второстепенные

— Ну… там была сложная ситуация, — говорит он как всегда уклончиво. — Все нормально. Ты же знаешь. Мне просто… Я хочу, чтобы ты рассказал. Он сглатывает. Он всегда сглатывает, когда нервничает — как и большинство ее знакомых. Как Денки. Как Джиро. Как Очако. Как тот пацан, которого она словила за тем, что тот пялился на нее через аудиторию всю пару. Это нормально — так она считает. Это легко — так она понимает, кто что чувствует. — Два года назад… Это два года назад было, — начинает он. — Неумышленно. Не специально, я… Мы были в Осаке, на одном из национальных турниров. Так они называются — но они все еще незаконные. Подпольные. Знаешь, те, которые вроде как не несут зла, но все вокруг понимают, что чуть что… Как гонки там или сборища андеграундных рэперов. — Я знаю. — Ты знаешь. Да, это хорошо. Мы были в Осаке, и все шло, как надо. У Бакубро был бой, у меня был бой, и мы были готовы ко всему, но знали, что победим. Знаешь… Обычно так бывает, когда ты типа понимаешь, нутром чуешь, что все будет окей, круто и классно, ты типа на эмоциональном подъеме. И еще адреналин. Да, адреналин тогда здоровски помог. Только… Блять. Не в лучшую сторону. Он отводит взгляд куда-то в потолок и хмурится. Облизывает губы, хочет провести ладонью по лицу — пальцы слабо дергаются на простыне, но рука так и не поднимается — она знает, что он себя сдерживает. И знает, что сейчас ненадолго переведет тему. — Я, честно, давно уже перестал загоняться по этому поводу. Почти сразу же, на самом деле. Потом были другие проблемы, но это… это потом. Просто сейчас, знаешь? Типа… это важно для тебя. И значит, важно для меня. Я не знаю… не знаю, как правильно рассказать. Ты просто… другая. — Все хорошо, — улыбается она краешками губ и легко проводит рукой по его запястью. Переплетает пальцы. Про «другие проблемы» они поговорят потом — подсознание почему-то связывает их с психологом, к которому он «почти» ходил, но все это выяснится позже — сейчас они обсуждают это, и она спокойно когда-нибудь дождется всего. Лампа справа от них бесшумно продолжает освещать комнату. — Я же сама спросила. Я пойму. Она знает, что ситуация сейчас серьезная — не до шуток и не до подколов, которыми она обычно предпочитает сбавлять напряжение. Знает, что если так сделает, то все пройдет лучше, более гладко и безболезненно. Но сейчас так не надо. Сейчас надо честно, открыто. Надо тоже серьезно. — Ладно, — вздыхает он. — Хорошо, — повторяет и снова облизывает губы, и она неотрывно смотрит на него снизу вверх. — Где-то в середине мне сказали, что мой противник задерживается. А бой был уже совсем-совсем близко, и мне сменили противника. Такое бывает, когда происходит нечто подобное. Типа когда совсем отменяется бой, то сокращается время, и это может повлиять на аудиторию и очередь, поэтому всегда на запаске есть резерв… — Я помню, — прерывает она его. — Я примерно знаю, как это работает. Один мой друг участвовал в рэп-баттлах. Она хочет добавить что-то вроде «да и фильмы-то тоже хоть чему-то, но учат», но не добавляет. Повторяет себе: надо все делать серьезно. Надо оказать поддержку. Доказать, что вон та речь у подъезда Очако была совсем-совсем необоснованной, неправильной — нет, только не в ее сторону. Она готова и физически, и морально ко всему, что ее ждет, она не будет отшучиваться и делать вид, что все это требует такого же отношения, как преподаватель, споткнувшийся на входе в аудиторию. Это не то, что она обещала, когда они говорили в ресторане после той злополучной бойни в спортивном клубе, которая случилась часов двенадцать назад. — Да… И опять ты знаешь. И опять это хорошо, — он чуть сильнее сжимает ее ладонь — знак поддержки. Знак благодарности. — В общем, мне заменили партнера — Бакубро тогда сказал, что новый какой-то люто агрессивный и мне стоит быть осторожней. Что-то типа отправить его в нокаут сразу же, чтобы не разбушевался. И… дело в том, что этот люто агрессивный не выходил на бой уже порядочно. Там в Осаке довольно честные и хорошие правила для подполки, так что его посадили на запаску из-за какого-то мясорубства на прошлом бое. Ну, я принял к сведенью. Бро тогда уже получил свою победу и деньги. И я… Я готовился к резкому и быстрому нападению, но резко и быстро напали на меня. Не помню, чтобы когда-то еще участвовал в таком кровавом одиночном бое. Он действовал молниеносно и подчас… как это называется? Коварно, наверное. Но это неправильное слово. Просто гадко действовал, короче. Сначала мне удавалось только защищаться, а потом я все-таки перешел в нападение. Во мне… во мне еще сидит та школа профессиональных боев без правил, так что я дерусь максимально чисто. Но тот… тот, в общем, не очень воспринял мой стиль, и там… там много было всего грязного, и бессмысленно тебе это рассказывать, да и вообще кому-либо, потому что особых травм я не получил, но… просто в какой-то момент не рассчитал силу. Я мог бы сказать, что у меня не было выбора, но это не так — удар я правда не мог не нанести, но я просто мог бы отправить его в бессозналку. Но, в общем, не получилось. Когда проверили пульс, все начали разбегаться, но копы приехали почти сразу же. Я просто не смог нормально скрыться. Мы подставили это как просто драку в компании друзей — на площадке нас осталось всего человек семь, да и площадкой это было сложно назвать. Суды длились… долго. Меня посадили, потом Бакуго внес залог, потом меня отпустили на условно-досрочное, но год я отсидел. Должен был два. Спасибо адвокатам. Типа… это все случайность, и я, вероятно, ни капли не жалею, потому что так обстоятельства могут сложиться, но я… — он наклоняется и наконец встречается с ней взглядами. Глаза — яркие, очерченные в свете лампы, брови слегка сдвинуты, а губы поджаты — он смотрит также серьезно, как она его слушает. И она знает, что через несколько секунд ей снова придется себя отстаивать. Но уже не так, как раньше — не борясь со снисходительностью и болезненной заботливостью, а выражая исключительную поддержку и понимание. Неоспоримое принятие. И она знает — она сделает это, она может это сделать, потому что все, что он сказал — того стоит. Он сам того стоит. — Я убил человека, — говорит он твердо, ровно и уверенно, словно давит на нее этим признанием. — Своими руками, — добивает и ставит акцент, словно спрашивая: «И к этому ты готова?». — Я убил его, я признался в этом, и я отсидел срок, и в моем личном деле никогда не смоется эта надпись. Я признаю это, и я не раскаиваюсь, потому что уже ничего не могу исправить, и если нужно было, я бы сделал это снова, потому что так все устроено. Я — убийца, — говорит отчетливо, ясно. Так, чтобы не было возможности не услышать и свети в шутку. — И это ты тоже знаешь? Она выдерживает его пронзительный, агрессивный взгляд. Мягко, едва различимо улыбается и, не глядя, снова проводит пальцами по тыльной стороне его ладони. — Знаю, — отвечает искренне и также твердо. — Я знала это еще тогда, когда разговаривала с тобой в машине. Знала, когда просила подождать у подъезда Очако, знала, когда мы разговаривали с тобой в ресторане. Я знала это и знаю теперь. И все также говорю, что это нормально. Ничего не меняется, видишь? Он усмехается и притягивает ее ближе к себе. В кровати безумно жарко — кондиционер выключен, окна плотно закрыты, а грудь Киришимы все еще немного мокрая от пота и душевой воды. Но она все равно улыбается и льнет к нему, зарываясь пальцами в растрепанные, чуть длинные красные волосы. — А когда мне было шестнадцать, я хотела проколоть себе язык, — говорит внезапно. Он смеется — хрипло, глухо, но так, что ее голова слегка подрагивает у него над сердцем. — Да? И как? — Отец запретил, — дуется наигранно и разглядывает шрам над чужими ребрами. Чуть белый, аккуратный — непонятно откуда, но она знает, что когда-нибудь это выяснит. Может быть, скоро, может быть, нет. Когда-нибудь. — Так что у меня не проколот язык. Но зато по шесть дырок на каждом ухе. — Воу-воу, а у меня всего одна на левом! Это нечестно! — Как грустно! — тянет она совсем не сочувствующе и проводит языком по ключице — он снова смеется и слегка дергается, отодвигает ее лицо и смотрит в глаза недовольно, тоже наигранно обиженно. — Хочешь, проколем еще? Будет не больно, обещаю! — А ты проколешь язык? — заискивающе спрашивает он, и что-то озорное загорается в его глазах, и она снова проводит ладонью по его ребрам. Ей забавно — ей забавно, комфортно и интересно с ним, и вставать с кровати, чтобы открыть окна, совсем-совсем не хочется, даже если жарко до одури. «Жарко до одури» — так, наверное, можно описать ее состояние в большинстве процентов времени, проведенным с ним, а в остальных — «тепло». Но так же, черт возьми, до одури. — Ну уж нет! — восклицает она и ловко уворачивается от его шершавых рук, практически залезших к ней под футболку, а затем притворяется той серьезной старшеклассницей, которая думает, что познала все в жизни: — Мне уже не шестнадцать, я пересмотрела свои взгляды. — Как грустно! — передразнивает Киришима и лезет щекотаться — вот и весь серьезный разговор на сегодня. Они встречаются внезапно. Не при самых лучших обстоятельствах, да — Мина признает это почти сразу же, потому что благополучие лучшей подруги, страдающей от панических атак, недосыпа и болезненных приходов почти каждую ночь, на тот момент является ее главной, самой важной, самой болезненной проблемой, но отвлекаться на другие — для себя любимой, — подмечать детали, восхищаться красотой мира и людей вокруг немного в меньшей степени, чем обычно, но все-таки, ей это не мешает. Они встречаются примерно как в диснеевских фильмах — как те самые веселые второстепенные персонажи, лучший друг и лучшая подруга главных героев, которые обязательно будут вместе, чтобы подчеркнуть романтику основной пары. От «основной пары», разве что, в их собственном фильме романтикой вовсе-то и не пахнет, но они все равно подчеркивают — ее отсутствие, разве что. Но Мине это нравится. Ей впервые нравится, что в этом конкретном фильме она не главная героиня, а Киришима — не главный герой, потому что только это, вероятно, и позволяет им быть вместе.