Вакцина

Шприц в руках Эбигейл поблескивал как-то таинственно и пугающе, либо у нее немного двоилось в глазах от недосыпа. Сглотнув, она отвела взгляд от молочно-белой жидкости в нем и повернулась к Алексу. Он сидел, развалившись в операционном кресле, потому что выпрямиться просто не мог, да и вряд ли хотел — в этом месте всем было не до достойного вида. И пусть сейчас он ничего не видел, взгляд исподлобья каким-то образом был направлен именно на Эбигейл. Или она это себе напридумывала, глядя в широкие, как диаметр разреза шток-поршня, зрачки, за которыми бледно-серую радужку практически не было видно. — Еще разок, Алекс, — голос должен был (а кому должен?) звучать ободряюще, но почему-то оказался холодным, как мрамор, тихим и усталым, а улыбка — болезненно широкой и нервной. — Би, — Эбигейл прекрасно знала, что это вовсе не милое сокращение, а экономия воздуха и времени, которых большинству пациентов в лабораториях часто не хватало. — Ненавижу… Больше Алекс сказать ничего не смог и лишь вытянул подрагивающую руку тыльной стороной наружу. Эбигейл не хотела гадать, кого именно он ненавидит: ее, инъекции, операционное кресло или все вместе взятое. Она, в конце концов, сама ненавидела все это, включая и Алекса, и разбираться в чужих чувствах сейчас не было ни желания, ни сил, как, впрочем, и в своих. Девушка приподняла Алексу руку, слегка наклонившись, вонзила иглу в вену и плавно надавила на шток-поршень. Эбигейл казалось, что инъекцию сейчас вводят именно ей, потому что стук сердца в ушах был слишком громким, а в венах болезненно запульсировало. Но она, даже не сжимая зубы, — зачем тратить силы — довела шток-поршень до конца цилиндра, не глядя взяла со стола кусок бинта и, приложив его к игле, вытащила ее и взятым из кармана халата пластырем закрепила на месте укола. Тело Алекса обмякло (в лицо девушка предпочитала не смотреть), и, когда Эбигейл отпустила его бледную руку, уже безразлично глядя на множество следов от уколов, стоящие рядом работники укатили кресло в палату Алекса, которую за все прошедшее время уже смело можно было назвать его комнатой. Маленькой, жутковато белой и с единственным окном за выцветшими шторами, но комнатой. Когда весь персонал, как всегда, тихо и незаметно (их этому учили?) покинул комнату, Эбигейл наконец расслабилась. Точнее, дала телу волю. Коленки затряслись и ноги подкосились, длинные пальцы рук мелко задрожали и выронили шприц, будто в судороге, но на самом деле от обволакивающего тонкой и липкой пленкой, сжимающего все внутри нее жгучего страха. Глаза заслезились, и теперь пол, стены — да вообще все в чертовой лаборатории слилось в одну бело-серую-черную массу и закружилось в тошнотворном танце, где музыкой служил неразборчивый, но безумно жуткий шепот. Когда Эбигейл в здравом, насколько это было для нее возможно, уме открыла глаза, она лежала прямо на полу, свернувшись на боку в позе эмбриона. Выдохнув, она приподнялась на локте и, пошатываясь, встала. Бедро саднило — им она упала прямо в осколки шприца, остатки которого теперь опасно поблескивали, и Эбигейл испуганно отшатнулась, закрыв себе рот рукой, чтобы не закричать. Немного отдышавшись, она стряхнула застрявшие в лосинах, которые висели на тонких ногах, как полноценные брюки, стекляшки и быстро, насколько могла, вышла из лаборатории. Иногда Эбигейл было интересно, какой дурак решил соорудить столовую прямо рядом с лабораториями. Это, конечно, очень мило, что сразу после исследований или операций работники могут поесть, но близость с небольшими адскими обителями вызывала только тошноту. Другие исследователи, впрочем, привыкли: вон сидят за столами, едят по несколько порций и смеются. Наигранно, подумала Эбигейл, но решила, что она просто не в настроении. Как и всегда. Когда она вошла, разговоры на секунду стихли, но позже возобновились, и на нее лишь бросали взгляды самых разных мастей. Каких именно, Эбигейл было плевать — в начале все было гораздо хуже. Не глядя столовщице в лицо, девушка взяла у нее поднос с едой и двинулась к столику в углу, за которым в разных концах сидели по одиночке лишь несколько человек. На Эбигейл они даже не смотрели, а она просто села где-то в середине. Следующим испытанием стало съесть хотя бы что-то, потому что иногда, поглядывая на свое отражение, Эбигейл побаивалась, что просто не успеет вывести для Алекса лекарство, потому что умрет голодной смертью. Выдохнув, она набрала в ложку немного супа и поднесла ко рту. Казалось, при том слишком реалистично, что у нее в руках не столовый прибор, а гребаный шприц, и она вместо того, чтобы съесть суп, введет себя в язык — или куда там попадет игла — смертельный яд. И Эбигейл, истерично улыбаясь, готова уже принять яд, но когда шприц входит в рот, вкус яда оказывается, как у куриного супа. Эбигейл сдавленно его глотает, уже чувствуя подкатывающую к горлу тошноту, и пытка продолжается ложка за ложкой (или шприц за шприцом), пока плошка не становится пустой. На сегодня хватит, думает девушка, понимая, что рис станет последней каплей, и если она съест еще хоть немного, весь ее ничтожный обед окажется в унитазе. — Привет, Эби, — знакомый голос, со знакомым скрежетом стул напротив отодвигается, и в поле зрения Эбигейл попадают знакомые, крашеные в отвратительно-белый, цвета местных халатов. — Анна, — вяло отвечает в ответ девушка, но Анне достаточно и этого. — Весь суп съела? Умница, — она тепло улыбается и, протягивая руку с выглядывающей из-под рукава кофты татуировкой, треплет Эбигейл по ее черным, как смоль, волосам. — Только ты халат забыла снять. Эбигейл кивнула и вяло стянула с себя халат, складывая его на колени, чтобы не забыть. Анна всегда кажется веселой и цветущей с тех пор, как выздоровела ее дочь, и Анна была первой, кто пусть и от безысходности, но решила довериться Эбигейл. — Мелисса передавала тебе привет, — сказала Анна и, покопавшись в висевшей на плече сумке, протянула лист бумаги в файле. Эбигейл взяла файл в руки и вытащила из него рисунок на плотной бумаге песочного цвета. Мелисса — дочь Анны, которую вылечило разработанное Эбигейл лекарство — очень красиво рисовала. И очень необычные вещи. Она была на пару лет младше Эбигейл, но, кажется, отлично ее понимала, хотя они практически не общались. На рисунке был изображен волк с вытянутыми, как у мухи, крыльями, а на спине у него было много кроликов разных размеров с крыльями, как у бабочек. Волк казался худым и уставшим, но стоял твердо, а кролики, вроде маленькие и беззащитные, скалили острые, как иглы шприцов, зубы. — Передай ей спасибо, — пробормотала Эбигейл и сложила листок в карман халата. Позже повесит у себя в комнате среди других рисунков Мелиссы. Как будто из глубин до нее доходил смысл карандашного рисунка, но над этим она подумает бессонными ночами. Сейчас еще были дела. — Конечно, — кивнула Анна и помогла Эбигейл собрать остатки еды и посуды на поднос. — Ты к Алексу? — К Алексу… — почти неразборчиво ответила девушка и, положив поднос на ленту, вышла из столовой. Комната Алекса, которую все уже перестали называть палатой номер тринадцать, так как обе цифры на табличке все равно стрелись, тоже была недалеко от лабораторий, как бы неприятно это не было для Эбигейл. Иронично, что Алекса большинство исследователей в лицо не знали, как и то, что его в общем-то зовут Александр, но его имя то и дело проскальзывало в разговорах, и это случалось либо, когда речь шла о маршруте — «а потом поверни у комнаты Алекса», либо, когда разговор заходил об Эбигейл. Подойдя к во всех смыслах до боли знакомой двери, девушка без стука вошла внутрь. Алекс сидел на кровати, опираясь спиной на несколько подушек, и водил карандашом по листу бумаги на своих коленях. При появлении Эбигейл он поднял на нее полный смешанных эмоций взгляд. — Эбигейл. Ко мне вернулось зрение, — вместо приветствий сказал он и отложил рисунок в сторону. Эбигейл мельком рассмотрела на нем кривую птичку. Чего не умеет, того не умеет. — Тебе принести книг? — поинтересовалась она и, подойдя к окну, оперлась логтями на подоконник. — Ага. Пожалуйста, — он уже не придирался к жанрам или тематике, просто хотел увидеть перед глазами желанные печатные буквы на порой белой, порой желтоватой бумаге. Девушка кивнула, мысленно закрепив мысль взять что-нибудь из библиотеки. — Я, кажется, снова сказал не то во время инъекции, — вздохнул Алекс, и вид у него стал немного виноватым. — Не кажется, — ответила Эбигейл. — Я почти привыкла. Алекс, вздохнув, криво улыбнулся. — Иронично. Ты единственная, кто помогает мне. — Без моего вмешательства ты бы помер три месяца назад, — согласилась девушка и, подойдя к его кровати, положила ладонь на голову, зарывшись в золотистых волосах пальцами. — Когда вылечу тебя, уйду отсюда и забуду про тебя и это место навсегда, — Эбигейл слегка улыбнулась от теплых мыслей о том, что будет, когда она наконец освободится. Точно, конечно, ничего не знала, но хуже, чем сейчас, быть точно не может. — Что ж, будем надеяться, мы оба сможем все это забыть, — Алекс тоже улыбнулся, и накрыл лежащую на его голове ладонь Эбигейл своей. — Какая это была по счету инъекция?