Сон, в котором я хочу остаться.

      Беги и прячься — это не про него. Лежи и терпи до последнего. Умирай, но сражайся. Будь сильным, даже чувствуя, как тебя начинает тошнить от тебя самого.       Улыбайся. Улыбайся. Улыбайся.       У него есть особая сила, о которой никто никогда не узнает. Ложь окутывает его с головы до самых кончиков пальцев, словно самая прочная атласная лента, словно вторая кожа. Он профессионал в своём деле. Он тот ещё лжец. Он всегда улыбается.       Удар по голове — один раз. Удар в живот — два раза. Удар… Он уже не знает, где его ударили, но боль разливается по всему телу, как смола и взрывается ярким фейерверком агонии. Тягучая, горячая, ее не отдерешь, когда она застынет. Дыхание прерывистое и чем чаще дышишь, тем больнее становится под ребрами. Нил даже не помнит, в какой момент он перестал бороться. Его так и бросили лежать на полу. Обычно он хотя бы пытается встать, ему нужно подняться — у него нет выбора. Никто не должен знать, иначе как вариант, в следующий раз он уже не сможет подняться. Но сейчас… Пол кажется таким привлекательным — мягким, прохладным, утоляющим боль. Кажется Нил заплакал. Сейчас он понял, насколько сильно устал. Сражаться сил не было, врать тоже. И поэтому он пожелал, чтобы хотя бы никто его не нашел ещё несколько дней. А там дальше будет уже и не важно.       Сознание отключалось и включалось вспышками. Когда сквозь пелену он услышал, как открывается дверь, то попытался рассыпаться на атомы, к сожалению, мечты и реальность, слишком отличались. Он же не в фильме про магов, верно? Даже голос не слушался и парень только тихо заскулил от боли, сгорая агнецом. Его никто не спасет, даже он сам уже не в состоянии спасти себя. Потому, пожалуйста, просто сделай один единственный удар и закончим на этом.       Кажется ему разбили лицо, поэтому он подсознательно чувствует опасность и близость смерти, что так сладка на губах. Как первый поцелуй с Эндрю. Как моменты их не отношений, как моменты их не любви. Он не видит, кто вошёл. Открыть глаза невозможно и нежеланно.       Бежать и прятаться — это не про него. Не в этот раз. Возможно, в другой реальности, мама забрала его от отца, возможно он был хорошим сыном или… Много еще вариантов других миров, о которых он и не мог мечтать. Потому он расслабился и попытался улыбнуться, ожидая ещё ударов. Нил надеялся, что это последняя его маска и его, наконец, отпустят. Но ударов так и не последовало. Парень внезапно захотел дико засмеяться, но смех и попытка улыбнуться обернулись слезами. Если это был тот, кто его избил, то сейчас точно всё закончится.       Но всё, что смог слышать Нил — это тяжёлый вздох.       Дальше много темноты и белый, неизвестный ему потолок. Дальше он просыпается и засыпает в адском пламени собственного отторжения тела. Дальше он ощущает холодные прикосновения к бесчисленным ранам. К шрамам. Он не умел себя лечить. Он ничего не умел, кроме как слушаться и делать, как скажут. Бежать? Он родился бракованным, поэтому его никто не пытался полюбить. Он старался это исправить, старался быть таким, каким его хотели видеть, но в итоге всё получилось как и всегда…       Открыть глаза оказалось тяжким трудом. Показывать эмоции — того хуже. Рот не двигался, точно так же как и все мышцы и кости в теле, налитом свинцом. Но даже так Нил смог разлепить пелену на глазах и слегка присмотреться, где находился. Нос уже заранее уловил запах медикаментов и стерильности. Он был в больнице — однозначно. Стены были белыми, окно было приоткрыто. Лето на улице? Тепло. Он не знает сколько времени прошло и как долго длилось время там. Джостен чувствует, как фантомный ветер легко дотрагивается до его бинтов, но облегчения от этого не наступает. Окна плотно закрыты, но сознание качает занавески. Вспоминается пол и то, каким удобным он был. От наступающих вопросов разболелась голова. Кто его нашел и почему он был здесь? Неужели отец позвонил в больницу? Нил молил о смерти, а в итоге ему снова придется жить. Какая утрата. Если бы он только прекратил себя обманывать, набрался храбрости и зарезал себя, то было бы замечательно. Но он только притворялся храбрым и терпел. Каждый божий день проходил, как в аду. Он был трусом и боялся боли. Очень боялся.       Был ли смысл, ради которого он живёт? Возможно, пару лет назад он отчаянно жил ради любви, а теперь? Кажется забыл. Его ничего не интересовало. Джостен пытался выжить. Даже цель потерялась.       В следующий раз проснуться оказалось проще. Нил не знал зачем, но глаза по инерции открывались. Каждое его пробуждение отдавалось в груди глухим одиночеством и отсутствием людей. Он не наблюдал, чтобы кто-нибудь заходил, но повязки всегда были свежими. Он был чистым снаружи.       Время остановилось. Сезон остановился. Даже облака были на одном и том же месте. Единственное, что изменилось — это то, что времени стало больше. Если раньше не было сил открыть глаза, то теперь не было сил их закрыть. Сон не приходил. А если приходил, то это был отец, держащий нож. Была медсестра Кейтлин, а потом ещё одна, потом к нему пришел врач.       Потом пришел парень. Его сложно было распознать. Чёрное пятно в тусклой палате. Кожа и волосы белые, сияющие на солнце, а глаза, как жидкое Инферно, плескающееся в золотой чаше. От него исходил аромат табака и ванили. У него нет никаких эмоций, словно поглотив их, насыщается, точно демон.       — Привет. — Белые зубы и красивые губы, на которых Нил задерживает взгляд. Это всё, что успел заметить парень прежде, чем вновь закрыть глаза. Теперь ему снилось, как отец отрезает чужие ноги и вырезает символы на груди. Его руки горели от ожогов, а лицо от порезов. Там была женщина, но Нил не мог разглядеть ее лицо. Эти сны всегда были такими настоящими. Джостен всё больше и больше боялся, что проснуться может стать проблематичным. Но пока он умел возвращаться, как и этот белый парень во тьме.       Он приходил чаще. Открывал окно, чтобы теплый поток воздуха уносился к потолку и почти сразу закрывал его. Кормил его с ложки. Жевать было тяжело, а говорить не хотелось. Нужно ли было это? Что конкретно сказать, он не знал, не хотел. Они никогда не разговаривали. Это и не нужно было. Странное ощущение безопасности накрывало с головой, и Нил доверял ему. Доверял и даже засыпал в его присутствии. Он защитит.       Он ткнул сухой ложкой в повязку на лице, но боль не отозвалась. Дальше эта же ложка оказалась в тарелке супа и протянута ему. Нил обессиленно улыбнулся и съел что-то безвкусное. Возможно вкус был, но Джостен не хотел чувствовать что-либо.       — Я не понимаю, почему ты меня искал. Что вообще это значит? — Всё, что смог выдавить из себя Нил. Глаза собеседника прошлись по его повязкам и нежно коснулись пальцев, когда Нил кивнул, давая явное согласие. Чужая ладонь ощущалась родной и Нил до боли сжал свою и чужую, хватаясь за это. Он не знал, что это такое, но хотел его себе.       — Где мой отец? Почему он до сих пор меня не забрал? — вопрос прозвучал глухо, но Эндрю всё же услышал его. В ладони было тепло. Оба, очевидно, наслаждались этим.       — Возможно ты не знаешь, но наша семья отлично дружит с твоим отцом. Он пока уехал, но попросил присмотреть за тобой. Поживешь немного у нас, до тех пор, пока не поправишься. Ты идиот, только грабитель, который проник в ваш дом, сбежал. Его ещё ищут, там расследование. — Ещё одна ложка еды направилась к Нилу и была она со вкусом лжи.       Он знал, что это вранье. У его отца не было таких друзей. Его отец ненавидел бы Эндрю и его родню. И он бы никогда не бросил единственного сына. Нужно узнать, в чем дело. Не то, чтобы Нил боялся за отца. Скорее он боялся его, боялся остаться один. Если это всё неправда, то долго парень не протянет. Стоило ли поддаваться на провокации ради непонятно чего, вот в чем вопрос. Кроме как отцовского дома, пойти ему было некуда. Денег у него никогда не было, всё, что он имел — принадлежало отцу. Пятнадцать лет жизни тоже не были его. Всё, что он делал было по сценарию, который придумал не он сам. Нил даже не понимал, что он такое, не то, чтобы понять, что он любит.       Всё что он выучил — улыбайся, даже, если тебе больно. Так сказала его мама. Она была эталоном красоты. Возможно, поэтому отец и выбрал ее. Тихая, кроткая, с самой милой улыбкой, но вечно уставшими глазами — такой запомнил ее Нил. Она любила готовить что-то вкусное, но парень уже не помнил вкус. Кажется, дома всегда пахло чистотой и любовью. Мальчик по большей части был не похож на нее. Голубые глаза и цвет волос, как осенние листья. У нее же серый и темный. От нее ему досталось примерно… Ничего. Нил знал, что, смотря на него, в нем видели отца. Он сам видел это. В зеркалах. И молча ненавидел отражение. Даже если это был он.       Ад начался, когда мама сказала, что вернётся. Он начал ждать. И ждал слишком долго, чтобы потерять надежду. Нил уже через полгода понял, почему его мать сбежала, оставив всё. Даже сына, которого вроде как любила. Его отец был не тем человеком, которого он знал, но зато теперь была известна причина, по которой у матери всегда были такие грустные глаза. В то время мальчик резко повзрослел. Позже он находит кость на заднем дворе, которую раскопал соседский пёс. Нил в ужасе закопал ее обратно, чтобы отец не заметил. Может быть это была просто галлюцинация.       Никто не знал, что происходило дома. Ни одна живая душа. В школе никогда не задавали вопросов. Лишь отводили глаза или смотрели мимо него. Все с кем он общался — молчали. Все они боялись или игнорировали. Постепенно он привык. Нил не был изгоем. Наоборот, быстро начинал знакомства, всем нравился. Он чувствовал людей и показывал ту сторону себя, которая была им угодна. Угодна всем, кроме родного отца. И себя.       — Моя маленькая змейка, — так он называл Нила, когда забирал его из школы. Мальчик смотрел на чужих родителей, учителей и даже прохожих с надеждой. Только все игнорировали его молчаливый крик о помощи. Он научился жить так, как хотели все остальные.       В первый раз он сказал, что случайно упал с лестницы — все ему поверили. Второй раз он сказал, что за ним гналась собака. Третий раз никто даже не стал спрашивать. Третий раз он не стал оправдываться и говорить. Нужно было лучше прятать шрамы, иначе он не сможет встретится с мамой.       — Мой мальчик такой не везучий. — Улыбался отец заверяя всех, что будет в следующий раз внимательнее следить за ним. Будет заботиться о его безопасности. Он был высоко поставленной личностью и спонсором этой школы. Натан Веснински был верхом этой пищевой цепи и все ему доверяли.       А потом пришло письмо. Письмо, читая которое Нил впервые заплакал от радости. Он хотел его спрятать и любоваться каждый раз, когда ему плохо, но перед глазами встала сцена, где всё случилось бы наоборот. Даже не письмо, скорее маленькая записочка, о том, как ей жаль, что она заберёт сына. Джостен не знал, как она оказалась в его учебнике по географии, но начинать поиски было слишком опасно, слишком много риска. Потом он понимал, что это было раньше. Это было до того, как она «сбежала». Это была сумеречная надежда, подталая, как снег в ноябре. Ставшая грязью.       За ближайшие пять лет, это была единственная записка. Больше их не было. Единственное, что его спасало — несколько слов на клочке бумаги. Маленький свет и теперь он, наконец потерял себя, точно так же, как и его мать. Соткал себя из лжи и правды, тешась тем, чего нет. Несбыточной мечтой.       В тот день всё шло, как обычно. Даже хулиганы знали, что лучше не трогать Нила. Зачем его трогать, если он буквально друг каждого здесь, даже тех же самых плохих парней. За пять долгих лет ада он научится быть лучшей версией себя. Только никто не знал его. Он сам уже забыл, как выглядел тот мальчик, которому мать сказала всегда улыбаться.       Никакой тревоги не было, когда он поворачивал ключ в замке. Никакой тревоги не было, когда он снимал обувь. Тревога началась, когда он заметил ошмётки своей комнаты. Тревога разгоралась как пожар. Он ничего не делал, чтобы отец злился. Его последний раз избили так давно, что синяки уже успели пройти. Он был прекрасным сыном, но что-то случилось. Мягко улыбнувшись, он дёрнул за ручку двери и та поддалась. Комната до основания была перевёрнута. Даже кровать стояла на боку. Из окна явно что-то выброшено — на это не слабо так намекала дыра в стекле. Отец стоял посреди всего этого великолепия.       Вот что случилось бы, если бы он оставил единственное напоминание о матери. Но он уничтожил ее самым простым способом. Нил разорвал на мелкие кусочки и съел все до последнего, сохранив почерк родителя внутри себя. Джостен до сих пор помнит вкус бумаги, кажется, это было, что-то очень вкусное. Ах да, на вкус как надежда.       — Пап, я вернулся, как дела? — у парня был уже окрепший голос. Не было даже признака дрожи, только мягкая, робкая улыбка. Точно такая же, как и у его матери.       А дальше последовал удар номер один и удар номер два. Его избивали до тех пор, пока он не отключился в первый раз. С пробуждением он понял, почему так произошло.       Записка. Записка от Эндрю. Его новая надежда и смысл…       Он никогда не узнает ее содержание, потому, что мальчик слишком глупый. Нил даже избитый смог подняться и кинуться к отцу, нападая на него. Забыв о всех уроках, всех предрассудках и здравых смыслах.       — Отдай, прошу, я буду делать всё, как ты захочешь, пожалуйста, отдай! — парень скулил от боли, но не было ничего ценнее, чем тепло его любви. Временами он забывал о том, что у него была мать. Временами он начинал ее ненавидеть. Но сейчас важнее этого клочка бумаги ничего не было. Это не была цель жизни Нила, скорее мягкая опора. Он не знал для чего живёт, но мог жить, пока где-то там далеко его мать была здорова. Была свободна и в безопасности. У него был Эндрю. Был тот, кто гладил по волосам, прикасался к плечам. Губы такие теплые и искусанные, и он никогда не делал того, что Нил не хотел. Он был его частью. Это его Эндрю, его мальчик и он не готов делиться и терять его так же, как и маму. Он готов бороться, пока будут силы дышать.       — Ты такая же шлюха, как и твоя мать! — Его никогда не били по лицу, но однажды это должно было случиться. Удар был тяжёлым, щека горела пламенем, в голове звон становился громче. — Ты думаешь, я не знаю, что ты там творишь в школе? — его ударили ещё раз, и тогда наступило облегчение и разочарование. Отец никогда не называл Нила плохими словами, только использовал кулаки. Сейчас привычные грани насилия истерлись.       Теперь от любви он просил, чтобы всё закончилось. Удар по голове один раз. Удар в живот два раза. Он не помнил, куда его били, но боль разливалась как смола. Впервые в жизни он боролся, но лишь смог слегка задеть отца. Стекло от разбитого окна нежно резало ладонь Нила, он ударил мужчину в живот, но тот легко отбросил парня и убрал осколок. Он был уставшим, избитым уже два раза.       Так он понял, что борьба — это не его. Он не умел бороться. Только улыбаться, только подстраиваться и прогибаться под людей. Теперь он в одиночестве лежал на полу своей комнаты и прекратил сопротивляться. Как и всегда. Если его сейчас не станет, то всем будет лучше. Лучше без него.       В целом даже так было неплохо. Да, его отец не был лучшим родителем, но зато была крыша над головой, еда и всё, что только можно было попросить. Отец дал ему образование, а может и что-то еще. Даже так он пытался оправдать его действия. Несмотря на то, что он ждал мать, постепенно ненависть отца разливалась и на сына. Временами он ненавидел ее. Ненавидел себя за то, что ненавидел ее. Нил старался не думать о том, чьи кости он закапывал во второй раз. Это не его мать. Его мать сбежала. Сбежала. Сбежала.       Нил наизусть знал, что злит отца и, методом ударов и шрамов на теле, избегал этого как огня. А теперь он потерял из поля зрения этого человека. Опасность казалась всюду. Дома, в школе, в учебнике по географии, на заднем дворе, в словах.       В руках и тепле.       Он знал, что Эндрю лжет, сидя в его палате. Проблема была в другом — ему было уже нечего терять. Самое важное, что имел, он уже потерял. Кажется, это был он сам. Улыбка на лице появилась сама собой.       — Ох, ну раз отец так сказал, то хорошо. Можно ему позвонить? — сейчас ему откажут.       — Да, конечно. — Миньярд протянул свой мобильник и Нил дрожащими пальцами набрал номер, который был высечен на его отпечатках. Телефон был недоступен. Очевидно. Все было как сон, который он уже пережил.       — Недоступно, — парень возвращает телефон, повторяя слова электронного голоса.       — Идиот. — Тихо говорит другой и убирает мобильник из вида. Их пальцы переплетены вновь, а носы соприкасаются, опаляя дыханием щеки. Нил закрывает глаза, ощущая свободу в окруженном тепле. И руках.       Доверить жизнь незнакомцу? Нет. Доверить жизнь ему? Да. Сдаться под надзор, сдаться, чтобы ты ощущал заботу, даже закрыв глаза. Нил проводит носом по чужому и слышит ответ. Такое же тихое прикосновение, шепот кожи. Больше и не нужно, чтобы сделать что-то. Это такое, что больше не требует сил и вложений. Ему все дают, а он не знает, что дать в ответ. И предлагает лишь то, что есть. Себя, свои чувства, если они не нужны, он откажется от них. Не будет тревожить. Станет таким, каким его захотят видеть. Эндрю горел видеть его настоящим. Стоило долго искать этого самого Нила, которого он потерял.       — Что ты написал?       — Ты не прочитал.       Нил понимает, что это была глупость с его стороны. Но он ради клочка бумаги постарался выжить. Ради Эндрю, ради себя. Них.       Тепло разливается по костям и венам, гоняемое кровью. Баланс эмоций немного восполняется.       — Нет. — Качает он головой и щекой дотрагивается до щеки, сползает ниже и лбом укладывается на углубление между плечом и шеей, вдыхая теплый аромат дома. Эндрю ощутимо покрылся мурашками, но не оттолкнул, скорее замер, позволяя впитать безопасность так необходимую для Нила.       Эндрю не уходит. Он остаётся с ним. Его выгоняют с криками и Нил уговаривает того побыть дома. Время без него — самый страшный кошмар. Он так и не знает, что написал его человек. Он так и не знал, его ли это человек. Его мальчик. Родной и любимый.       Время растягивается. Кейтлин — рыжая беда, помогает своей матери врачу и ее часто можно увидеть здесь. Она хочет поступить на педиатра и ее мечта такая же яркая, как и сама девушка. Нил часто разговаривает с ней. Ему нравится лёгкое общение и то, как яростно та доказывает многие вещи. Нил никогда не дружил с людьми в привычном понимании. Девушка не станет ему другом, но Нил думает, что она милая.       — Что вы хотите? — Слышится голос КитКат, как прозвал ее Джостен, за дверьми и невольно сжимается. Теперь он может ходить и есть. Но Эндрю приходит в часы посещения, молча проводя с ним время.       Заходят люди в форме и Нил ежится. Он не хочет с ними общаться, но оставляет улыбку. Вопросы.       — Вы не поверите! Иду я со школы, папа должен вернуться только вечером, но дом был открыт. Моя комната просто перевёрнута, а посреди незнакомый парень. Я так подумал грабитель, и даже не успел дотянуться до телефона, как он кинул в меня стулом. Я думал он сбежит, но этот как начал меня колошматить, я думал умру на месте! — Весь рассказ Нил улыбался, словно это сущий пустяк. Он до сих пор иногда жалел о том, что остался жив.       — Ваш отец сейчас на конференции в Нью-Йорке, он заверил, что вы можете остаться одни на некоторое время. За вами присмотрит женщина, которую он нанял, подруга семьи. Вы все ещё несовершеннолетний, но так как он важный человек для нашего города, мы полностью доверяем его словам. По нашим данным, это не первое ограбление в вашем доме и были попытки вашего похищения. Вы отказываетесь от телохранителя.       Нил не знал, что офицерам передали. Нил не знал, что за ним присматривают. Он ничего не знал и улыбнулся, чтобы они ушли. Оставили в покое. Эти люди ему не поверят, никто не поверит, что отец сделал это с его лицом и руками. Шрамов не будет, но синяки сходят долго. Почему он не сильнее? Не смог хотя бы защититься или защитить. Сны отличались от реальности — в них Нилу отрезали ноги, чтобы он не смог сбежать.       Они наконец уходят. Нила должны выписать, но разрешат ещё побыть дома. Двери открываются и Джостен надевает улыбку. Эндрю морщится:       — Собирайся.       — Куда? — Нил копошится в простынях и запускает руку в рыжие вихри волос.       — Мы идём домой.