Кофейные убийства

Я правда думал что это нереально. Было ли это взаправду? Окна точно видели кого-то с мешком наперевес, но никому не расскажут. Молчат и ставни, их вырвали крупицами и пустили на корм детской площадке во дворе. В таких местах всегда темно, но отчетливо виден просвет между дверью и половицей, кто-то шатко ступает туда-сюда и орудует чем-то острым. Или же вообще стоит, чёрт его разбери без линз. Руки замотаны чем-то сырым, видимо первая подвернувшаяся тряпка у раковины — он правда не готовился? Спонтанное решение кровопролития кажется ещё несуразнее, вокруг так строго, аж жжёт в носу от сухости. Лишь подгоревшие зерна кажутся реальными, в отличие от лиловых шрамов на спине. Приятно, ещё и свеже сваренный, как всегда делал Чонвон до 27 ноября 2001 года. Пряди спадали на щёки, когда приходилось склоняться в силу роста над машинкой, что издавала режущие чужеродные звуки, но выдавала что-то несуразно молочное и горькое. Клиентов по утрам было всегда много, все в куче стояли в небольшом арендованном помещении и разглядывали то Чонвона, то кофе машину, что в ответ созерцала не меньше. Неприлично вообще-то, вот так в тишине пялиться. Невидимки из волос часто выпадали, дай бог не в чью-то кружку, а то гляди придут и засунут железо по самое не хочу. Руки в перерывах между чьим-то латте и обычным «мне просто молока» терялись в учебниках по естествознанию, ведь от одного разглядывания жухлых стен кофейни сойти с ума можно ещё до обеда. Иногда приходилось от скуки разглядывать посетителей, без осуждения, лишь с любопытством, получая в ответ усталый вопрошающий взгляд. Разноцветные глазницы, фиолетовые разводы под ними, ничего нового утром не увидеть, лишь к вечеру захаживают слишком яркие компании для этого места — просят чего-то жгучего и сладкого. Чонвон лишь карамельный сироп выливает на пол стакана, а те уже пенятся от эмоций и визжат под окнами. Иногда приходилось брать и ночные смены, обычно по выходным, если утром никуда спешить не нужно. Вот тут и начиналась феерия звуков и живности, кого только не увидишь, с кем только не придётся вести беседу. Ладно ещё потыкать пальцами в воздухе, объясняя из чего собран их стакан с напитком, другое дело бледнолицые работники офисов, что смотрят загнанно и оборачиваются каждую минуту, словно скрываясь от чего-то. Чонвону тоже нужно было скрываться за большой стойкой, желательно сделав вид, что работник тут вообще не он. Так его настигла смерть, с выжженными темно-синими волосами и безумными пальцами, что лезут на чужие шеи. Уже тогда, оторвавшись от книги, он понял, что напротив видит свой последний день где-то на холодном полу, и такой же полубезумный взгляд сверху. — Меню у вас примитивно. — Я тут просто за кассой стою, не к тому обращаешься. — Тебе здесь не место, — руки незнакомца тянутся к лицу напротив, мягко очерчивая скулы. Его сейчас стошнит. — Парень, за этим правда не ко мне. — За мертвечиной тоже не ко мне, но почему-то тебя уже трясёт. Не по себе. К нему часто заглядывали угашенные в стельку люди, но чувство безопасности никуда не девалось до сегодняшнего дня. Парень, обвешанный металлическими кольцами на всех частях тела, пирсингом языка ведёт по губам, невзначай осматривая кофейню, что-то замечая и улыбаясь. Камер то вообще нет. — Так ты тут один, верно? — С коллегами, — прочищает горло и думает, когда вообще в последний раз тут был хоть с кем-то. — Один, я угадал. Он таких довольных людей никогда не видел. Тот искрится весь и радостно хлопает ресницами, даже очень спокойно для сжавшегося сердца Чонвона, что считает свой пульс, стараясь привести себя в порядок. Он растекается во что-то непонятное, пытаясь аккуратно огородиться своей стойкой, но есть ощущение, что её и вовсе тут нет, а между ними сантиметров пять. Незнакомец отвлекается на меню, явно делая вид, что действительно читает, а в это время Чонвон решает ретироваться, сосредотачивая всё внимание на убойной кофе машине, треск которой сейчас кажется самым родным из всего окружающего. — Однажды я зайду не за кофе, тогда и познакомимся. Американо, наличными. К утру он выползает с работы убитым, и даже не количеством посетителей. Руки потряхивает, ведь на столике осталась записка с набором цифр. Их немного, больше похоже на какой-то код, но разбираться с этим сейчас — себе дороже, когда еле на ногах держишься из-за недосыпа. Только вдоволь отоспавшись и наткнувшись на записку на прикроватной тумбе, до него дойдёт, что цифры — очерёдность номеров его дома, этажа, квартиры. Он вляпался. И очень сильно.

***

В темноте помещения видны лишь собственные колени, что скручены в неестественной позе из-за неудобства лежания на холодном паркете, а руки колит будто крапивой из-за плотно наложенных жгутов на запястьях. Трутся, черт возьми. Сколько он так лежал без сознания? Всё не важно, здесь время то ли встало, то ли идёт обратно, а нарастающая паника всё усугубляет, ведь теперь в горле чувствуется тяжелый комок. Кашель накрывает мгновенно, приходится очень стараться, чтобы не вывернуть желудок наизнанку. Волосы липнут к холодным щекам, а за дверью кто-то очень нервничает. Все его попытки жить очень слышны за стеной. Дверь приоткрывается и в глаза бросаются синие волосы, что с прошлого раза стали ещё заметнее выжженными. Руки забиты металлоломом, а у двери красуется подобие торта. Он улыбается так мягко, что где-то под ребром колет, причём чем-то очень острым и горячим, попадая в одно и то же место. — Сюрприз? Тихо движется в его сторону и садится на корточки перед еле двигающимся телом. Его до сих пор трясёт. Чужие руки дарят ласку, блуждают по телу, на что по коже бегут мурашки, вместе с этим вызывая новый приступ тошноты. — Чонсон. Я Чон-сон. Хочу услышать это от тебя, повтори. — Я сейчас задохнусь. — Повтори имя, сладость. Чон.. Приступ кашля. Чонсо.. Комок в горле не даёт наполнить лёгкие воздухом. Чонсон. Он сваливается на пол перед ним, выплёвывая что-то чёрное, надеясь, что не собственные бронхи. В голову врезаются миллионы лезвий, что пригвождают намертво к полу, давая возможность обладателю выжженных волос посмаковать на языке чужое слабое дыхание. — С твоих уст это звучит еще слаще. Торт всё так же лежит рядом. В мгновение тело поднимают, в основном оттягивая вверх за волосы, чтобы разглядеть подрагивающие ресницы и опухшие губы. Немного крови запеклось на подбородке, когда тот неудачно свалился лицом вниз, но картину это не портило: шелковая белая рубашка, что весит облаком на талии Чонвона, распластанные волосы в грубом, но домашнем беспорядке, и самое ценное — аккуратные пальцы, спрятанные за спиной из-за верёвки. Чонсон быстро освобождает те, поочерёдно целуя каждый палец, не забывая растирать запястья для восстановления нормальной циркуляции крови. — С днём рождения, сладость, не забывай принимать по капсуле в день, и никакого кофе. В палате снова тихо. Чонсона не стало 28 ноября 2001 года. В газете, где-то спрятанной в пыли под тумбой, есть чья-то история о громком похищении, чьей-то смерти и чьём-то ноже в груди темно-синего убийцы. Чонвон выбрался, но не забыл.