возраст которого невозможно было определить из-за свисающих килограммов даже со лба, сидел на проломившемся диване, лениво и неторопливо щелкая каналы пультом, одновременно поедая какую-то самую дешевую сахарную булку, которую постеснялся бы есть даже самый помойный голубь из нищей глубинки. Что было для меня странным, он мешал сладкое с соленым, а прямо рядом с ним на диване располагалась миниатюрная фритюрница, куда жирдяй совал свои пальцы, а после чего жадно обсасывал их. От боли, погружая руку, точнее кости пальцев, слегка обклеенные остатками плоти, он даже не морщился, ведь радости от поглощения было куда больше. Казалось, будто я могу читать его мысли, и это пугало. Пугало потому, что чрезмерная прожорливость превратилась в настоящее чревоугодие. Именно сейчас я понял смысл этого слова - настолько глубокая увлеченность едой, не дающая человеку и мысли о другом, кроме как о еде, после которой идет соблазн перед предстоящей порцией жира. Впечатлений было гораздо больше увиденного, однако я был бесконечно рад, что я пронесся на огромной скорости вниз и миновал этот чуждый мне мир. 6 этаж. Четвертая секунда падения наконец настала. Не знаю даже, как я это понял, ведь я их не считал, однако, я так полагаю, мне это пришло на ум от того количества пальцев на руке, которое я увидел в квартире у следующего пациента. Темная, мрачная, усеянная золотыми иконами и прочими изображениями христианской веры комнатка напоминала тюремную клетку какого-то успешного арестанта, отсидевшего так много, что находиться вне условий содержания ему было уже некомфортно. Все в этой комнате выполнено настолько топорно, будто мебель стругана тюремной заточкой, а любые отрибуты сделаны из хлеба. Комнату освещала всего одна блеклая лампочка, одолженная у подъезда на лучший американский манер. Сам же арестант с виду был худ и слаб - по-видимому, весь его рацион питания, роскошный по меркам понятий, которыми он так гордился, хоть и полностью им не соответствовал, состоял из водки, украденной в ближайшем магазине, и сигарет, перемешанных с консервами и перловкой. Одно, что стало понятно для меня, будто следователю, изучающему личное дело, мужик притворялся блатным и гнул пальцы, а делал это только, чтобы скрыть душевную и иные боли разорванных внутренних органов, оставленные после длительного пребывания в низах иерархии шконок. Еще одним доказательством этого были иконы: десятки, сотни - вся его персональная камера была увешана атрибутикой православной красоты. Даже то, что исполняло роль пепельницы, по сути было диковинным подсвечником. И в тот великий момент, когда архангел, смелюсь себя так назвать, пролетал мимо его окна, пассажир был погружен в привычное согнутое положение и кланялся самодельному кресту, больше напоминающему ножки какой-нибудь раскладушки. В этот момент меня посетили терзания. Кого же помилует так обожаемый бог? Меня, путника греха, или этого Иуду, предавшему все святое, что так ценит церковь и господь? 7 этаж. Я пролетел всего два этажа, а уже успел пожалеть обо всем, что сделал, и задуматься о том, как проходила моя жизнь и чем она была наполнена. И, будто наведение, в этот самый момент, когда последнее, что я хотел видеть, это напоминания и приветы из прошлого, передо мной оказалось окно с вываливающимся из него пузом и остальным продолжением тела, курящим что-то до безумия вонючее. Его лицо было до жути знакомо, мне стало больно. Причем, даже не знаю, что я имею в виду больше, физически или морально, а боль эта была старой и мозолистой. Мой отец, в привычной для него манере, торчал из окна квартиры, подозрительно похожей на тот дом, в котором я вырос. Вероятно, квартира напоминала детство лишь только потому, что ее антураж составляли не модные дизайнеры или обыкновенная семейная бытовуха, а все то, что пропитывало этого человека, чье имя и статус я отказываюсь называть. Чернуха, ложь, предательство и терзания - описание души человека, такая же и обстановка, окружающая его. И в без того не самый приятный момент жизни, я вспомнил то, что мой мозг так долго и упорно, годами, пытался забыть. Издевательства, что позволял мой папаша по отношению ко мне, доходили до страшного. Как всегда, все началось с безобидного: крики, пощечины и истерики были с самого зарождения моего сознания и не заканчивались вплоть до ухода этой твари из моей жизни. Потом, с начала школьных времен, в ход начали идти и предметы: например, четко между глаз мне вспомнился удар твердым переплетом тяжеленной книги по механике и ремонту двигателя “N53 B30”, написанной на немецком языке. Удар я этот заслужил только за то, что не мог прочитать, понять и объяснить, как поменять воздушный клапан на его гнилой колымаге, доставшейся по наследству от умершего событыльника. Конца моей радости не было, когда он сам решился залезть под капот, в попытке починить деталь, его рука соскочила и попала прямо на шестерню ремня движка. Пальцы полетели в разные стороны, один даже попал мне в лоб, будто наказывая за мое злорадство. Второй улетел за спину и упал рядом с дворовым Барсиком - тот быстро его подхватил и начал грызть. Окровавленный папаша долго бегал за ним, но так и не смог отобрать свое. Кстати, бутылкой я тоже получал - это началось ближе к четырнадцати годам моей жизни. Удар всегда был подлый и мерзкий, потому что траектория бутылки четко проходила за моей спиной прямо в затылок. Впрочем, судьба его наказала, и я уверен, что накажет еще сильнее. Когда он ушел от нас с мамой, у него был холязион, который делал его глаза маленьким и узкими, а веки раздувало так, будто он только что неплохо так получил по своему наглому рылу. Судя по всему, он так его и не лечил, ведь глаз вообще не было видно, а припухлость будто перешла и на все остальное лицо. Я закрыл глаза - сил вспоминать это у меня уже не было, и, казалось, что если я сомкну веки, то наведения эти закончатся. Впрочем, они закончились только через мгновения, когда я вновь открыл свои стеклянные и мокрые глаза через пару метров. 8 этаж. Перевернутый стол, полностью исписанный клочок бумаги, аккуратно лежащий на диване рядом с нервно искусанной письменной ручкой, гладко выглаженная рубашка и слегка свисающие брюки и... Личинки мух, клопов и тараканов. Они кишили, устилая собой все стены и пространство, обгладывая и плодясь. Комната пустовала от любых признаков жизни, но в ней все же был человек. Или нет? Я так и не смог понять. Душа покинула этот дом вместе со всем остальным, что из себя представлял этот бедолага, который повис в немой тишине. Мне всегда казалось, что к жизни я отношусь весьма философски, но именно сейчас я понял, как мало задумывался о ней, ее течении и конце. «Второй труп за день» - подумал я, пытаясь отшутиться от увиденного. Было непонятно: радоваться мне или наоборот печалиться за него, ведь, наверняка, этот бедняга совершил с собой такое не просто так - у него была причина, и, судя по всему, весомая. Так же скоро мою голову посетила мысль еще более, как могло бы показаться человеку, не летящему вниз головой и увидевшему тело, свисающее над полом, отвратительная. Я почувствовал, что завидую ему, он уже все, отмучился, а мне еще лететь, страдать и разбиваться. От таких слов, шепотом, как будто по секрету, мне стало мерзко с самого себя, и лучшее, что я мог сделать - лететь. Лететь, как можно быстрее. 9 этаж. Прошел день, два дня, три - ничего не меняется, лишь тягучая тоска, грусть и скорбь по минувшим дням, захламляющая время, проводимое сейчас, в этот момент. Все бы ничего, если бы эта скорбь не была навеяна образом, популярной маской, надев которую, очень легко отыграть роль модного одинокого тихого страдальца. Начало моего пути было весьма тягучим. Я видел много подобных людей, даже можно сказать, сам им когда-то был. Мне нравилось страдать и тем более усугублять свои страдания, добавляя к моральным проблемам еще и физические муки. Обычно, по пятницам, после школы, я заходил в туалет какого-нибудь приличного торгового центра, засовывал свою голову в мусорный бак, порой даже не опустошая его перед этим, и выливал половину аэрозольного освежителя воздуха. Ощущение головокружения, тошноты и удушья были мне обеспечены, что мне очень нравилось. И сказать хорошо это или плохо очень сложно. Кто-то приходит к такому из-за трудностей, с которыми не справляется, и надеется, что сможет заглушить боль, прикинувшись популярным персонажем, а кто-то бессмысленно ходит, горбясь, чтобы скрыть лицо под челкой сальных волос. У моего, как я уже успел его назвать, друга, были неаккуратно исцарапанные руки, будто делалось это исключительно с целью привлечения внимания. Да и царапины эти были крайне дерганными и поверхностными, сделанными то ли в школе циркулем, то ли с помощью выпавшего кошачьего когтя. Патлы свисали до носа - было ясно, что герой нового дня в теме только недавно, и еще не успел обзавестись всеми качественными атрибутами персонажа, которого он играл, а застиранные черные спортивные вещи четко намекали на то, что гардеробом молодого “мертвеца в душе” занималась его мама. Тем не менее, несмотря на некачественную проработку костюма и грима, производилось впечатление глубоко замкнутого человека, который до тошноты страдает от собственного состояния. В этом и глупость моды на подобное - человек, даже если ему в действительности плохо, не пытается решить свою проблему и найти выход, а стремится ее заглушить, притвориться героем современности и впасть в еще большую депрессию. Впрочем, это было всегда, просто сейчас люди делают модные прически и царапают руки, а раньше напивались, обкуривались и все тому подобное. Подъем. 9 этаж лестничного пролета я миновал быстро, как и все предыдущие. Моим принципом было подняться пешком по лестнице - я представлял себя неким манахом, который через пот и кровь поднимается на вершину горы, дабы получить новые силы и просвещение. Но силы я только потерял, а ожидаемое просвещение так и не пришло - наоборот, мысли сгустились, и все самое плохое вылезло наружу и прокручивалось в моей голове, будто на повторе. Но перед лицом новых трудностей я быстро переключился: решетка, закрывающая лестницу на крышу, была слишком узкой для того, чтобы я мог протиснуться в нее, а сломать замок не представлялось возможным. Я чуть не начал истерить, бить и метать все, что находилось вокруг. Готов был вылезти в окно, чтобы попасть на крышу, но мою бурю эмоций остановила скрипящая открывающаяся дверь. В подъезде показалось сразу два носа. Нет, это не два человека, это два носа. Один будто рос поверх другого, до ужаса уродуя силуэт и делая его крайне пугающим. За носом вывалилось худое, измученное тело: суставы этого существа были вывернуты, оно еле двигалось, но уверенно стремилось ко мне - я был в западне. Когда оно подошло ближе, я смог разглядеть и другие черты. Из открытой груди существа виднелись ребра, а сердце билось так, что его очертания легко можно было заметить. Руки и ноги, похожие на палки, были усеяны следами затушенных окурков. Рыло же смотрело прямо на меня и ехидно улыбалось. Я заметил в руках у «нечто» ключи - оно протянуло мне их, давая явно понять, что хочет того же, чего и я. В ужасе и непонимании, что делать дальше, я выхватил связку и начал перебирать ключ за ключом, чтобы открыть решетку. Когда с ней было покончено, я мигом вскарабкался наверх, не желая провести и минуты с моим кошмаром, и выскочил на крышу. Краем глаза я заметил - оно ползло за мной. Подбежав к краю, я начал наблюдать: существо двигалось за мной и не было понятно, несет ли оно угрозу или хочет сделать с собой то же, что и я, дабы наконец избавиться от мучений. Внезапно задул сильный ветер, такой, будто мы находимся в диком океане, а я - парусная лодка. Я чуть было не свалился, в последний момент схватившись руками за край крыши и позволив себе на секунду отвернуться от преследователя. В следующее мгновение я умер. Точнее сказать, я так подумал: передо мной стоял я. — Это… — Я, - перебил меня я. Слов больше не было. Я потерял дар речи, а вот мой двойник наоборот начал говорить, и делал он это, казалось, моим же голосом. Я не понимал, что он говорит, ведь все, что он произносил, отдавалось эхом старого граммофона в ушах. Я явно сходил с ума. Наконец, этот ужасный голос заткнулся. У меня было целое мгновение на то, чтобы собраться с мыслями. Дальше он начал говорить уже на понятном мне языке: — Ты тварь последняя. Мразь, недостойная жизни. Теперь даже смерть у тебя будет мучительная. Ты убил меня, ты убил себя, ты убил нас - умри же и теперь. Я почувствовал сильный толчок, будто стена врезалась во все мое тело на огромной скорости. Я ощущал, как спина уходит в грудь, а ноги становятся мягкими как труха. В следующую секунду я ничего не чувствал. Я был этому рад. Буду рад, видеть вас на своем телеграм канале. https://t.me/pollwiderlicherteppich