То, да не всё

Миха вылетел на улицу со скоростью света. Все поглядели ему вслед и уставились на Андрея, который продолжал стоять как столб, прижимая к себе михину майку. С Misfits. — Че с ним? — растерянно спросил Андрей. — Князь, да когда ж до тебя уже дойдет-то? — проорал чайкой выпивший Балу. На лице Андрея сквозь ахуй медленно проступало понимание. — А, — напряженно сказал он, быстро, как в армии, скинул с себя заблеванную майку, надел михину и рванул следом. — Славтехоспади, — закатил глаза Балу. — Ну че, ребят, за молодых? Целоваться с Михой было охуенно, но все когда-нибудь заканчивается. — Ебать, — глубокомысленно сказал Миха, глядя на Андрея безумными глазами. — Согласен, — Андрей смотрел на него таким же охуевшим взглядом. — Давно пора было. Лет эдак десять с лишним назад. Хотя когда Андрей только начал томно вздыхать по своему товарищу по училищу, он вообще не представлял, к чему это может прийти. Чувства свои он принял еще тогда, но вот что спустя столько лет его настигнет взаимность (а также всероссийская слава панк-рокера) — это было чертовски приятной неожиданностью. Миха крепче прижал его к себе и поцеловал в висок, запустив пальцы в волосы. — Мих, — пискнул Андрей своим фирменным фальцетом, прислонившись к костлявой горшеневской груди и потеревшись лбом, — а че ты сразу не сказал? Миха как-то сразу застыл под прикосновением, рука в волосах замерла — Андрей сразу напрягся, что сказал что-то не то, — а потом заржал. Он всегда дико угорал над шутками Андрея, но сейчас Андрей в общем-то не шутил и немного обиделся. Но Миха все еще крепко прижимал его к себе, так что пути к отступлению не было — пришлось слушать его идиотский, но такой прекрасный смех. — Говорил же, е-мое, — проржавшись, просипел Миха. — Прям словами через рот и говорил. Андрей хотел было спросить, когда, а потом вспомнил. — Блядь, я ж тогда подумал, что ты угораешь. — Ага, аж со смеху обоссался, — закатил глаза Миха. — Пиздец ты тупой, е-мое. Любовную лирику тут ему пишешь, песни на концерте посвящаешь, а он… — “Панику в селе”, серьезно? — заржал Андрей, и ржал бы до скончания веков, если бы Миха не засосал его снова — от души, прикусив клыками нижнюю губу. Через пару моментов из палатки вывалился Реник — к счастью, он был слишком увлечен разглядыванием сигареты в своих руках, и они успели друг от друга отпрянуть. — Князь, — обрадовался тот, — а тебя там заждались страждущие внимания жрицы Эвтерпы! Надеюсь, обстоятельства, — он кивнул головой, видимо намекая на заблеванную футболку, — не охладили твой пыл. Жрицами Эвтерпы на андреевой памяти группиз еще никто не называл. Впрочем, Реник всегда был особенным. Испортить момент — это вот тоже его, фирменное, ренегатовское. Господи, ход с михиной футболкой только он во всем мире и мог, наверное, не понять. Миха возмущенно засопел и положил руку Андрею на плечо, как будто думал, что тот и правда сейчас к девчонкам ломанется. — Обстоятельства, Лось, — веско ответил Андрей, — изменились. И потянул Миху за руку обратно в палатку. Между двух зол — Реником и палаткой, в которой их ждала восторженная публика и наверняка заготовивший кучу дружеских подъебок Балу, было выбрано то, которое меньше в разы. И оказалось вовсе не злом — Балу, пусть и с крайне ехидным выражением лица, молчал, а жриц Эвтерпы предварительно растащили и поделили между собой Яша и Поручик, сказав, что Андрей вдохновение поймал и тревожить его сейчас можно только Михе. Поймал так поймал, думал Андрей, волоча Миху за руку в угол палатки, где были свалены в кучу их сумки. Порылся, нашел свою, достал не глядя что-то из шмоток, быстро переоделся и обернулся к Михе, протягивая ему символ единения их душ. С Misfits. И прихуел — Миха стоял, глядя на него то ли неверяще, то ли оскорбленно, то ли в ужасе, то ли все сразу. — Мих, — удивился Андрей. — Ты ж выступать в своей хотел. Миха не ответил, только посмотрел на него еще более отчаянно. До Андрея дошло. — Да забирай уже, блин. Майку, — и, улыбнувшись, добавил: — А вот сердце твое дебильное не верну. Миха смутился. — Не, ты надень. Тебе идет. — Нет ты, твоя же. — Нет ты, долбоеб ты упрямый. — Сам долбоеб, — обиделся Андрей, придвинулся вплотную и зловеще прошептал ему на ухо. — Не хочу, чтобы на тебя кто-то пялился. Миха больно ткнул его пальцем под ребра и заржал на всю палатку. Кончики ушей у него покраснели. Андрей, для того, чтобы прикрытие Яши и Балу сработало хоть на малых оборотах убедительности, достал из сумки еще и тетрадку с ручкой, сел по-турецки и задумчиво начал строчить первое, что пришло в голову. “И тут из могилы вылез упырь. С клыков его капала алая кровь, растекаясь лужей. Он протянул страшные, когтистые лапы к сторожу. Тот закричал истошным голосом. Упырь плотоядно усмехнулся…” Миха заинтересованно запыхтел, ткнувшись подбородком в его плечо. Мысли Андрея совершили крутой поворот, на все 180 градусов. “...и прижал сторожа к себе. И засосал. Он запустил руки под одежду сторожа и, стремительно прыгая метровыми шагами, затащил в могилу, крепче прижимая мужика к себе. Тот оказался вовсе не против, упырь был довольно сексуален. Клыки еще эти. Всю ночь он под упырем стонал, как женщина. Ему просто нравилось”. Миха продолжал дышать ему в плечо, но уже как-то прерывисто. Потом и вовсе издал какой-то сдавленный хтонический звук, который Андрей истолковал как сдерживаемую попытку зарычать, заорать и заржать одновременно. Дописав, Андрей рассеянно начал набрасывать рядом упыря и сторожа, слившихся в страстных объятиях. У обоих, разумеется, были лица Михи. Лица самого Михи в этот момент он, конечно, не видел, но подозревал, что тот сейчас закусил губу и неудержимо краснеет. Он был слишком увлечен полетом творческой мысли, так что не заметил, что самая хитрая из поклонниц решила подсмотреть за процессом создания нового шедевра и тихой сапой подкралась очень близко. Миха, к счастью, успел ее заметить и, вырвав из рук Андрея тетрадку, захлопнул и прижал ее к груди — ну чисто рыцарь, спасший принцессу от дракона. — Приходи, этсамое, на тур следующий, там и услышишь. Негоже… спугнешь щас еще, понимаешь, да? — А ты, значит, вырыванием тетрадки ничего не спугнешь, — обиделась фанатка. Андрей спрятал смешок за покашливанием. — Князь, ты заебал, е-мое, — шепнул ему Миха, когда они вывалились из палатки и синхронным нетвердым шагом всей группой направились к сцене. — Логика где? Схуяли у тебя два одинаковых мужика опять? И оба с клыками. — Нравится мне, — шепнул в ответ Андрюха, незаметно притираясь к нему плечом. — С клыками. Горшок посмотрел на него недоуменно, а потом так же шепотом спросил: — А почему у сторожа-то тоже клыки? Он же вроде еще, ну, типа, живой? Андрей отвесил ему подзатыльник и закатил глаза. — Дурак ты, Мишка. — Нравится, значит? — хмыкнул Миха, придвинулся к нему вплотную и красноречиво клацнул зубами над ухом. Потом прикусил — и тут Андрей неожиданно для себя простонал. Почти как женщина. — Это для новой песни, — пояснил он в ответ на непонимающий взгляд Ренегата. Балу, который шел рядом с Реником, закрыл лицо рукой. — Хоть всего погрызи, — шепнул Андрей напоследок, перед самым выходом, — только “Панику в селе” не посвящай. И, заржав, побежал на сцену орать свое фирменное “Привет, ребята!”. — А вот и погрызу, — буркнул Миха себе под нос. — “Паника в селе” ему, блядь, не нравится. Но любовь была сильнее обиды. — Эту песню я посвящаю лучшим людям, — торжественно объявил Миха посреди концерта. — Всем панкам и анархистам этого мира! Сид Вишез, Джим Моррисон… и, конечно же, Андрюха Князев! Заиграли первые аккорды “Скотного двора”. Балу было очень неудобно закрывать лицо рукой посреди партии, поэтому он просто привычно занавесился волосами. Андрею тоже хотелось пробить лицо рукой — то ли себе, то ли Горшку. Но пришлось петь. — Я тебе, долбоебу, шар блядь голубой посвящу в следующий раз, — шипел Михе на ухо Андрей после концерта, когда они, взмокшие, ползли со сцены за кулисы. — Прыгну со скалы, блядь, тебе посвящу, самую любимую твою. Миха опять придвинулся к нему непростительно близко и рыкнул на ухо: — А погрызть-то дашь? А потом заржал и убежал. Глядя ему вслед, Андрей понял, что встрял в серьезный вопрос: кажется, дать Горшку он был готов что угодно. И это самое тоже. И по ебалу. Но погрызть, конечно, в первую очередь. — Никогда теперь стирать не буду, — умиленно шептал Миха, переодевшись в чистые шмотки и бережно запихивая в сумку свою любимую майку. С Misfits. — Можно подумать, ты остальное стираешь, — заржал рядом Балу, но Миха бросил на него уничижительный взгляд. А потом внезапно обернулся к Шурику и крепко обнял. — Гаврила, ну ебать ты расчувствовался, — ехидно сказал Шурик, обнимая его в ответ. — “Скотный двор” так растрогал? — За скотный двор стреляю в упор! — заорал ему на ухо Миха, и оба дружно заржали. Потом погрузились в автобус. Миха потащил Андрея куда-то на задние сиденья (куда ты меня в зад тащишь, спросил было Андрей, но сам же начал кекать), Андрей покорно влачился следом, за ним было собрался увязаться Реник, но Шурик вовремя его подхватил под белы рученьки и усадил рядышком — дескать, ребята обсудить новый альбом хотят. А сам обернулся, поймал Михин взгляд и красноречиво закатил глаза. — На какие жертвы идет, — чуть не прослезился Миха, подтолкнув Андрея к окну и упав на соседнее сиденье тощей жопой. — Настоящий друг, е-мое! Андрей поймал красноречивый взгляд Балу и не менее красноречиво закатил глаза в ответ. У них как будто развилась уже своя телепатия, не как у них с Горшком, с полной трансляцией содержимого башки, — а узкоспециализированный вариант. Поделиться общей болью. Пока Андрей с Балу кидались телепатическими взглядами, Миха взял Андрея под руку, а потом еще и навалился бедовой головой на плечо. Да что там головой — всем телом навалился. — Мих, жарко. Кондиционера в автобусе, конечно, не было. Хотя, может, дело и не в нем, а в том, как Миха к нему прижимался — может, поэтому Андрею дышать тяжеловато стало? Да и от футболки он бы избавился. Ну, если бы они были не в автобусе. — Потерпишь, — мстительно заявил Горшок ему прямо в ухо. Андрей потрепал того по стриженому затылку — ласково, не вскользь, как тогда, когда Миха только обкорнал свои волосы под корень. — Че гладишь, — незамедлительно отреагировал Миха, в котором натура взяла свое. — Обосрал с порога крысу, значит, а теперь ее прикармливаешь? Крысы знаешь что с лицемерами делают? Ебало отгрызают! — зловеще прошипел он и, немного приподнявшись, куснул Андрея за мочку уха этими клыками своими. В этот раз Андрей сдержал позорный порыв застонать (хотя ему, правда, понравилось). Но пояснить за лицемерие было сейчас важнее. Вопрос крысы нужно было решить сейчас, пока та не принесла чуму в крепость их отношений. — Ну прости. Правда смешно было сначала. А щас ничего, отросло так вообще заебись стало. Миха с этого немного притих, подставляясь под ласку. Все было как будто как обычно, но все-таки ощутимо по-другому. Андрей вытащил к себе михину вторую руку и крепко сжал, переплел пальцы. Миха в итоге сполз к нему головой на колени и заснул, сволочь, а Андрею было жарко и пиздец неудобно, но он молча терпел, хотя устал, сука, не меньше Михи. “Скотный двор” этот ебучий орать. В итоге тоже прикорнул, но как-то без удовольствия. Хотя в принципе весь этот увлекательный тур в душном трясущемся автобусе был без удовольствия. Ну, именно сам автобус, не считая выступлений. И Михи. Когда остановились посреди чиста поля, чтобы выпивший больше всех Яша (надо поблагодарить его за то, что, как гамельнский крысолов, увел за собой жриц Эвтерпы) мог отлить, Миха проснулся, и они с Андреем тоже выползли покурить. И поссать, конечно. Андрей, выйдя из автобуса (и поссав), закурил и поежился от ночной прохлады — ровно на миг, потому что на нем со спины повис Миха. Теплый, горячий даже. Крепко обнял за талию (ох) и зубами своими чертовыми снова над ухом клацнул. “Упырь, блядь, — произнес в голове голос из какой-то ебучей рекламы, — почувствуй себя сторожем!” Андрей вспомнил, как он в тот раз пошутил про залезть к нему в штаны, и напрягся. Надо было соглашаться, — вяло подумал он. Столько времени потеряли. — Гаврила, скотина ты тупая, — Балу вышел из-за кустика, примостился рядом с ними, закурил. — Ты мне теперь, нахуй, ящик пива должен. Три. Даже пять, за Реника. — Пять, — согласился Миха. “А че не десять”, — подумал Андрей. Вклад Балу в ситуацию был весомым, и Андрей был ему благодарен. “Надо будет ему и правда ящик прикупить”. Пока Андрей философствовал среди себя и высчитывал долговое пиво, Миха явственно расчувствовался и притянул Балу к Андрюхе, обнимая обоих. — Ты ж мой Купидон золотоволосый, — проникновенно прохрипел ему на ухо Миха. Даже в темноте, когда его лица не видно, было понятно, что Балу закатил глаза. А потом все трое дружно заржали. Вышедший из кустов следом Реник хотел было подойти пообщаться, но Балу величественно показал ему фак. — Я чувствую возникшую между нами пропасть непонимания, — задушнил в ответ Реник, который явно еще не протрезвел и даже не пытался. — В чем причина возникшей агрессии? Потом подумал, пожал плечами и тоже показал Балу фак. Они радостно кивнули друг другу, наконец-то обретя бухое понимание. “Яша, может тот еще крысолов, но самую лучшую крысу поймал я”, — решил Андрей, когда Миха снова устроился дрыхнуть у него башкой на коленях. Яша и Ренегат на два голоса пели Пласибо на передних сиденьях, не попадая ни в одну ноту. Устроив руку куда-то Михе на грудь, Андрей и сам прикрыл глаза. Ехать предстояло всю ночь. Очень хотелось отомстить Михе и поменяться ролями, но коленки у него были пиздец костлявые. Да и будить его не хотелось, честно говоря. Вскоре Андрей так и задремал — одна рука на Михе, вторая на бутылке пива, к которой он присасывался, когда выплывал из своего неровного сна. Пиво и Миха. Самое главное в его жизни. Ну, и еще творчество, но третьей руки, чтобы положить ее на тетрадку, у Андрея не было. Приехали в город они поздно — или рано. За окном разгорался рассвет (утренний). Выгрузили их прямо у гостиницы, и Андрей с Михой, подпирая друг друга, как очень сонные и похмельные кариатиды, со скрипом пошли заселяться. Следом полз Балу, вихляя из стороны в сторону в попытках избежать столкновения с таким же вихляющим Реником. Яша с Пориком на черепашьей скорости ползли следом. Маша, как единственный трезвый член общества, шла в стороночке. Гостиница была обшарпанная и явно видала лучшие времена — ну это уж как всегда. Спасибо, что дверь в номер была и закрывалась. И вот Андрей бы очень хотел, чтобы там, в лучших традициях романтических комедий (или, еще лучше, фильмов для взрослых), Миха прям на входе рывком впечатал бы его в дверь и ух как засосал, и искусал бы ему шею своими ебучими блядь эротичными клыками, и повалил бы на кровать с вампирским рычанием, как будто он до этого тыщу лет во тьме без секса просидел, но Миха тупо ввалился в номер и пополз куда-то дальше, по прямой. В сомнамбулических поисках неведомого Кадата, блядь. Андрей лениво обдумал возможность самому Миху засосать и повалить, но шевелиться лишний раз он сейчас точно не был готов. Еще одним разочарованием было то, что Андрей очень надеялся на одну большую кровать в номере, но их было две, и они явно были рассчитаны на худеньких карликов. — Мих, душ, — направил он сонное тело в направлении санузла, а сам коленками подпихнул кровати друг к другу, чтобы они хоть как-то могли нормально на них разместиться. Из душа Миша выполз в одном полотенце и упал лицом в подушку посреди объединенной кровати. Когда Андрей и сам ополоснулся, то ожидал увидеть Миху спящим, но тот лежал, распахнув свои черные глазищи. Прям в душу смотрел. Ну или не в душу. Андрей-то полотенца не надел. — Бля, — хрипло сказал Горшок, — вот щас бы нам упасть и трахаться до утра. Ну, до вечера. Или во сколько там у нас концерт. — Да я бы с радостью, Мих, да только нам уже не шестнадцать, — ответил Андрей. Он бы и правда с радостью… но спать хотелось больше. Он лег на кровать, вытянулся вдоль Горшка и прижал его к себе. — А я думал, ты на меня набросишься, мистер Либидо, — ответил Миха ему куда-то в шею. — Мы же взрослые люди, Мих, — устало пробурчал Андрей. — Это в юности сперма в голову ебашит. А сейчас могу разве что на ночь в лобик поцеловать. Или колыбельную спеть. Или… — тут Андрей оглушающе зевнул, чуть не свернув себе челюсть. — Давай спать, взрослый человек, е-мое. Только завтра с тебя разнузданная ебля, понимаешь, да? — Миха отодвинулся и пристально посмотрел Андрею в глаза. — Можем поклясться на мизинчиках. И они поклялись. Спать с Михой в обнимку было вроде бы привычно, но уже по-другому. И вроде, как раньше, клал голову на плечо и обнимал, прижимая к себе во сне, и утыкался носом в изгиб шеи, да не так как-то. Не по-дружески. Он проснулся первым и первым же делом ощутил упершийся ему в бедро Михин дружеский стояк. “Утренний стояк, — запел михин голос в голове, — солнце поднималось над землей…” Андрей не сдержался и заржал в голос. Миха проснулся, поднял голову, недовольно посмотрел на него и укусил за нос. — Ты че, псина сутулая, — возмутился Андрей, но кусать в ответ не стал. Зубы не поднялись. Зато поднялось кое-что другое. Миха опять уронил ему голову на плечо. Андрей в очередной раз порадовался, что этот дебил подстригся — раньше от таких маневров его роскошные, блядь, локоны в рот лезли… Лучше б что другое лезло. Кажется, опять заснул, скотина, разочарованно подумал Андрей. В голове его собственным голосом (или печальным вокалом ансамбля “Песняры”) прозвучало “Ствоооол хуя Горшенёёёёва тьмыыы скрыла пеленаааа…” Одеяла пелена, блядь, скрыла. Ствол все так же упирался в бедро. Пока Андрей раздумывал, лезть ему к сонному Михе или нет, тот сам прижался крепче, распахнул очи черные да прошелся языком по губам (по устам сахарным), и Андрей потянулся навстречу. Целоваться с Михой оказалось в тыщу раз лучше, чем представлялось в далеком реставрационно-эрмитажном прошлом. Даже вот, перегар не смущал. Миху, видимо, тоже — тот, самозабвенно вылизывая его рот, закинул руку Андрею за спину и как следует, с силой прошелся чуть отросшими ногтями. Кайф. Вот бы каждое утро так провести. Много-много утр. Или утров? Как правильно, Андрей забыл. Да и похуй. Он как раз решительно потянулся рукой к михиному утреннему стояку, когда в дверь громко застучали, — судя по всему, сразу директорскими ногами. — У нас концерт через два ебаных часа! Рота, подъем, бля! — Бля, — Андрей посмотрел на Миху круглыми глазами. — Мы че, проспали? — ошалел тот. Пришлось со стояками (вечерними, как выяснилось) наперевес бежать натягивать штаны. Разнузданная ебля откладывалась на ночь после концерта. — Если опять сука со своим скотным двором встрянешь, после концерта загрызу нахуй, — зловеще пообещал Князь и нежно поцеловал Миху перед тем как выйти из номера. — Клыки недостаточно отросли, нежить мамкина, е-мое, — заржал Горшок, напоследок прижав его к себе и чмокнув в висок. И, несколько разочарованные, но предвкушающие предстоящий вечер (от концерта до постели), они пошли к машине, которая уже сигналила им от входа. Миха решил идти до конца. На концерте он посвятил Андрюхе “Вячеслава”. “Вячеслав” был уже ближе к финалу, так что крыть было особо нечем, но Андрей парень был не промах. — Следующая песня очень старая, — поведал он залу. — И посвятить ее я хочу нашему лучшему другу и бесценному бас-гитаристу Балу. Балу фирменным роковым движением отбросил волосы назад и кинул на Андрюху короткий взгляд. Телепатический. Горшок возмущенно закряхтел в микрофон, но кряхтение органично слилось со звуками гитары Реника. Заиграли “Помоги мне”. Балу нагнал его, когда они, усталые, но довольные, ползли со сцены в гримерку, шутливо толкнул плечом. — Не буду я тебе, дед, в твоей беде помогать. — Да я уже понял, — вздохнул Андрей. Мимо них по коридору с гоготом пронесся Горшок. — Долбоеб, — проводив его взглядом, умиленно сказал Андрей. — Ага, — Балу с любовью посмотрел вслед тающему вдали Горшку. — И все-таки наш. Андрей, конечно, ванговал, но недованговал — Горшок не просто обиделся, а пиздец как обиделся и всю дорогу до ресторана, в который их повезли пожрать после концерта, злобно шипел ему на ухо, что вот, он Андрюхе самые хорошие песни посвящает, а Андрюха, нечуткая душа, прямо при всех ему Балу предпочел. А Миха ему, между прочим, “Вячеслава”... — В жопу себе своего Вячеслава затолкай, — прервал поток бед и огорчений Андрей. — Ну заебал, ей-богу. — Не, — подумав, ответил Миха. — Вячеслава не хочу. Вот тебе бы, кхм, позволил. Андрей почувствовал, что неудержимо краснеет. Миха заржал так, что аж подскочил на сиденье и ебнулся головой об потолок машины. Стоило, наверное, придумать, как им так ловко соскочить с пьянки, но со стола в номере Балу игриво подмигнуло пиво, а Миха радостно впилился в мифологическую зарубу с Реником и Яхой разом — на этот раз заговорили о смерти богов. Андрей устроился рядом с Михой, под столом незаметно (как он понадеялся) положил руку ему на колено и приготовился шутить шутки, как только спор себя исчерпает. Спор себя не исчерпывал, Андрей поглаживал дорогую сердцу острую коленку. Стоило, наверное, наложением рук на коленки еще в реставрационке заняться — но тогда Андрей был слишком занят тем, что впечатлял Миху иначе. Да и что там Миха тогда хотел и чувствовал, одним еще живым богам да и известно. Пиво сегодня пилось как-то не очень. “Сегодня я пьян, но пьян не от вина”, — подумал Андрей, глядя влюбленно на Миху. Тот поперхнулся пивом (возможно, подслушав андреевскую мысль) и закашлял как помирающий дед. “Пора” — решительно решил Андрей. — Мих, тебе водички попить надо, — и потянул Миху за дверь. Попить водички ему надо было, конечно, не в чужом номере, а в своем. Предварительно заперевшись. Миха послушно потянулся за ним. Уход их никто не прокомментировал, хотя Реник, наверное, хотел выйти за ними. “Хочется? Перехочется”, — злорадно подумал Андрей. Ух, ну сейчас-то будет как в фильмах для взрослых, понадеялся Андрей. Получилось, правда, как в фильмах с Джимом Керри. С великим комедийным актером Михаилом Горшеневым, блядь, который виртуозно споткнулся на входе в номер и растянулся на полу во весь свой немалый рост. Впрочем, комедия все равно оказалась для взрослых, потому что издаваемые Михой маты явно были не для детских ушей. — Уебище, — ласково сказал Андрей, закрывая дверь. — Корка ты, блядь, арбузная. Миха тем временем нашел в себе моральные и физические силы и восстал. — Сам-то, — буркнул Миха, почему-то вдруг смутившись и глядя себе под ноги. Все приходилось делать самому. Повышаем рейтинг, дети, отойдите от телевизора. Андрей вздохнул, шагнул к нему, впечатал его в стену и засосал. Счет времени он потерял мгновенно — но когда Горшок запустил ручищи свои к нему под майку, то понял, что кажется пора перемещаться в горизонтальное положение. Обхватив Миху за талию, Андрей попытался опрокинуть того в койку — но объединенные кровати разъехались под гнетом их тел. — Я вот не понял, — возмутился Андрей, снимая майку и одновременно спинывая кровати в одну, пока Миха растянулся на одной из них и совершенно не помогал, — это номер для карликов? Разведенных. — Карапузов, — загоготал Миха и цапнул Андрея за кстати оголившийся живот. — Бля, знаешь анекдот про двух карликов в плаще? — Карлик у тебя в штанах, — на автомате отозвался Андрей. Миха напрягся — размеры некоторых частей тела были для него несколько больной темой и причиной комплексов. Андрей с первого взгляда понял, что допустил ошибку, и ринулся ее исправлять, завопив “Покажи!” и стягивая с Михи джинсы. Искал ну не то чтобы медь, но нашел определенно золото. — …да, это не попса. Миха немедленно лягнул его в бедро, и все шутки, что на этого карлика можно сразу михин анархический плащ надевать и выпускать на сцену, Андрей проглотил. Проглотил. Господи. Андрей еще никогда не сосал хуев, но тут резко ощутил азарт. Возможно, не сегодня, но… Пока он облизывался на михин член, его владелец, почувствовав себя обделенным, выполнил сложную подсечку и все-таки повалил Андрея на себя. Андрей вовремя подставил руку, чтобы не впечататься в Миху со всей дури, раздавив немаленьким собой нахуй. Ну, и чтобы об михины торчащие кости не расшибиться. — Долбоеб, — обиженно пробормотал Миха, целуя его куда попало, пока Андрей пытался стянуть с него майку. Тоже с Misfits, но другую, не ту самую. — Сам-то, — ласково ответил Андрей, наконец отбросив мерч с Misfits куда-то в угол. — Карлики ему, блядь, в плаще. На карликах Миха конечно прыснул, поэтому Андрей опять перехватил инициативу, целуя его в шею. Михина шея его всегда привлекала. Потом спустился ниже, аккуратно прикусив выступающую ключицу. — Ах, твои ключицы, — горячо зашептал он Михе на ухо. Его пробило на романтику ебучую. — Они такие хрупкие, похожи на леденцы, когда их почти дососал. Лучше бы, конечно, что-нибудь еще дососал, подловил себя Андрей и сглотнул — то ли нервно, то ли в предвкушении. Перспективу знатно скрашивало, что у него не было рвотного рефлекса. Не зря в рот микрофоны запихивал. — Князь, хорош шутить, мы поебемся сегодня или нет? — просипел Миха и опять заржал. Андрей посмотрел на часы, которые снять с себя не успел. На часах было без семи минут полночь. — Скорее все-таки завтра, чем сегодня… В ответ на это Миха как-то очень возмущенно выдохнул и повалил Андрея на спину, оказываясь сверху. Отрывисто поцеловал куда-то под челюсть и наконец-то вытряхнул Андрея из штанов (и трусов). Скинув шмот на пол, сел Андрею на бедра обратно. Они оба замерли. Шутки — это была понятная территория. Хватать друг друга за члены — ну, это что-то новенькое. “Не попса”, — опять подумалось Андрею. Вот это настоящий панк-рок. Он отмер первым и положил руку Михе на талию. Провел выше по ребрам и посмотрел в глаза. — Жесть ты красивый, конечно. Под прикосновением Миха застыл еще больше, а потом дернулся всем телом, как большая собака, и снова впился Андрею в губы. — Загрызу, — напомнил Миха о своем страшном обещании — и хаотично начал кусать Андрея, спускаясь от лица по шее к плечам. — Сам красивый. — Снова укус, на этот раз на ключице. Синяк останется, наверное. Андрей бы хотел, чтобы остался. — Красивущий. Так бы и сожрал. А я так... На минус сорок. “Так, блядь, — пронеслось в голове у Андрея. — Нам будет трудно, но это терпимо”. Он запустил пятерню Горшку в волосы и с силой потянул, чтобы тот оторвался от попыток слопать Андрея заживо и посмотрел ему в глаза. Казалось, если сказать щас и прямо в глаза, то тот поймет. — Ты красивый, Миша. Я счастлив, что ты со мной. Миха в ответ посмотрел своими черными глазами из-под ресниц своих длиннющих. Не поверил. Но Андрей готов был убеждать его долго и всеми доступными ему способами. Благо, теперь его арсенал расширился. Он потянулся к михиным губам, широко лизнул и, пользуясь его замешательством, опять оказался сверху и принялся целовать Миху по телу, спускаясь все ниже. — Был бы некрасивый, — он пытался изобразить философский тон, но получалось как-то очень пошло и нихуя не философско — возможно, потому что он все ближе становился к михиному члену, — разве я бы влюбился еще мелким? Разве, — он прервался на то, чтобы как следует расцеловать михин живот, а потом продолжил: — разве я дрочил бы на тебя долгими ночами? Он решительно примерился, лизнул свою ладонь и положил руку на михин член. Миха вздрогнул и издал какой-то охуевший звук. Андрей потянулся выше, чмокнул его в губы, легко провел по небритой щеке кончиками пальцев, вгляделся в михины охуенные и немного охуевшие глаза. — Правда? — рвано выдохнув, спросил Миха, вцепляясь ему в плечо до синяков. — Да, — выдохнул в ответ Андрей и прикусил его ухо — не так больно как Миха его, а так, обозначить ответочку. — Хуй на, — на автомате ответил Миха и протяжно зашипел сквозь зубы, потому что Андрей воспринял это как призыв к действию и начал наконец двигать своей рукой. Выворачивать кисть было неудобно, но вскоре он приноровился — дрочить Михе было не сложнее, чем себе. А в чем-то даже и приятнее. Тот отзывался шипением-дрожанием на каждое движение — и Андрей чутко ловил все его звуки и реакции, записывая на ментальную кассету в голове. — Петросян хуев, — нежно шепнул ему на ухо Андрей, а потом снова поцеловал. — Мих… Миха подумал и понял его с полуслова — и наконец-то сам потянулся к члену Андрея. Сперва движения у него были неуверенными, но освоился Миха тоже быстро. Второй рукой он вцепился Андрею в бок. Потом снова укусил за ухо, зализал укус — и Андрей, неожиданно для себя, кончил первым с громким стоном, уперевшись Михе в плечо. Вдохнул. Выдохнул. Миха сопел под ним, требуя завершить начатое. — Ща. Ща-ща-ща. — Медленно минуты уплывают вдаль, — недовольно напел Миха, легко толкая его в бок. Очень хотелось допеть про голубой вагон (и от души заржать над тупой голубой шуткой), но не хотелось портить момент. Прочухавшись, Андрей понял, что именно хочет сделать (кроме как пропеть песенку). И сполз по Михе обратно, глядя ему в член. Лизнул его на пробу, придержав рукой, и обхватил губами головку. Тут-то Миха, конечно, и кончил. На лицо. Еб вашу мать. Андрею, конечно, понравилось, но он провел рукой по щекам, собирая сперму, и мстительно вытер Михе об ногу. — Прости, — смущенно сказал Миха, глядя на Андрея и рассеянно гладя того по лицу, — не мерзко? Что обкончал. Очень хотелось Андрею ответить, что тот может на него куда угодно кончать, хоть в жопу (хотя влезет ли эта дубина ему в жопу — вопрос, ответ на который Андрей очень теперь хотел получить), и все Андрею понравится, но он подумал, что шокировать горшковское благонравие пока не стоит, и ответил просто: — Все норм. Растрогавшись такой жертвенностью, Миха снова полез целоваться. Позже уже, когда лежали и отчаливали в сон, Миха вдруг вывернулся из объятий и потыкал Андрея в плечо. — Пссс, Андрей! Андрюха! Князь. — Чего, — разлепил глаза Андрей. — Правда чтоль мелким в меня втрескался и дрочил ночами? Прям в реставрационке? Андрей откинулся на подушку. Честно говоря, обсуждения этого вопроса хотелось бы избежать. — Дома дрочил, не в училище. Не боись, тамошние сортиры моими чувствами не запятнаны. Миха заржал и ткнул его пяткой в голень. — Сам-то? — спросил Андрей. Уж очень его интересовало, как Горшок дошел до любви такой. — Типа нисхуя влюбился или тоже давно? Кожаные жилетки покорили? — Да хуй знает, — задумался Миха. — Я как-то… не это. Не понял. В голову копье пришло, а когда оно это сделало, не ебу. Может я тут десять лет с копьем в башке хожу, понимаешь, да? Андрей серьезно покивал, а потом захихикал. Миха снова его пнул — любя, но довольно болезненно. По коридору прошлепали нетвердые шаги нескольких комплектов ног — ребята, видимо, наконец допили все запасы и поползли по номерам. — Сань, ты че? — раздался прямо под дверью голос Балу. — Мысль пришла, — заплетающимся языком ответил Реник. — Горшок полвечера со мной спорил, а я тут вспомнил, что у Ницше, оказывается, было уже про это, что люди бога и убили, и короче… — И хуль ты сейчас среди ночи ломишься? Ницше с ним обсуждать? — Балу закатил глаза. Его не было видно сквозь стены, конечно, но не нужно было быть гением, чтобы это понять. — Ну Шур, — нудел Реник, — ну пока не забыл. Под дверью раздавались звуки какой-то тихой возни — видимо, Реник все стремился постучать в дверь номера, а Шурик ловил его руки, не давая этого сделать. — Пошли уже, мамкин отступник, — Шурик, видимо, наконец-то победил — то ли физической силой, то ли силой убеждения, и потащил дальше по коридору. Напоследок проорав чайкой у них под дверью. Плюс один ящик пива, подумал Андрей, покрепче прижал к себе уже захрапевшего Миху, поцеловал его в висок и под родные болотные птичьи звуки из коридора провалился в сон.