Неодолимое слово

Я открываю закрытые двери, Ветер листает страницы и годы. Это судьба… но в судьбу я не верю! Ты же не веришь в тюрьму и свободу. Неодолимое сказано слово, Пусть ты не слышишь далекого зова — Я отпускаю тебя на волю! Йовин «Я отпускаю тебя»

Артур читает у себя в покоях. Плечи напряжены, на лице непонятное выражение. Мерлин думает пошутить, уже щурится даже улыбчиво, уже тянет к ушам края рта… не решается. Что-то в плечах его принца слишком уж… слишком… готовное. Что-то в его склоненном затылке, что-то в его руках, замерших на странице огромной — на самом деле огромной — книги перед ним. Книга чудная тоже — возле левого, переплетеного старой кожей форзаца ее страницы истрепаные и темные, но та часть под руками Артура, в середине толстого фолианта — она вовсе не кажется древней, такой вид у страниц, которым может быть меньше двух или трех коротких десятилетий, это даже не возраст для книги такой толщины. И Артур. Он читает страницу опять и опять. Задумчиво, напряженно читает — скользит по строкам его взгляд, скользят сильные пальцы — как скользят по мечу перед битвой, осторожно, хотя и уверенно, словно бы проверяя остроту — не желая пораниться зря. Словно то не пергамент — лезвия. Мерлин тихо, едва дыша, ставит поднос на стол. Волосы на загривке становятся дыбом. Артур за ним наблюдает. Принц не смотрит на Мерлина, не делает ни движения, но он точно следит, как охотник за своей добычей, как рыцарь следит за противником — Мерлин знает, сам не понимая, как — просто он это знает. Нужно просто пойти и немного пошерудить кочергой в камине. Нужно просто заняться делами. Нужно просто… бежать. Ему нужно бежать, он уверен. Что-то в Артуре… Что-то неправильно. Мерлин сглатывает. А потом он становится прямо. И говорит: — Артур? Тишина берет ноту, которая, будь она криком, могла бы заставить взрываться стеклянные пузырьки наподобие крика баньши. Мерлин слышит почти крик баньши, почти слышит предвестие смерти. Потом тишина отступает. Принц Артур Камелотский медленно, очень медленно, опускает напряженные плечи. Почему-то сейчас не Артур, а милорд, сир и его высочество принц Артур. Рука Мерлина против воли сжимается. Он не смеет позвать еще раз. Что-то очень не так. Неправильно. А затем Артур заговаривает. — Мой отец — милосердный король, — говорит он. И это абсурд. Потому что Артур не врет о своем отце. Он вообще редко врет. Если Артур сказал бы о своем отце что-то… что-то такое, он сказал бы… хороший, быть может. Разумный. Или думающий о народе. Но Утер — милосердный? Артур не попытался бы даже применить это к Утеру Камелотскому, это как назвать засуху щедрой, а чумные бубоны — изящными. — Люди так не считают, наверное? — спрашивает принц Артур. Он не смотрит на Мерлина. — Сир… — тому нужно смочить пересохшее горло. Опасность заставляет его хребет заледенеть. — Не считают, — отвечает сам себе Артур. — Но ведь он не жесток. Даже худшим преступникам мой отец не желает чрезмерных мучений. Взять воришек. Им отрубают руки за воровство. Но не всем. Мелкое воровство, например, позволяет оставить два пальца. Чтобы вор мог исправиться, Мерлин. Найти себе дело, знаешь. — С двумя пальцами? — Двумя пальцами кое-кто приспосабливается доить коров. А кое-кто начинает воровать еще лучше — пока не лишатся и их. Этот старый закон — отрубание правой руки — был записан еще королем Брианом, — ногтем Артур легко поддевает страницы с разлохмаченными потемневшими от прошедших… лет? Или столетий? — краями. — Дополнение о смягчении наказания вынес только мой прадед Друстан. — его ноготь скользит куда ближе к тому месту, где Артур читает. Мерлин смотрит на книгу. Так значит, ее писали короли Камелота? Мерлину представляется, что она словно дерево, древний дуб, со страницами, измеряющими время, царствования, эпохи, как древесные кольца. — За магию при Бриане еще не казнили. Да и при моем прадеде куда чаще казнили при помощи магии. Смерти бывали ужасными. Мерлин стоит так тихо, что чувствует себя деревом. Вряд ли дубом. Кленом, может быть, молодым ясенем. Порыв ветра — и его пошатнет, затрепещет листва, порскнут птицы, забьется в силках его сердце. Принц Артур — его мрачный, недобрый ловчий — должен слышать его тишину, но все не поднимает взгляд. — Но карали порой и за магию. Переписывали не раз. Иногда волшебство дозволялось — но, однако, не всем, а лишь только жрецам. Позже — знатным особам. Потом было разрешено всем разом. Я сейчас говорю за факт магии. За способность к ней тоже порой… не наказывали. Забирали, как делает Ценред — для службы жрецам или в войске. Изымали детей из семей — те порой рады были отдать. Укрывательство, впрочем, каралось. У Мерлина шумит в ушах. Ветер воет — неслышный, невидимый ветер — поднялся и примеряется, как получше сломать тонкий клён. Вокруг Мерлина кружится комната, и темнеет в глазах. Он стоит и не смеет дышать. — Так ты знаешь, что делает Ценред? — дурацкий вопрос, Мерлин, что за дурак, дурак… — Мне когда-нибудь быть королем, — отвечает рассеянно принц, — я обязан такое знать. — И что магия не… что дети… — Что магии не всегда нужно долго учиться? — Артур смотрит вперед, на страницы. — Я должен такое знать. Я, в конце концов, видел на плахе детей. В первый раз когда мне было… кажется, девять зим. — Девять? — Мерлин пробует это представить. Девять. Улизнул ли юный принц в город повеселиться, но увидел недоброе? Смотрел ли он из окна? — Да, тогда отец счел, что как принц я обязан присутствовать, и достаточно взрослый, чтобы не испугаться, — равнодушно поясняет Артур Камелотский. — Ведьме было… наверное, столько же. Это приняли во внимание, казнь была милосердной. Настоящей виновницей сочли мать. Видимо, она выучила свою девочку. Мерлин видит его и не видит. Перед ним не привычный Артур. Не тот легкий, чуть вздорный, сострадательный принц, которого Мерлин знал. Это будто бы Утер в его облике. Хотя нет, даже хуже. В Утере ведь есть страсть. Эта жуткая вера в праведность его действий, в абсолютную необходимость борьбы даже с маленькими детьми, если в них есть хоть толика волшебства. В принце, что смотрит на побуревший пергамент, есть холодный расчет. Скрытый яд. В нем нет даже угрозы, в нем есть лишь… наблюдение. — Артур, хватит! — кричит Мерлин. — Это не ты сейчас! Артур вздрагивает и — о да! — поднимает взгляд. Взгляд чужой еще, чуждый, и все же — живой хотя бы. Это не Бриан или Друстан вещают из глубокого склепа, не отзвук безумия Утера. Это Артур, одетый в доспехи жестокости и равнодушия. Это Артур, которого Мерлин почти что не видит, но знает. Принц, которого Мерлин боится и ненавидит. Перед кем к собственному униженному стыду все равно слегка благоговеет. Тот, которого видит во снах, где обычно стоит на коленях, чуя лезвие у своей шеи — и не в рыцарском посвящении. Снах, где меч совершает взмах. Сейчас Мерлин не склонится. Не перед ним. Никогда. — Если ты что-то хочешь сказать, — его голос звучит странно твердо, Мерлин хочет проверить глаза, ему кажется, будто он плакал часами, хотя сколько они разговаривают, минут пять? — Если ты хочешь что-то сказать, то скажи это прямо, Артур. Я служил тебе верно, я заслуживаю тебя, а куклу короля Утера, чревовещателя. Слишком дерзко. Слишком схоже с тем, как говорят колдуны. Это не достучится к нему, это сделает хуже. — Я служил тебе верно, — повторяет упрямо Мерлин, — я служил тебе, был тебе другом, я заслуживаю тебя. Что-то тихо меняется. Тихо, совсем незаметно. Выражение лица принца ничуть не меняется, оно пусто, бесстрастно, бестрепетно. Но меняется что-то, и в глазах у него — печаль. — Нет, — бросает он так же спокойно, — не другом. Мерлин чувствует себя преданным. — Ты мне стал ближе брата, — поправляет Артур, позволяя Мерлину проглотить комок в горле. Сам он вновь обращается к книге. Листает ее аккуратно. — Вот на этих страницах пока еще ничего нет. Мой отец издал много законов. Но однажды я буду писать. Он опять замолкает. Тишина обнимает его, обнимает, баюкает Мерлина. Мерлин может дышать, у него проясняется взгляд, но он все еще чувствует себя неправильно. Все еще очень плохо, даже хуже в чем-то, наверное. Артур что-то ему обещает? Зачем? разве так обещают спасение? Артур знает о нем вообще? Или просто чем-то с ним делится? Знает, знает, конечно. — Потребуется много, много страниц, чтобы как-то навести порядок. И может не выйти, Мерлин. Изменить что-то основополагающее тяжело и опасно. Голову снести проще, это делается за раз. — Это если наточен топор, — отвечает зачем-то Мерлин. — Точно, — говорит принц, — даже тут нужно время, для точки того топора. Они снова молчат. Мерлин хочет усесться на пол, на циновку из тростника. Он не знает, что делать, что спрашивать. — Тебе еще долго ждать, — наконец, говорит ему Артур. — Я хотел бы не рисковать. Сегодня ты уезжаешь к королю Баярду с письмом. И останешься служить там. — Нет! — Уедешь. Иначе тебя изгонят. Вместе с Гаюсом, если ослушаешься, я добьюсь у отца, будь уверен. Мерлин падает на пол, становится на колени и садится на пятки, все мышцы его дрожат. — Если меня не будет с тобой, в книге некому будет писать. — Я сказал свое слово. — Артур, нет, не гони меня… — Я твой принц, Мерлин. — Да я даже не из Камелота! Принц смеется — тихонько и коротко: — Так ты служишь кому-то другому? Звучит ласково, словно он полагает за глупость, бредовую странную блажь саму мысль о неверности Мерлина. Слезы Мерлина все-таки льются. — Для меня ты король. Но я нужен тебе. — Ты мне нужен живым. — Артур, я… — Мой отец не дурак. И весьма милосерден. За твою верность мне твоя смерть вряд ли будет легка, но, возможно, почетна. Тебя казнят на костре, словно знатную ведьму. — Он не знает, никто не узнает… — Я уверен, он знает уже. Мерлин вскидывает взгляд в ужасе. — И однажды ему надоест, — Артур смотрит ему в глаза, — во что бы он ни играл. Очень медленно принц соскальзывает из кресла и садится на пол перед своим слугой, кладет руки ему на плечи. — Уезжай, Мерлин. Будь осторожен. Не верь рыцарям в алых плащах, если это не твои друзья. У Баярда… живи, как и жил. Как неловкий, но добрый слуга. Пусть никто сюда не принесет сплетен, Мерлин. Принц касается его лица. Вечер поздний и тени танцуют в такт пламени толстых свечей, на его заостренных чертах. Мерлин думает о нем девятилетнем, о холодном полу, на котором они сидят, о холодном безжизненном склепе и холодном безумии артурова отца. Артур медленно достает нож из-за пояса. Мерлин смотрит. Артур режет свою ладонь, резко, неглубоко, аккуратно. Клятва на крови? — думает Мерлин. Артур нежно раскрывает ему руку и надрезает плоть Мерлина. Мерлин думает: а, вот как. Он дает Артуру сжать их руки, смешать кровь из ран. — Я роднюсь с тобой, — говорит Артур. — Ты мне больше, чем он, семья. Оставайся в живых, и я справлюсь, клянусь. Значит, все же кровавая клятва. — Как… откуда ты знаешь? — с усилием говорит Мерлин, — ты совсем ничего сейчас не объяснил. Ты так много не знаешь. Мне так многое нужно рассказать… — Через два часа ты уезжаешь к Баярду, — говорит ему Артур. — Леон тебя провожает. — Но я столько должен рассказать, я так много скрывал, что я делал, и кто я, и… — он склоняется, чувствуя подступающую потерю, утыкается лбом в плечо бывшего господина. Новоявленный побратим прижимает его к своему плечу, мягко треплет по волосам. Отвечает: — Ты Мерлин. Это самое важное, что я о тебе узнал. Ты мой Мерлин.