клубника

Август. Суббота. Полдень. На улицах бывшего Петербурга холодно и сыро после долгого ливня. Миша обещал приехать. Когда — неизвестно. Говорят, надежда умирает последней. Но не у Невского. Он всё ещё наивно верит его словам, всё ещё доверяет его глазам, которые сейчас окрашены в ярко-красный, словно их подменили. Они были лишь занавесом, стеклом, линзами, сквозь которые он, Михаил Юрьевич Московский, видел лишь своё превосходство перед другими и громкое, но фальшивое счастье ныне снова подчинённого ему русского народа. Михаил смотрел на мир своими ярко-красными, и те врали ему. Эти слепящие ”линзы” почти как розовые очки... Он безнадёжно забыл обо всём. Забыл о любви, о своей бескрайней любви к Шуре. О том, что его счастью, должно быть, сейчас, в такое тёмное время, нестерпимо тяжело справляться со всеми трудностями одному. И том, что Невский всё ещё любит Михаила. И том, что проводит бессонные ночи один, всё ещё ожидая заветного звонка в дверь и ”Сашенька, я к тебе”, знакомым голосом сказаного. Без Миши — единственной радости в его короткой, серой жизни. Он как Кай из той сказки про Снежную Королеву. А Шура — его Герда. Вот только совсем не Снежная Королева виновата в том, что он стал таким. И не он. И Шуре не нужно бежать за ним со всех ног, скакать на северном олене через пургу и бесконечно-длинные, извилистые и узкие, заснеженные тропы, дабы успеть спасти его от этого сумасшествия, от издевательства над собой. Достаточно просто купить на последние деньги билет на субботний рейс до Москвы. Он сам к нему приедет. *** Воскресенье. Утро. Ветренно, небо бледно-серое, утки как мелкие и далёкие, чёрные точечки, клином летят по нему на юг. Сейчас Москва не особо приветлива, но дождём поливать вроде бы не собирается. Александр ни в коем случае не скажет ему о том, что приехал сюда без приглашения. И о том, что даже чутка принарядился специально для встречи с ним. В тускло-бирюзовые брюки, немножко помятую, изжелта-белую льняную рубашку. И повязал на шею галстук, такой же тускло-бирюзовый. Пиджак надевать не стал. И о том, что молчаливо разглядывает сейчас деревянные прилавки с терпеливо ждущими своих покупателей вкусностями с подмосковных огородов, кажется, тоже не планирует говорить. И видит клубнику. Такую же ярко-красную, как Мишины глаза. — Здравствуйте. Извините, а почём у Вас клубничка? — негромко спросил продавщицу Невский. И в тот же момент Шуре внезапно хочется провалиться сквозь землю, умереть или самолично стереться с лица земли со стыда, потому что старушка слышит вопрос только со второго раза. — А, клубничка! Ты уж прости меня, я не со зла, уши подводят временами. — Ленинград понимающе кивнул в ответ и пробормотал, что ”ничего страшного, всякое бывает” и та, дружелюбно улыбнувшись, сказала цену: — Да всего-ть 15 копеек за полкило. Даже как-то странно на душе стало, и от того тепло: всё-таки не все москвичи так угрюмы и равнодушны. Шура тоже слегка улыбнулся и, чуть покопавшись в карманах, вложил все нужные монетки бабульке в руку. Старушка быстро набрала ягод в маечку, завязала и поблагодарила: — Спасибо тебе большое! Дай Бог долгих лет жизни... Невский пожелал ей того же и вежливо попрощался, получив пакетик из рук в руки осторожно, так, чтобы ничего не помялось и не упало, и ушёл на остановку. *** Неторопливый подъём по коричневой и, похоже, недавно покрашенной, лестнице и несколько стуков в дверь. На стуки не реагирует. Звонок. Тишина. Тихий щелчок. Писк открывшейся железной двери. — Здравствуй, Миш. Тот молча рассматривает его, облокотившись на дверной косяк. Его, стоящего в тёмном холодном подъезде, пока из квартиры доносится тёплый свет и поёт нежный женский голос из еле-как настроенного радиоприёмника. Эти слегка растрёпанные волосы, этот костюм, эти бледные, почти синие руки и загадочный жёлтый пакетик в них. На Невского было страшно, больно смотреть: после войны Александр до сих пор худ. Психическое состояние чуть пошатнулось, стало тяжелее работать, но он виду не подавал. Москва хмурится, когда недоверчиво вглядывается в уставшие и, кажется, любящие серые глаза, натыкается взглядом на такие же, как и руки, посиневшие обветренные губы, и наконец тихо, почти шёпотом, произносит: — Привет. В его голосе нет ни нотки грубости, ни чего-то с нею схожего. Просто тихое, ровное ”Привет”. Но удивительно, что Ленинград услышал и в нём что-то тёплое. — Зайдёшь, может? — так же тихо, но уже чуть живее. — Холодно же всё-таки... Забота? Невскому слабо верится в это. Однако... — Нет, я только хотел тебя увидеть. Вот, — и протянул ему злосчастную клубнику в отвратительно-жёлтом пакете. Он трясущимися руками обнял Мишу и прошептал: — Я всё ещё люблю тебя. Запомни эти слова. — мягко поцеловал в щёку и тотчас, словно боясь, что оттолкнёт, отстранился. — Я пойду, извини. И спасибо, что не выгнал. — Пока, — всё так же тихо. Но... вымученно. Будто разочарованно. Миша заглянул в пакетик и одними уголками губ коротко улыбнулся Невскому: — Спасибо. Ком в горле застывает у обоих. Шура молча уходит.