Мотор, камера пыток

Выспаться нихуя не удалось. Влад остаток ночи чувствует себя в своей собственной постели как на верхней полке поезда или в кресле самолета – и вроде засыпаешь, измученный, но все равно не спишь, и слышишь все, и дергаешься каждые десять минут. В кино бы – но они не в кино, и Саша Васильев еще когда спел. Не проснёмся наутро в обнимку, ну а кто его слушать будет, с этой тоскливой жизой. Про Гарри Поттера Владу зашло больше – мы тут ходим краем. Как бы он, интересно, проснулся с Костяном в обнимку, если все четыре часа прикладывал ментальную линеечку к пространству между ними – в целях предотвращения извращения соблюдайте асоциальную дистанцию. Не то чтобы Влад считает это извращением – не это. Не Костю точно. Не себя с Костей. А вот это – въебаться в неподходящего человека. Ну, не то чтобы неподходящего (Костя пиздец подходящий), а в такого, которому это все нахер не упало. Выдать ему личняк – а в ответ только обескураженное сочувствие получить, Влад, Владька, ты чего дуришь, да мы же с тобой, это же шутки у нас такие, химия, ну! Перепутал дружбу с любовью, ничего, так бывает. В отличие от Князя Влад не поехавший, в отличие от Кости – не камикадзе: если с потолка приглашающе свисает петля, этот аттракцион лучше пусть так и останется бесконтактным. Ну, если душа прям очень просит – можно на манер тарзанки пару раз прокатиться, но не более того. Владу его красивая голова нравится там, где она есть: на шее, крепко припаянная к туловищу. Вот там она пусть и остается. А эти двое пусть римейк сериала «Дальше живите сами» снимают. С этой бодрой предутренней аффирмацией – спасибо за лексический подгон, Вера – Влад все-таки кое-как проваливается в полусон, бестолковый, тяжелый и очень короткий: сложно спать безмятежно, когда тебе во лбу лунку для подлёдной рыбалки взглядом сверлят. – Хорош пялиться, – говорит Влад, не открывая глаза. – Во ты параноик, – с восхищением отзывается Костя, даже не пытаясь звучать пристыженно или смущенно. – А такой милаха был, пока рот не открыл. – Я сейчас еще и глаза открою, – угрожает Влад, потягиваясь одними ногами. По ощущениям его всю ночь пиздили тупым предметом, и есть легкое подозрение, что орудие преступления Влад обнаружит прямо перед своим носом. – А там видно будет? – хмыкает Костя. – Кость, – умоляюще морщится Влад. – Ты знаешь правила. Никаких каламбуров до первой чашки кофе. – И никакого секса на первом свидании? Влад открывает глаза – сказал бы с грохотом, если бы они были дверью. Костя лежит на боку и беспечно рассматривает его с видом человека, которому не в чем оправдываться. Так, наверное, и бывает, когда тебе нечего скрывать – шапочка-то не горит. Картинка, конечно, та еще – и куда ее засовывать теперь, чтобы не мешалась? На какие антресольки пихать вот это вот знание, как выглядит сонный утренний Костя с тобой в одной кровати? – Если только вместо, – невозмутимо отвечает Влад. Это у них с Костей прикол такой: кавер на правду. Кавер на кавер на кавер на кавер правды. Многотысячная ксерокопия вылинявшей истины. Оригинала уже не откопать – поэтому и не докопаться. Мы шутим о том, что не шутим над тем, о чем не хотели бы шутить, потому что это нихуя не шутки. Не очень удобно и слегка энергозатратно, зато безопасно. – Современно, – хвалит Костя. – Синоним «хуёво», – подхватывает Влад, и Костя довольно лыбится, как будто сомневался, что Влад отобьет. – Ладно, тогда начнем с кофе, – решает Костя, вставая с кровати и быстро потягиваясь. Влад отворачивается, хотя Костян полностью одет, даже джинсы не снял, вандал. Постель теперь перестилать внепланово – Влад был бы не против, если бы повод был немного другой. Костя скрывается из виду, Влад натягивает одеяло на голову и яростно пытается выжать крупицы сна из пятиминутки перед вставанием. Сквозь одеяло и толщу отрицания жестокой реальности едва доносится шум воды, бытовой перестук дверей, мебели и ящиков, будничное звяканье посуды – Костя хозяйничает у него в квартире, и это почему-то не вызывает никакого отторжения. Будь как дома, путник, я ни… хуя не вывожу, блядь, как же выключить этот чумной музыкальный автомат. Уснуть, конечно, не получается, но и просто полежать с закрытыми глазами – тоже заебись. Особенно учитывая, что вставать Владу придется в реальность, в которой Костя утром сидит на его кухне, притащившись к нему в ночи заземлиться из-за того, что Князь использовал его для проработки травмы, а этот дурной… выдал. Влад даже знать не хочет, как это было – и как отреагировал Князь. Вряд ли сильно сопротивлялся. Можно, конечно, спросить у Кости, чем дело кончилось (хотя какое – кончилось, – оно все только началось), но Влад не мазохист. В коридоре босо шлёпают шаги – осторожные, почти аккуратные, Влад и не подозревал, что Костян вообще так умеет. – Ваш кофе, сэр! – провозглашают сверху, и Влад высовывает голову на разведку – ну не мог же… а, нет, смотрите-ка, мог. – Ты реально принес мне кофе в постель, – заторможено констатирует Влад, садясь в кровати. – С постелью и с кофе я не шучу, это табу, – Костян протягивает ему чашку ручкой вперед, удерживая ее за горячие бока. Не Муций Сцевола, конечно, но тоже ж приятного мало, а этот будто вообще не замечает. Влад забирает чашку и уже в нее буркает «спасибо». Костя нависает и внимательно рассматривает, как санитар в больничке – разве что рот не просить открыть, чтобы убедиться, что буйный таблеточку проглотил. – Что? – со вздохом уточняет Влад, осторожно пристраивая чашку на завернутые в одеяло колени. – Ничё, – пожимает плечами Костя: с одной стороны, хорошо, что он еще не завернулся в горшковский реквизит, с другой – майка эта черная, ну куда вообще, плечи его виноватые не прячет нихера. – Шевелись, плотва, нам выезжать через 15 минут. – У меня смена после обеда вообще-то, – Влад рассеянно скребет щеку, попутно инспектируя щетину. – И чего? Ты со мной не поедешь? – удивляется Костя. Влад кинул бы в него чашкой за эту детскую бесцеремонность, но кофе жалко. – Поеду, – решает он. – Только никаких 15 минут. И не вздумай меня торопить, – командует он, и Костя понятливо кивает, снова исчезая из виду, чтобы не мешать собираться. Куда Влад денется – конечно, поедет. Костян не просто ж так его с собой заманивает – не знает, как одному после вчерашнего вывозить. Айда со мной, я таких дров наломал – костёр разведем. На площадку поедут все, но некоторые еще и кукухой.

***

Голова у Кости действительно в руинах – да таких, что Колизей просто детский манежик. Можно туристов водить и обстоятельно рассказывать, мол, на месте этих эпических психологических руин когда-то высился нормальный хороший парень Костя Плотников, а потом подписал контракт и всё, помаши рукой маме. Жил-был да выбыл. Лучше бы и дальше листья мел и траву трогал. Костя знал, что что-то произойдет – не знал, что колпак сорвет настолько, что он полезет целовать Князя, но что-то точно должно было произойти, потому что ну невозможно уже было. Князь в какой-то момент резко отпустил себя, словно все щиты сбросил, и открылся полностью – очевидный, понятный, прямолинейный и очень транспарентный в своих желаниях. На Костю никто и никогда еще не смотрел так – как на откровение, чудо, самый желанный подарок, судьбу, приговор, болезнь и лекарство от нее одновременно. Ну то есть не на Костю, конечно, но все-таки немножко и на Костю, да? Костя не дурак: он знает, что это чувство – не к нему, прорастает не из него, предназначено не ему, и это как письма чужие читать, нельзя, стыдно. Но оно такое огромное, неуемное, беспокойно-кипящее, тоскливо-зовущее, ищущее, такое, ради которого и в ад спустятся, и воскресят, и все простят, лишь бы вернулся, и с рук будут спускать что угодно, и мир весь на хую завертят, чтобы только спасти и беду отвести – такое, что не купиться просто невозможно. Хочется не то чтобы присвоить себе такую любовь – куда там, – но хотя бы подержаться за нее, постоять рядом, прикоснуться к чужой боли и тайне. Костя не уверен, что это звериное тоскливое обожание всегда жило во взгляде Князя – кажется, оно стало разрастаться после смерти Миши, и с каждым годом площадь поражения расширяется. Может, это вина так педалит, может, мертвых действительно любить и идеализировать проще, может, Князь уже и не помнит того дерьма, которое они с Мишей вместе прохавали, а может, после потери всё резко становится на свои места. Абсолютно вся хуйня теряет какой-либо смысл, вся эта мелочная, тупая возня, социальные колядования «кто кому меньше нужен», идиотская игрушечная войнушка за независимость, мелкопоместные тёрки, кто кого сильнее против шерсти погладил – это все резко становится неважно – и поздно. Смерть, как все необратимые материи, охренеть какой мощный проявочный механизм. У Князя после ухода Миши на месте трудной любви и сложной дружбы в груди открылась черная-черная-черная бездна – и эта бездна взывает к бездне, как и полагается. Бездна отзывается в Косте – так Миша рвется к своему сквозь чужие границы, откликается в нем на каком-то нечеловеческом уровне. Когда Костя ловит это отражение чужих эмоций в первый раз, становится жутко и сильно не по себе. Есть же правила: нельзя так врастать в роль, хороший актер должен уметь разделять работу и жизнь, вышел с площадки – вышел из образа. Проблема в том, что Костя не может. Он реально прикипает к Мише – а Миша давно прикипел к Князю, и тянется, и Костю тянет, и Костя сам уже не всегда понимает, кто он, где он и для кого. Это он хочет, глядя в усталые глаза Князя, подойти ближе и боднуть его мягко в висок – или чисто мишина привычка виснуть на Андрее? Это ему спокойнее, когда Князь обнимает со спины – или Миша в момент утихомиривается от присутствия Андрея? Поцеловать Князя была точно идея Миши, потому что Кости к тому моменту там уже не было. Не то чтобы Костя спихивает ответственность на 10 лет как покойную икону русского панк-рока, но получается, что так. Андрюха – а это был именно Андрюха, даже не Андрей – взбесил его просто до гула в ушах. Хорошо, что Князь притащил его разговаривать в свою студию записи – туда, где нет лишних ушей, зато есть звукоизоляция, потому что орали они оба как ненормальные. Нет, начиналось всё даже мирно, но, как у них это всегда бывает, за какие-то минуты скатилось в полный и оглушительный пиздец. Сука, но как же бесит эта андрюхина позиция, и главное – он сам верит в ту хуйню, которую городит, вечно, вечно у него так, я всех спас и изнемог, сам же не хотел, Миха его выгонял, что ли, почему тебе всегда надо так, Андрюх, чё ты вечно, заебал своим «уйду», предъявы свои ебучие засунь знаешь куда, и пальтишком белым накрой, как саваном, какой тебе сольник, не еби голову – ты же свалить хочешь, меня кинуть, блядь, оставить, оставить, остав… Здесь его Миха и поцеловал – налетел разъяренно, и там два варианта было: уебать по хардкору или засосать. Миха выбрал второе – Костя не возражал, у Кости внутри День всех Святых в Лиссабоне: сгорели нахуй все церкви и 40 тысяч человек, которые превратились в живые факелы, почти как Миха когда-то – если бы Князь в последнюю секунду не оттащил и не спас снова. Князь под натиском в первое мгновение застывает и даже, кажется, не дышит, а потом резко отмирает, сгребает за волосы одной рукой, второй хватает под подбородок и отвечает так, будто сейчас сожрёт – никакой нежности, только голый голод. Костя непроизвольно стонет, когда пальцы в волосах сжимаются сильнее, и этот звук будто приводит Князя в чувство. Он отстраняется, отпускает Костю, смотрит только не совсем вменяемым взглядом и шумно выдыхает. – Кость, – просто говорит он, словно себе напоминает. – Костя. – Мне извиниться? – лезет в бутылку Костя, чувствуя себя до пизды уязвимым и запутавшимся. Не должно быть обидно – его же не отвергли, вернее, отвергли, но не целиком его, а только ту часть, которая не Миша, но упс, блин, они в комплекте идут, как близнецы сиамские. – Нет, – усмехается Князь, качая головой недоверчиво. На лице у него фраза, которую он – спасибо – не произносит: «Миха бы точно не стал». – Вернемся к этому, ладно? Я сейчас… да и ты тоже, да? Костя смотрит упрямо, но перебодать Андрея, проехавшего с Михой четверть века на одном дыхании, – это утопия похлеще, чем Савранского догнать (не зря на первом курсе Косте говорили, что он похож на юного Меньшикова). Костя хватает свою (их) куртку и вымахивает из студии, аккуратно прикрыв за собой дверь – ровно с тем усердием, которое требуется, чтобы сгоряча не шарахнуть ею со всей силы. Перспектива ехать домой и оставаться там наедине со своими мыслями пугает до тошноты, и Костя вообще не думает, когда вбивает в такси адрес. Он везет свой Лиссабон в единственное место, где всегда хорошо. Костя везет руины Владу. Едет в Афины со своей совой, конечно – мало Владу собственных приколов, еще и костины головняки устаканивать, но угомонить этот порыв не получается. Влад классный. Классный-классный-классный. С Владом охуительно хорошо Косте – никаких чужих эмоций, никаких сомнений, Влад улыбается Косте, Влад ржет над шутками Кости, Влад нехотя пускает его в личное пространство, и каждый оставленный сантиметр – это победа, которую хочется праздновать, го по пиву, Владь? Влад стережет свои границы, как Лесли Гровс – проект «Манхэттен», и от этого особенно кайфово, что именно Косте выдают спецпропуск и разрешают шастать по охраняемой территории. Не везде, конечно, и под присмотром, но список вольностей с каждым днем все пополняется. Влад не раздражается, если перебить его, Влад разрешает трогать себя за волосы – хотя когда кто-то из коллег попытался потрепать его по голове, Влад со снайперской вежливостью попросил не трогать его – не люблю это. Косте можно – не то чтобы он специально решил побесить Влада, так получилось, Костя забыл, что не надо, но Влад на удивление не сдетонировал и даже словно подался на прикосновение. Косте это почему-то очень понравилось. Влад в естественной среде обитания – закрытый и не особо щедрый на диалоги, постоянно обороняющийся и готовый к нападкам, вечно на фоксе и нихуя не способный расслабиться, но с Костей может пропиздеть ни о чем до трех утра, хохочет искренне, не стесняясь щербинки (у Кости от нее что-то дергается внутри, так она идёт Владу), может творить дичь, не бояться быть смешным. Не всегда, конечно, но достаточно часто для того, чтобы Костя не забывал – зачем это всё и почему. Это тянущее ощущение всемогущества – батенька, я вас разминировал. Дурацкое чувство, что каждый день с Владом – это маленькая победа, будто Костя его отвоевывает у какой-то внутренней тени, переманивает на свою сторону, хантит охуенного штучного специалиста в свою команду, и это не утомляет – только раззадоривает и подстегивает. Хочется подобраться еще ближе, хочется, чтобы совсем не было щитов, чтобы Влад почаще становился таким, каким бывает иногда, когда мирно сидит на пассажирском, выдыхает свою сладковатую вейп-парилку в окно и рассеянно поглядывает на Костю время от времени. С Владом очень просто, когда он думает, что ему просто – и Костя учится этому на ходу. И при этом с Владом вообще нихуя никогда непонятно до конца – такое ощущение, будто Костя себе кошку завел, и теперь понимает, каково это, когда пошевелиться нельзя, если тебя впервые за неделю осчастливили присутствием и пришли спать на живот. Интересно, а погладить аккуратно можно или это уже перебор будет? Костя бы погладил. Может быть, его бы даже не сразу укусили – иногда Косте кажется, что Влад, ну. Смотрит. Как-то непонятно – но, дубль два, с ним всегда все непонятно, поэтому в эту сторону лучше даже не всматриваться. Глупости это всё – Влад точно не на таких приколах: Москва его, может, и причесала, но орловская шпана из него нет-нет да проглядывает. Уебать, может, и не уебёт, но пропуск точно отбёрет и от Манхэттена отлучит мигом. А Костя не для этого его загоны норовистые объезжал, чтобы так бездарно слить всё. Остаётся только надеяться, что Влад дома и что Влад не тихий гомофоб, потому что Костя точно вывалит ему все, держать это в себе не получится, Костя ебнется или заорет. Слушай, я Князева поцеловал – не я, то есть, а Миха, но и я тоже, и нам пиздец понравилось, как же целуется, сука, до нутра проняло. Не смотри так, я знаю, что не меня, знаю, что это его кавер на правду, но и меня ведь тоже, и что делать с этой хуйней, как ее разруливать, Влад, Влад, тошно пиздец. Мы с ним, походу, оба не в порядке, но если он скажет – я выйду дублёром в кадр, выпрыгну со скамейки запасных по первому приказу тренера, только дайте шанс проявить себя. Я такого никогда в жизни не встречал – ты глаза его видел вообще? Он ведь не раненый даже – он чудом выживший, и оторваться от этой ежеминутной катастрофы просто невозможно. Миха внутри хочет, чтобы его любили. Костя его понимает.

***

У парня первые несколько недель нет имени – не у Андрея. Он, конечно, помнит и пробы, и портфолио – Константин Плотников, 33 года, Санкт-Петербургский государственный институт кино и телевидения. Но имени у него нет – для Андрея это просто «мальчик, чудовищно похожий на Мишу». Ему не надо ни грима, ни одежды – он энергетически похож на Миху. Так, что даже страшно. Андрей в коридорах студии оборачивается на голос – МихаМихаМиха. Андрей смотрит во все глаза и поверить не может. В каждом жесте, каждой интонации, каждом взгляде, манере зачесывать волосы, в походке, в том, как прикуривает, как понимаешь-дакает, как вскидывается, как ржет, как сутулится, как орёт со сцены в микрофон, как уходит в себя – всё мишино. Всё родное. Это не калька, не пародия, не карикатура, не подражание. Это Миха, каким бы его мог придумать Андрей – каким он у него немного был. В реставрационке еще, когда смотрел на Андрея с неразбавленным обожанием, принимал всё, что он делает, как гребаное чудо – на все глазел, как… как же они сформулировали это… как хищная кошка на романтически настроенного голубя, да. Только Костя смешивает это в одной пробирке – и хищную кошку, и романтическую птицу, и бескорыстно вкладывает Андрею в руки. Он ищет признания и внимания, хочет, чтобы его оценили и приняли, восторгается всем, что делает Андрей, слушает, внимает, впитывает, старается. Хороший мальчик. Сука, ну как же похож – только говорит складно и не ощущает фоново мир как враждебную проклятую землю, куда грешников с других планет вместо ада ссылают. Костя так похож на Мишу, который не сел на героин. Это пиздец какой-то, будто Андрей к особо изощренному инквизитору-колдуну попал, который специально для него изобрел выматывающую пытку: смотри, как оно могло бы быть, как было бы чудесно и славно, как тебе почти это досталось. Сколько всего вы смогли бы. Как долго бы он еще был рядом. Как ему не было бы так больно и тяжело каждый день – то в передозах, то в ломках, то в завязке, то в тяге. Господи, Миша. Андрей поэтому и смотреть на Костю толком не может в первые недели – сил нет никаких, но и не смотреть тоже не получается. Свихнуться же можно, особенно в декорациях юности, заново проживая места и события – и зная, что будет дальше. С Костей этого не будет, понятное дело, но все равно иррационально хочется уберечь хотя бы его. Хочется быть рядом, встать ближе, дотронуться – убедиться. Снова, спустя десять лет – хотя, конечно, все пятнадцать, поскольку отдаляться они начали задолго до смерти Миши – почувствовать хоть какую-то физическую связь. Андрей так долго пытается сделать что угодно, чтобы Миха снова задышал в любом из миров, в любой удобной ему ипостаси, что некоторые могли бы подумать, что он ёбнулся. Со своими книгами, мультиками, голограммами, бесконечными интервью, песнями, архивами, снами и теперь вот – сериалом. Хрен с ними, пусть думают что хотят. Где-то Андрей слышал, что на полноценное проживание травмы необходимо умножить на три срок контакта с ней. По его прикидкам, выходило почти 75 лет – и тогда проще было бы сдохнуть прямо вместе с Мишей. Если бы было нужно, Андрей бы с легкостью, не задумываясь, умер за Миху – но вместо этого приходится за него жить, а никто не предупреждал, что это уровень посложнее, поэтому он справляется, блядь, как может. И если этот мальчик с глазами, настолько похожими на мишины, в состоянии хоть немного притупить это сверло в рёбрах, Андрей возьмет от ситуации столько, сколько сможет унести. Сам Костя Андрею в целом до звезды – без обид, парень. Точек пересечения у них практически нет, разница в возрасте, юморе, приоритетах, культурном коде и жизненном опыте. Но Костю все равно хочется уволочь и присвоить: чтобы играл на гитаре, пел песни, бесновался на сцене. Таскать его по любимым местам, поить дрянным коньяком и реставрировать прошлое – Мих, каково, не зря ремесло осваивали. С ним охота разговаривать как с Михой – и Андрей себе не отказывает. Кто ж знал, что парня переедет так. Андрей. Андрей знал – не мог не знать. Я это видел. Парень действительно слишком похож на Миху – и сценарий воспроизвел почти один в один, и Андрей не рассчитывал, не планировал, не подталкивал сознательно, но сказать, что не прогнозировал – тоже нельзя. Миха точно так же сорвался первый раз, в 93-м, в ночь, когда отвальную Андрюхи гуляли, перед армией. Совсем еще юный, двадцатилетний Миха, дурной, шебутной, искренний, тощий и нескладный – зажал его у окна на лестничном пролёте (вот и сходили за догонятором, блин) и рванул к нему, как оглашенный, ластился, целовался неумело и шептал сбивчиво и жарко то в шею, то в висок, то в губы – Андрюх, два года же, ну, я не могу, мне надо, я вообще уже, как я без тебя? А когда Андрей вернулся из армии, у Миши уже был «ТамТам», новые друзья, героин, и, казалось, вообще уже ни до чего. Забыли. Начудили по пьяной лавочке на эмоциях приближающейся разлуки, которая всему добавляет драматизма, и проехали. Только вот нихуя они не проехали – Андрей видел всё, он Миху знал как себя, даже лучше. Но окаменевшая мораль, ужесточенные требования к себе и застывшие представления о правильном и неправильном держали Миху в ежовых рукавицах (почти всегда, кроме тех сумбурных двух раз, о которых Андрей разрешает себе вспоминать только в совсем безнадёжные моменты). Поэтому Костя – так похожий на родного Костя, не запачканный хмурым, не раздраконенный темнотой, не утопающий в болоте страха и ненависти к себе Костя, добровольно дающийся в руки, открытый, контактный, требовательный и порывистый Костя – это что-то из мира фантазий, в которых Андрей иногда разрешал себе найти спасение. В абсолютно идеальном мире Миша был бы именно такой – но это был бы уже не Миша, и Андрей не хочет знать по серьезке, какого бы он выбрал. Потому что это совсем уже пиздец. Съемки последней сцены – в доме и на заливе – перелопатили Косте нутро. Отыграл он шикарно, но грань удержать все же не смог, и провалился так глубоко, что никакие техники «пойдем подышим» уже не справлялись – тем более Женю самого бы кто отвел подышать: ему тоже этот эпизод дался тяжело. Андрей сам не знает толком, зачем сегодня приехал на площадку – думать о том, что это реставрация прощания, которого не случилось в реале, невыносимо. Ну, допустим, просто засвидетельствовать финальные сцены городских съемок и отмахнуть символический экватор проекта – версия, конечно, хилая, но и судья ангажирован. Влад вон тоже приехал, хотя сегодня выходной – Костяна, что ли, поддержать на сложной сцене? Они в последнее время вообще какие-то неразлучники. К своему трейлеру Костя идет на автопилоте, глядя перед собой абсолютно невидящим взглядом – Андрей такой видел только однажды, у Балу, в третью клиничку Михи, когда им сказали, что на этот раз всё, не вытащат. Андрей двигает следом: Костя, конечно, волнует его не так, как Миша, но Костя не-чужой, и Андрею не всё равно. И когда Костя очевидно не в порядке, Андрей вообще не думает – просто идёт к нему на одних только не вытравленных рефлексах. С Владом они встречаются в лобовом за пару шагов до дверей вагончика. – Я сам, – просто говорит Андрей, не оставляя во фразе ни миллиметра воздуха на споры и вопросы. – Миху тоже так замыкало, – все-таки добавляет он для вежливости. У Влада на секунду мелькает что-то в лице, как будто звук неприятный и резкий услышал. Он прикусывает нижнюю губу, взвешивает что-то, а потом вдруг тихо сдаётся: – Андрей. Он же привязывается, – выходит немного обескуражено и устало, будто Влад сам удивляется, что вообще это произносит вслух и вписывается за другого человека. Андрей выгибает бровь: – Влад, не ерунди, он взрослый мальчик, никто никуда не… – Он привязывается даже к кукурузным хлопьям и бариста, о чем речь, –вымучено перебивает Влад, очевидно не привыкший просить снисхождения или одолжения. Но ради Кости почему-то пересиливает себя, как будто реально переживает, что Андрей может сделать что-то плохое. Словно Андрей физически в состоянии обидеть человека, так похожего на Мишу. – Рассказал? – проверяет догадку Андрей. Влад смотрит нечитаемо и неопределенно дергает плечом. – Костян, – с досадой выдыхает Андрей. – Костян, – сдержанно соглашается Влад. Выглядит он спокойно и собранно, что ли, но сквозь этот его покерфейс прорывается что-то такое, что вынуждает Андрея сказать: – Влад. Мы поговорим только, ладно? Нам обоим надо. Звучит по-дурацки – вот еще Андрей у шпаны всякой не отпрашивался и перед пиздюками не оправдывался, но Влад в курсе, Влад притащился сегодня на съемки, и у Влада такое лицо, с которым произносят «Неважно, кто мы такие – важно, какой у нас план». – Как в прошлую пятницу? – все-таки прорывает Влада, и опыта ему, конечно, еще отчаянно не хватает. – Не надумывай, – по-отечески отмахивает Андрей и мягко хлопает его по плечу. Плечи у Влада каменные. – Хоть кто-то на этой площадке должен думать, – хмыкает Влад, забивая свой айкос и очевидно закругляя диалог. Андрей даже благодарен ему за эту сознательность, но мысль успевает раствориться буквально за несколько шагов до двери трейлера. Пофиг вообще, кто там что думает на этой площадке. Прямо сейчас Михе плохо – и Андрей больше не оставит его один на один с этим.