Безусловность

Утренний ленивый рассвет пробивался в номер отеля, освещая его прозрачными, нежными лучами. Белый интерьер просторной комнаты невольно окрасился во все оттенки розового. Персиковые стены, пол цвета фуксии, лиловая мебель — кто тот художник, что разлил свои краски? Ах, рассвет! Великое мерило времени! Начало всех начал и окончание эпох. Как наивно, как искренне он освещал сегодня все вокруг, словно желая поведать свою историю о том, сколько уже веков подряд он приходит к тем, кто в нем нуждается. Легкий ветерок от приоткрытого окна игриво перебирал длинные белые шторы, развевая и переплетая их. Город спал. Не было слышно ни пения птиц, ни шума океана. Тишина мягким покрывалом окутала Рио-де-Жанейро, не давая ему и шанса вырваться. Такой яркий, такой быстрый — сейчас он походил лишь на томную, беззаботную пародию себя. Не было в нем больше той спеси, не было той буйной дерзости, пропала вся наигранная заносчивость. До верхнего этажа отеля доносились лишь приглушенные звуки одиноких автомобилей — единичных нарушителей этого возвышенного спокойствия. Как же волшебно это время забвения! На кровати, ловя своим телом отблеск солнца, лежала девушка. Изящество смешанное с такой обыденной простотой сквозило в каждом ее изгибе, в каждой линии. Кто сказал, что искусство — это картины на стене или скульптуры где-то в музее? Нет, это ложь! Постулат еретиков, написанный из желания отвлечь от прекрасного вокруг! Посмотрите, вот же оно, настоящее волшебство, что трогает самые темные, забытые глубины души: вот им пропитана едва заметная сонная улыбка, вот оно заточено в равномерное, медленное дыхание. Посмотрите, как лениво, как чудесно покоится тонкая рука на белой простыне, как щемяще-нежно выглядывает из-под одеяла бедро. Это манифест красоты, спрятанной в глазах на нее смотрящего. Ясмин, укутанная в легкое покрывало, спала. Облаченная в мужскую голубую рубашку, что была ей слишком велика, девушка видела сны. Сны о счастье и свободе, сны о трудностях и преградах, сны о потерях и встречах. Этот калейдоскоп жизни водил ее по самым потаенным уголкам внутреннего мира, даруя такое необходимое забвение. Девушка спала даже не подозревая, как изучающе, как завороженно за ней наблюдают. О, эти чувства! Как они меняют людей, как шутят свои наглые шутки и переворачивают людские жизни с ног на голову! Им неведомо сострадание, неведома жалость — они с остервеневшей жестокостью вторгаются в души и наводят свои порядки, делают людей своими рабами. Кто может им противиться? Кто же сможет выстоять перед такой многовековой мощью? Это все — козни судьбы. Ловушка, в которую каждый день попадают миллионы страждущих. Зейн сидел на диване у открытого окна и наблюдал за ней. Ловил взглядом всю негу, всю щемящую невинность, что исходила от этой девушки. Его взгляд ласкал бархатную кожу ее тела, темную россыпь волос. Черты лица, такие аккуратные, были результатом точных мазков художника и красотой своей так сильно тянули к себе, что противостоять этому зову было невозможно. Он был глупым мужчиной. Возможно даже величайшим глупцом! Он так противился себе, так отрицал притяжение к этой девчонке, что сам себя и загнал в эти сети. Сам, дурак, повел себя на верную погибель, кинулся в омут с головой. И плевать! Нет ничего для него теперь дороже этого смеха, этой лучезарной улыбки, этого чувственного голоса. Плевать! Он подпишет контракт с самим Дьяволом и добровольно отправится в ад, но не отпустит ее больше. Не сможет. Ни на что не променяет эту трогательную девушку, что сейчас так чарующе потягивалась в его рубашке, отходя от сладкого сна. Плевать! Отказаться от нее равно пуле в висок. Все в его жизни перевернулось с появлением Ясмин, этой непокорной, дерзкой дикарки, что ворвалась в его привычный быт, став главной собственницей его желаний и воли. Он перестал быть собой, перестал владеть своим голосом и своими мыслями, все пространство вокруг вдруг стало занято легкой женской поступью, озорным высоким смехом, долгими вдумчивыми разговорами. Прошло так мало времени с того, как они открылись друг другу, как вывернули свои сердца наизнанку, распороли и перекроили их, сшив вместе на долгие годы. Любовь калечит лишь слабых. Сильных же она добивает, размазывает по стенке, втаптывает тяжелым ботинком в грязь. Как это жестоко! Как немилосердно! А что люди? А люди, такие маленькие, такие нерадивые, слепыми своими руками тянутся к ней, к матери материи, к создательнице сути. Что тут разглагольствовать! Не поможет им ни совет, ни наставление. И Зейн принимал все это: это обречение себя на верную погибель, эту добровольную продажу себя в плен безрассудству. Неделю назад все стало ясно. Нашлось объяснение этим взглядам украдкой, этим невесомым, будто случайным, прикосновениям, этим колким шуткам. Одним душным днем, что был окутан плотной, тяжелой пеленой летнего зноя, Ясмин вдруг предстала перед ним: такая открытая, такая чистая, такая потерянная, и он не сдержался. Не смог противостоять пьянящим чарам ее истинной сущности. Нежная и прямолинейная, она будоражила и сводила с ума. Тогда впервые они провели вместе вечер: разговаривали, стоя на балконе дорогого бразильского отеля и невинно держали друг друга в первых, крепких объятиях. Понятно стало сразу — больше они не расстанутся. Посмотрите на них! Теперь это данность — ни один вечер не проходил порознь. Они упивались, захлебывались, узнавая друг друга и, конечно, самих себя. Время стало их главным соперником, ведь так неистово бежало вперед, так рвалось ускользнуть, но они, эти двое, оказались сильнее! Приковали его, привязали стальным тросом и теперь оно было подвластно их желаниям. Теперь все по-другому. Раздалось тихое шуршание постельного белья. Из-под одеяла, так грациозно и расслаблено, высунулась сначала одна, а потом другая рука. — Доброе утро, — прозвучал смущенный, сонный голос. — Ты… все это время просто сидел на диване? Зейн усмехнулся. О, эта девушка… — Да. Любовался тобой. Ты выспалась? Еще только шесть тридцать. — Выспалась. Спасибо, что разрешаешь оставаться на ночь. — Я не разрешаю, моя милая Ясмин, я сам этого хочу. Солнце медленно, но верно вступало в свои права, стремясь занять главенствующее место. Постепенно город начинал обрастать звуками, будто на репетицию наконец вернулся дирижер и теперь уверенно командовал уличным балаганом жизни. Двое людей были нужны друг другу. Нужны в этих скромных улыбках, ненавязчивых беседах, в сентиментальных взглядах мельком. Они сидели на просторном балконе, за небольшим деревянным столиком, держа в руках по чашке кофе, что по просьбе Ясмин был сварен Зейном. У обоих возникло ощущение такой неподдельной правильности, будто бы спустя столько лет жизни они наконец научились дышать. — Хочу сводить тебя кое-куда сегодня. Набрел случайно на это место недавно, мне показалось, что тебе должно понравиться, — проговорил мужчина, большим пальцем водя по выточенному краю чашки. Он посмотрел на девушку. Пара ярких, больших глаз светилась от счастья, глядя в ответ. — А куда? Боюсь, мне можно даже не начинать расспрашивать, ты все равно не ответишь, — улыбнулась Ясмин. — Не отвечу, но можешь попробовать погадать на своей кофейной гуще. Зулейка же этому учила тебя? Ясмин улыбнулась еще шире и поднесла чашку ближе к лицу. Покрутив несчастный элемент сервиза несколько секунд, она решительно отставила его на столик и быстро, слегка запинаясь и краснея, проговорила: — Не знаю, не увидела там ничего связанного с прогулкой, но мне кажется, в этой гуще было сказано, что ты со мной безмерно счастлив и теперь не будешь постоянно ворчать на каждый мой шаг. Какой у него чудесный смех! Ясмин показалось, что это был первый раз, когда она слышала его: глубокий, непринужденный. Низкие ноты такого дорогого голоса заставляли кружиться голову и что-то такое приятное сжималось где-то в области живота. Кажется, все и правда меняется. — Моя маленькая Ясмин, я и правда безмерно, даже безумно, счастлив, но это значит только то, что, как ты выразилась, ворчать на тебя я буду еще больше. Ясмин спрыгнула с кресла и, шутливо улыбаясь, сделала вид будто бы обиделась. Хмыкнув и насупившись, она повернулась к мужчине спиной и подбежала ближе к перилам балкона. Как прекрасна юность во всей этой пылкости, эмоциональности! Как благоговейно и страстно это время! Этот забавный максимализм, эта мятежность и беззаботность! Зейн с очарованием наблюдал за ней: ее резвость, ее искренняя радость завораживала. Околдовавшая его простота беспечной молодости поселила тепло в сердце, что теперь останется там навсегда. Как это было забавно и как правильно одновременно: непокорность, внутренняя сила, искреннее желание жить, неустанная вера в свои идеалы — все это так манило его, притягивало магнитом. Она была нарушительницей его порядка, его мятежницей. И он поддавался. Становился заложником ее неограниченной власти. Зейн встал со своего места, убрав чашку с недопитым кофе, и подошел к Ясмин. Обнял ее сзади так целомудренно, так трепещуще, словно возлагал руки к святыне. Зарылся подбородком в ее волосы, вдыхая сладкий фруктовый аромат ее кожи. Что же с ним происходит? Он словно мальчишка, влюбившийся впервые. И это так ему нравилось! Ясмин, не размыкая объятий, ловко развернулась к мужчине. Она улыбалась, глядя ему в глаза. «Что?» — читалось в ее взоре. Почему он так на нее смотрел, почему лишь одной ухмылкой вызывал тысячи мурашек по коже? Это все так не по-настоящему, это все точно фикция! Не может быть так сладостна собственная казнь. — У меня есть для тебя кое-что, — приглушенно сказал Зейн и достал небольшую коробочку из кармана легких, летних брюк. Ясмин резко и ошарашенно вздохнула: — Это… Кольцо..? — Это всего лишь знак моих серьезных намерений. Я не собираюсь нестись сломя голову. У нас еще много времени. Времени вместе. Так сладко, так чувственно губы соприкоснулись с губами, руки обвили руки, короткие передышки становились все реже. Поцелуй — символ их драматического самопожертвования — стал кульминацией острой необходимости друг друга, торжеством тонкой связи внутренних миров. Это еще не была любовь, но это было начало. Не бывает путей, что ведут в никуда и их дорога, такая тернистая, такая извилистая, вела их в неизведанное, но определенно счастливое будущее. Круг замыкается. Все в мире произошло от любви, все пронизано ею на уровне клеток, молекул. И все, что однажды было чем-то значимым — пропадёт, раствориться в ней, в этом поглощающем чувстве, что использует, перерабатывает бедных людей на благо вечной идеи. Идеи вечности, идеи смысла. Жестоко? Что вы, как может быть жестоко забвение, в котором не существует никого и ничего, кроме тебя и того, с кем ты добровольно решил разделить эту участь? Разгоряченные губы болели от этих терзающих ласк, легким не хватало кислорода. Двое людей сплелись воедино, забыв кем они были раньше. Зейн аккуратно поглаживал спину девушки, стремясь высказать ей всю чувственность, которой, как он раньше думал, был лишен. А она, Ясмин, самозабвенно отдавалась ему, вверяла этому мужчине все, что у нее было — ее сердце. В этом городе началась новая история. Никто не знал, чем она закончится, но уже сейчас можно с уверенностью сказать одно: при любом исходе, в любых условиях — любовь всегда забирает свое.