Темно-сладкий закат юности, оплата спиритических сеансов и 7 демонов Ли Ёнбока

Как вы можете быть счастливым, если вы в состоянии удовлетворять себя каждый миг. Счастье состоит не в наслаждении, а в желании; оно означает разбить все преграды на пути к исполнению желания.

Мятный вечер – обжигающий, с горчинкой, свежий – танцует по обочине, ветер на него жемчуг асфальтовой крошки кидает. Так сияюще может быть только в это время ночи, когда души пали в своих домах, вымирая своим бесстыдным сном. В кислородном вакууме кишит беспокойство, сбежать хочет, не может, бьётся о вакуум и ещё больше тоски присыпает не спящим. Небо чернильное, почти пугающее. Ирроционально беззвездное для майского зловония, громовое. В такие моменты хочется либо беззаботно ковырять коросты на пальцах, либо сдохнуть. В живом обличии этот час был бы Цербером – не позволяет прошлому закрасться в завтра, а будущему погреть вчерашнего себя. Только ночь может так по настоящему рычать, разрывая воздух на горе и страх. Май немного проклятый. Смятые одноэтажки разбросаны по всей улице в хаотичном беспорядке, как расчлененый базилик на сырно-картофельных обрезках хлеба. И воздух свеже-ванильный, немного плесневелый после дождя, но больше ванильный. Скошеная днем трава обнимает подошвы обочин, подгнивает, соком больше не плюется. Стрела света бьёт по земле из приоткрытой дверцы гаража. Оголенные пылинки сияют, слетая с полок и оседая на сгорбленные плечи. Феликс уже весь вечер сидит с подмятыми под себя коленями на холодном сыром полу, заливает воду в ведро с сухой глиной, разминает ее. Глина противно липнет к руками, обволакивает пальцы, пробирается в душу, пуская корявые корни по костям. Душа у Феликса, наверное, такая же глинянная – грязная и липкая. Потому что не бывает по другому, когда сердце теряешь. Небольшой участок с домиком в лимонной облицовке и гаражом ему достались от бабушки с дедушкой в наследство. Он переехал сюда всего полгода назад. Уже полгода как он срывает сбоющие гирлянды одиночества и паутину со стен. И уже полгода как он выращивает план, как решить проблему с одиночеством. Убиваться горем удел слабых и беззащитных, Феликс не может себе этого позволить, он права на бездействие не имеет и даже мысли руки опустить и смириться с тоской не допускает. У него внутри черви свербят, изнутри его шрамируют, покоя не дают, и на рентгене их не видно, лечить нечего. Но болит то от этого не меньше. Та боль, что внутри, самая безжалостная, беспощадная, совсем бесчеловечная. Она рот затыкает и улыбаться заставляет, показывать окружающим немой спектакль, что ты целый, излечившийся, а не сшитый по лоскуточкам вдоль и поперёк, пока внутри пепел на языке от ядерного взрыва оседает. И говорит ещё, что живут и так, и ты справишься, пронесешь её через всю жизнь с ранами, главное прячь. У Феликса в ладошке три желания, полосы царапин оставляют. Он вылепляет последнюю пасть на стене глиной, вытягивает клыки глиняными ногтями, плюются под нос нотами Френка Синатры. Вытирает крошки глиняной кожи морд о футболку. У Феликса радужка залита художественной тушью, между бровей глиняная морщина, под кожей счастливая кровь. Он молится демонам, курит Chapman, грызёт собственные зубы в пыль, моргает через две минуты и еле чередует ноги во время ходьбы после бессонных ночей. Быть одиноким не так тяжело, как ощущать это самое одиночество. С этими щупальцами, которые в каждую пору лезут, о нем забыть не дают, разрывают на куски мяса, минуты передохнуть не дают, склеить себя не позволяют, о жизни забыть и мысли не допускают. Поэтому у Феликса самая солнечная улыбка, по которой никто и не подумает, что за ней прячется изуродованная пытками Судьбы душа. Маленькая, еле дышащая в тисках, слабая душа, ее остатки. Он научил себя улыбаться. Больно не когда с трудом мечты неосуществимой достигаешь, это и не боль вовсе, трудности жизни за неё с ней не считаются. Больно, когда ты не можешь на свою жизнь повлиять, когда ей управляют события, а не ты, когда они решают, что с тобой станет, отбирают твоё у тебя. Ты перестаёшь править своей жизнью и по этой ядовитой боли течешь, не зная направления, без карт и глаз. Феликс берет ведро с собой, промывает его от клякс глины в саду и заходит в дом. Одноэтажный полуживой-полумертвый дом с остатками воспоминаний, с их ошметками. Уставший, вымученный и почти радостный – алтарь будет ждать его завтра полностью готовым. Принадлежащий только ему, поклоняющийся только ему, исполняющий только его желания. Прелесть. Боги отвернулись от маленького мальчика, выключили его радио-приемник и не слушают вовсе. А демоны на его стороне, они ему помогают, слушают его боль, измеряют пустоту в грудине стетоскопом. Он не перешёл на сторону зла, это демоны перешли на сторону Феликса. Что это за зло вообще, которое понимающее и принимающее. В Священных писаниях все изворотили, измазали чернилами, оставили беззащитных людей в дураках. Он валится на кровать, не стягивая плед с алым цветочным принтом маков, подключает наушники Sony к потертому плееру, который подарил дедушка на 1 сентября в 7 класс, и выкручивает громкость на Green Day, выводя чёрной ручкой муравьинную колонию на икрах. Так и засыпает на нерассправленной кровати. Муравьи на ноге бегут к крошкам на пледе, монстры под кроватью уже несколько лет как перестали прятаться, из окна дует мерзотно-свежий майский ветер – целует кожу, на которой незамедлительно выпячивают грудь мурашки. По домашнему глупо, совсем не романтично. Утро бьёт неожиданностью и криками людей, стоящими как рингтон на будильнике, – Феликс уже даже не вздрагивает – холодного душа (горячую воду отключили), растворимого американо и пепельницы. В окна пробивается дождь (теплее, чем душ, но от этого не легче), с потолка капает ржавыми каплями на нос – сигарету не тушит, спасибо Господи! Фелик вроде поспал, но совсем не прочувствовал витиеватую прелесть сна: энергия близится к центру Земли, мешки под глазами хранят зерна кофеина, радужные сны остались похороненными в детстве. После такого сна нужен ещё отдых, но он не отказался бы от крошки любви. Его бедную на солнечные лучи кожу прикрывает свободная светло-серая футболка и шорты до колен, к которым липнут небесные брызги. Из кожи торчит стальная кольчуга, защащающая его от целого мира, но от дождя не спастись даже бронированным. Под ногтями вымывается глина. Он кидает мысли во Вселенную, планирует захватить жизнь, кормит демонов по привычке (доброй и сказочной). Сквозь очки, покрывшие пеленой его радушку, он видел свои чувства в других людях. Угрюмые. Тоскливые. Натянутые на полугрубые организмы пугающие морды, не намордники. Камушек на обочине оказывается интереснее в разы, поэтому Феликс представляет, как пускает катапульты в цивилизацию гусениц с намордниками бабочек. Ветер забивается под шорты и футболку, сам от себя мёрзнет, греется под тёплой кожей Феликса. Облака тяжёлым грузом накрывают крыши, ещё чуть-чуть и свалятся на головы гусеничной цивилизации. Даже забавно посмотреть на это. Они ведь и не контролируют ничего. – Ты же помнишь, что после пар мы идём в гараж к Минхо? – врывается с ветром в ушные ракушки голос Хенджина. Хенджин – небольшое раз(очарование) мамы, но в основном приятное безделье, у которого на звонке стоит OST к "Атаке титанов". Восхитительный. Взбалмошное чудо с многовечым беспорядком в волосах и просто прилипала-одногруппник, который тащит Феликса ближе к берегу, отдаёт поцелуями кислород, укравший себе все цвета счастья. На парах он общается только с Феликсом языком прикосновений, но Феликс точно знает, что у него таких же звероподобных друзей еще с горстку, к которым его сегодня и собираются вести на смотрины. – Я сегодня не могу, – тянет руку обратно на себя. Хенджин немного расстраивается отворованному теплу. – Не принимается. Хенджин стряхивает слюнявые шарики из запутанных волос Феликса, заправляет волосы за уши, одевает кепку, сверху капюшон и все-таки тянет за рукав к аудитории. Счастливо забывает о парах, когда можно его трогать. На самом деле, Феликс просто не знает, насколько с ним тепло, но Хенджин ему расскажет. Покажет, что он был создан только для того, чтобы рядом быть и греться об его еловую кожу, чтобы и жить, и умереть с ним под ребрами. Они падают за парту подальше от преподавателя и усердно делают вид, что учатся, перемалывая медовые колечки за липкими щеками (за ними могли бы быть погребенными заживо комары и бабочки). Хенджин притягивает Феликса за талию под недовольное бормотание, клюет в висок сахарным губами, к которым липнут волоски, и роняет голову на его предплечье. Феликс высунув кончик языка выводит на полях серой тетради котят, откусывающих головы серым цыплятам, и ворчит над махровой головой то-ли колыбельную, то-ли ругательства. С Хенджином они познакомились случайно после встречи с куратором на первом курсе, как думает Феликс. Ураган просто влетел в него и сразу потащил к разбитому туалету оттирать пролившееся на футболку унылыми разводами банановое молоко, вырвавшееся из пасти Хенджина во время столкновения. Парень чуть не обомлел тогда, потому что таким голосом только материться, курить и трахаться, и Феликс усердно матерился, пытался отобрать свою руку. И только Сынмин знает правду, это он сидел с Хенджином у раковин в гараже Минхо с выключенным светом и придумывал как бы Хенджину влететь в понравившегося парня, а потому что достал светить своей кислой физиономией и мечтать о том, какой бы они были прекрасной парой. Чанбину почти сделали лоботомию – Минхо держал отвертку над виском (в то же место Хенджин теперь часто целует Феликса), а Чонин и Джисон держали в тисках руки и ноги, которые, не подчиняясь законам физики, отпинывали их бока –, спас только Бан Чан, а потому что предупреждать нужно о неожиданных каминг-аутах. Хенджин расклеивает веки после колото-резанного ручкой в живот и не воспринимая отказы ведёт Феликса под моросящим небом по скользящей траве. Наверное, дождь не был бы таким противным, если бы не смывал кожу с костей своим упёртым характером. Эмбрионоподобные цветы глицинии склонились перед землёй в немом поклоне. Все в этом мире земным притяжением тянет к адскому пеклу, его покровители любят недо-людей/недо-монстров, все им дают: еду, наслаждение, заботу, достаток, а эти глупцы верят в сказки и восхваляют святой лик бога, хотя сама природа шепчет своими детьми о неверности покровителя. Феликс выхватывает эти мелкие детали, греется о холодную руку, тянущую его в неизвестность, и с ума сходит от беспомощности. Он не хочет знакомиться с его друзьями, не хочет осознавать тот факт, что ему не место рядом с ними. Ему не место рядом с людьми. Он хочет сбежать, исполосовать огненными прутьями лёгкие от бега и закрыться у своего алтаря на семь замков, стоять на коленях, втаптываясь ими до синяков в бессчувственно-бетонный пол. Но Хенджин в своей настойчивости непреклонен, немного прекрасен. Катится по мелким лужам на пятках кроссовок. Запихивает в ухо Феликса второй наушник и включает плейлист с саундтреками к "Магической битве", пританцовывает, Феликс снова что-то непонятное бурчит под нос, из-за того что его вечно тянут влево. Что Хенджину нефтяные лужи, когда в его руках Солнце, от которого сердце плавится, кожа пузырями от его ожогов слазит, в мокрых глазах радуга сияет? В нем целое счастье не помещается, вот-вот взорвет его, а он улыбается, на его сияющий мраком лик молится. Феликс волокнами покрыл нервные окончания, сам ток по телу решает, когда пускать. Гараж оказался удивительным гнездом, выбивающимся/вылупляющимся на фоне ряда других железных коробов. Он изрисован мелками и красками, обклеен наклейками с лошадьми, цветными крышками от газировки и ореховыми скарлупками. На входе висит гирлянда-штора, показывает, что внутри сказочно, не как в реальности. В реальности так ярко не бывает. У Феликса мысль бежит, что дождь может взорвать вместе с электрическими светлячками всех внеземных здесь. Скромно улыбается этой мысли, анкилозавр из акварельных мелков, смываемый водой, теперь больше похожий на ламинарию, поддерживает его улыбку. У Феликса в ответ на на это урчит живот, у Хенджина рот злиться на Посейдона. – Так. Запоминайте, это – Феликс, можно Ликс, никаких Ликси. Кто забудет, тому палец откушу, скормлю Итадори, – щенок весело завилял хвостом на упоминание своего имени. – Ты можешь так не париться, – роняет зрачки на Феликса, – Чонина с Сынмином все путали. Приступим. Это Чанбин, он выглядит как грозная бука, но Джисон точно видел, как он с розами к Джису в школу ходил, а она этим же букетом его по голове отходила. Где только деньги нашёл... А потом он в ногах у неё валялся, чтобы та его простила. Картинка не для слабонервных, короче. – У Хенджина язык скороговорит быстрее возможностей человечества, и руки плескают по воздуху. Внутри ещё более странно. Феликс старается незаметно зашить рот, чтобы падающая челюсть не разбилась о хлебные крошки и окурки на полу с махровым ковром. На голых стенах висит лоскутный плед с пригвожденными фотографиями, которые смотреть не успевается. На потолке побитый диско-шар (Джисон играл в гольф), из которого торчат аромодифузорные палочки, раскидывают запах чего-то древесно-ядерного. В центре развалена груда металлического орудия убийств, но Минхо называет это злобно машиной, а по углам раскиданы кресла и люди. – Бля, я же просил не говорить! – Джисон поднял руки. – Веди себя прилично, у нас гость. Дальше. Бан Чан. Он делает вид, что он тут папочка, а на деле у всех денег на рамен занимает. – А кто Минхо из тюрьмы достал? – Ты сидел?! – Да Господи, просидел бы я в этом обезьяннике трое суток. Сколько вам говорить, это Сокджин разбил стекло! – Не вздумай занимать деньги Бан Чану. И называть его варюлей, а то поворешкой получишь. Просто верь – это больно. Минхо. Он живёт с бабушкой и говорит, что у неё три кота, но мы уверены, что коты принадлежат Минхо. Он знает их имена и недельный рацион питания! Если бы из-за котов можно было сойти с ума, он бы уже лежал в психушке. – Суни, Дуни и Дори не так сложно запомнить. – Ты запоминаешь? – скомканое мычание из глотки Феликса. – А ещё Минхо Джисона держит за кота, другого объяснения его "Сони-и" мы с Чанбином не придумали. Джисон вон лежит на диване и двух креслах. Сынмин с причудой, вроде как ведьма. Говорит, что ему сняться вещие сны, но вспоминает их сюжеты за пару секунд до события. – Я развиваю в себе этот навык! Я засекал, максимальное время уже целых 6 секунд! – Не бурчи. Чонин. Он обычно молчит, но он весёлый. А ещё он поджигает всякую фигню. Это немного бесит, но привыкнуть можно, – кофта Хенджина ловит горящую спичку, которую запустили руки Чонина. – Это опасно вообще-то! – Мы так и продолжим терпеть ебанутые вбросы от него? – Я же просил вести себя прилично! У нас гость! Насчёт три имя Феликса. Раз, два, три... – Отъебись, – хором. Хенджин утащил Феликса к раковинам и тихо матерился на друзей. Почему-то Феликсу хотелось верить, что они в глубинах маленьких душ хорошие и верные. Теперь у него было больше времени рассмотреть фото на лоскутном пледе. Хенджин на них такой милый, улыбается, рожицы корчит, такой забавный. С ним совсем не как в жизни. В макушку Феликса летит охлажденная газировка, он стягивает плед со стены и кладёт голову на колени парня. Кнопки от фотографий царапают кожу на ногах, а ногти Хенджина на голове. Феликс в основном молчит, отвечает на какие-то вопросы из пространства и смотрит в потолок, выглядывает на нем ночь. Хенджин периодически горбится, чтобы ужалить лоб на своих коленях губами, но Феликс раздражается на это – неудобно. Общество это то, где мы учимся бояться. Но тут совсем не страшно. Бан Чан из тюрьмы может достать, Чанбин из психушки. Хенджин выцепляет из реальности. С ним парадоксально хорошо, и это пугает получше жизни. От него на кожу репейными шариками липнет любовь и тепло, от которых избавиться рука не поднимется. А так хочется... Феликс в горло обратно мысли о том, что хочется с ним побольше времени проводить, заталкивает, давится и дальше пропихивает. Они продолжают рваться наружу с рвотой. Его любовь должна ждать дома, и греть она его будет там. А он будет перья с крыльев себе выдергивать, которые только рядом с ним не так кровоточат. В ноги колят осиными жалами гвозди с фото, Феликс, думая незаметно, прячет фото Хенджина в карман, где он с заколками-пираньями тычет в камеру горшок икебаны и светит своей улыбкой ярче вспышки. Таких только ценить и беречь. Внутренний комфорт даже внешний тайфун из шести парней развеять не может, потому что на этих коленях он в вакууме. Общество это то, где мы учимся делать вид, что не так страшно. Феликс с трудом выгоняет себя из этого тепла, ворует чью-то пачку сигарет перед входом и всю дорогу до дома курит вложение в здравоохранение то-ли Чанбина, то-ли Минхо. Он чувствует, как рукава тянут его обратно, но продолжает игнорировать такие детские ветренно-карамельные порывы. Хенджин на прощание клюнул его в щеку, которая гореть будет до следующего дня, хоть лёд прикладывай, хоть кожу сдирай – такое не проходит. Но расчесывать ногтями щеку от этого не менее приятно. Феликс вертит на пальце два колечка от газировок, которые Хенджин выковыривал, как монарх ювелирного искусства, и подбирал по цветам. У него никогда не было парных вещей с кем-либо. А теперь есть два газированных колечка с запахом груши и отпечатками Хенджина. На ладони горит выцарапанное "принц Хенджин" по линии жизни. Так прелестно. Если бы с каждым шагом ноги стирались, то до дома Феликс полз бы на обрубках коленей. Напевая умершвляющую колыбель он поднимается на кухню и высыпает в облупленную чашку пыльный чай с витиеватым жасмином. Если добавить сахар, то на вкус похоже на жженную карамель. Поэтому мальчик добавляет лимон, чувствуется жизнь. В доме смрад сырости преследует ноздри на кнопочном носике, Феликс представляет запах древесно-ядерного. Если бы душа человека хранилась в ногах, то Феликс был бы инвалидом. Он на обрубках ног спускается обратно в гараж и опускается на колени перед стеной. Сердце противно скребется, и пару раз он порывается вырвать его, в последнее мгновение останавливается. В глаза падает прожигающий кожу взгляд горё. Внутренний голос, где-то слева, шепчет, что все это для семьи, которой никогда не было, но которую до боли хочется. Маленький Феликс искренне не понимает, почему детей из школы забирали родители, почему на выпускной приходят семьями, почему Хенджин так любит мамин персиковый пирог, почему он носит фамилию отца. Ему так не хватает их крепких объятий, он замерзает без них, минутки лишней на земле оставаться не хочет. Потому что без них не живут. "Самого дорогого сердца стоит место их могилы": бьётся в ушах голосом демона. Вместе с этим стуком останавливается чёрный мир, падает солнце, разливаются океаны, трещит земля, ветер сносит горные хребты. И все на голову Феликса, в которую семь слов не умещаются, не сживаются. Мальчик моргает пару раз, в окно заглядывает, глазам не верит – люди идут, болтают о чем-то, выпивают, ругаются. И почва у них под ногами целая, не сырая, головы, которые с позвоночниками должны валяться по обочинам, на месте, слова воспроизводят, кричат Феликсу, что это его реальность. Что его счастливая реальность без бьющегося сердца Хенджина. В ушах роза ветров шепчет болью. Он аккуратно отходит от окна, перебирает ногами по потертым доскам пола, пытается собрать себя по кускам с него. Выходит отвратительно, поэтому Феликс бредет в бессознательном в сторону спальни, падает в кровать, бьётся головой о подушку. Первый раз он задумывается о том, что делает, и ему это не нравится. Он так сильно хочет поговорить со своими родителями, что зубы трескаются, крошкой на простыни летят. Если бы мама была жива, он бы уткнулся носом в её колени, она бы гладила его голову и давала советы, сказала бы, что делать, ответила бы на все вопросы, дала бы совет, какпоступить с любимым. Феликс представляет её дух, почти видит, как она присела на край кровати, чувствует ветер в волосах, который задувает из приоткрытого окна, безразлично мажет взглядом по луже, собравшейся у плинтуса. Он пытается выдавить из себя улыбку, предназначенную ей, самой главной в его жизни. Он себя к её ногам бы бросил. И сделает это. Узнает, где лежит его мама, и всю свою боль с ней на два разделит, позволит ей быть безмолвным слушателем. Будь у жизни микро-предназначение у Феликса бы это была безнадежная любовь. Необъятная. У него руки такие же крошечные, как и ладони. Такими только себя можно обхватить, у него и шанса то полюбить мир не было. Утро бьёт в комочек мальчика непредсказуемой рвотой туч. Про такую романтично-осеннюю погоду в мае вслух не говорят, даже не перешептываются. Из приоткрытого окна колит холодом мертволюбленные щеки. Феликс чешет кулаками глаза, идеально вписывающимися в глазные впадины, строит планы на день – в институт он не пойдёт. Выходить на улицу в такую кровожадную погоду – преступление, смерти подобно. Феликс дураком почти не был, поэтому он отвечает на вчерашние сообщения Хенджина и перекидывает ноги в сторону ванны. Если принюхаться, то в доме пахнет юностью – потолочной плесенью, скрипучими осиновыми дощечками пола, апельсиновыми брызгами завтрака и ацетоном, чтобы снять слой прозрачного лака с ногтей и потрескавшейся шкатулки. Такому запаху подходит только Феликс. Немного мерзкий, крохотно сладкий, грязного цвета, хрустящего стеклянными блёстками на зубной эмали. В этом даже есть своя романтика. На любителя, но Хенджину нравится. С другой стороны, Хенджину не нравятся только баклажаны. Месяц назад Феликс их тонко нарезал и приклеил на подрамник: "Нет, Джинни, это идеально-трупно-желтый, мы их не будем ножом ковырять. Я не дам тебе испортить мой дом!". Словом – юность. Она у всех разная, юность Феликса избить надо и к кирпичной стене гвоздями прибить. Возможно, обидно, но по заслугам. Юность Хенджина он бы обклеил гипсофилами на жидкий клей, по четвергам гладил махровую голову, каждый день бы целовал. У его друзей какая она, Феликс ещё не раскусил, вроде милая, но немного странная. Наверное, с наклейками и пустыми банками. И точно колючая! С такой только драться. Значит ещё у их юности костяшки побитые. Будь у юности жизнь, она бы сидела за убийство. Преднамеренное и жестокое. Но жизнь есть у Феликса, у Хенджина и его друзей, а юность нематериальна, но все равно безжалостна и кровожадна по отношению к своим самым любимым детям. Феликс изо всех сил заполнял мыслительное пространство безделушными идеями. Генеральная уборка. Написание рефератов. Чтение Бронте. Гирлянда из лампочек. Бритье. Все, лишь бы не думать о сегодняшнем вечере. Хенджин обещал прийти. Как он пойдёт в такую погоду, Феликс особо не думал. Наверное, ногти все же стоит накрасить. Ожидание царапало неизвестностью. Изнутри. Будь у него ногти как у Феликса, было бы щекотно. А так просто больно царапает и течёт в кишечник. Такое только во сне бывает, когда что-то пугающее не даёт тебе бороться с собой. Это и есть Судьба. Против неё выбора нет, есть только ожидание. И "лучше" – подготовить себя к худшему, но Феликсу "лучше" накрасить ногти. Чтобы, если придётся царапать, больно, как ему сейчас, не было. Ему и так тяжело, кто его осудит? Ему страшно, а кто защитит? Ему больно, а раны зализывать некому. И вся его трагедия, промаштабированная, пробитая, прожитая стучит в голове мыслями судейским молотком. Только выглядит он как для отбивной. Немного больно, почти привычно, кроваво. Она уже из ушей льёт и пол затапливает. Тогда лучше выбрать генеральную уборку. Хенджин заслуживает хотя бы чистоты. К его приходу крошки пыли остаются только в нескольких комнатах на втором этаже, что в целом не так критично. Феликс бежит через одну ступеньку открывать дверь, когда слышит звонок. Хенджин почти терпеливо дождался, когда ему откроют дверь, и к моменту, как он замечает светлую макушку в проёме, уже расшнуровывает бывшие белые конверсы. Дождевые искры падают с его волос, плеч, лица, со всего Хенджина, и не куда-то, а на вымытые полы. Феликс вздыхает, кидает в него тряпку и отправляет в душ. Хенджин, прежде чем пойти купаться, прижимает его к себе и целует. Уходит он уже под недовольное мурчание сырого Феликса. Когда Хенджин выходит, Феликс уже разливает чай по сколотым кружкам с кофейными разводами по ободкам. Где-то в воздухе летают недовольные мухи, бьются стеклянными крыльями о непонимание. – Что это? – тыкает пальцем на лавандовые нафталиновые шарики от моли в стеклянной вазе с французским узором и такими же сколами. Сервиз, – пахнет вкусно. – Конфеты, – пододвигает ближе, – угощайся. Они для гостей. Феликс для приличия тоже кидает один в рот и тащит за рукав смотреть "Мою прекрасную леди". Весь вечер они смотрят фильм, нежатся в объятиях друг друга, шепчут в губы любовную чепуху, не обращают внимания на мух со стеклянными крыльями. Хенджин не перестаёт восхищаться французским сервизом и кидает в рот один за другим лавандовые шарики. Сходит с ума. Феликс тыкает в его надутую от нафталинового шарика щеку и бупает. Ему так светло, что больно. – Все хорошо, котёнок? – Феликс сегодня необычайно нежный, лежит в его руках и сам ластится, на слащавые обращения матом не мяукает. –Да, просто слишком хорошо, – выскабливает из себя улыбку, почти не врёт, сейчас настолько хорошо, что страшно ещё больше. Феликс улыбнулся! До Хенджина даже не сразу дошло. Невероятно. Нежно, почти мило, совсем невесомо, а Хенджина этой улыбкой насквозь пробило, через ребра прямо в сердце. Он застрял на лице Феликса взглядом и пережевывал мысль, что улыбка, юмор, шутки, человечество в конце концов были созданы только для этого момента, чтобы Феликс давил микро улыбку, чтобы Хенджин это увидел, почувствовал микро инсульт и давился у горла своим вселенским счастьем. Наверное, это и есть счастье – держать его в своих руках, давиться любовью, не суметь пережить сжеванную улыбку, чувствовать пальцы на щеках. У Хенджина все это по венам течет, внутренности расплавляет. Феликса так мало, и в то же время, он повсюду, что ты своим желудочным соком давишься от его присутствия. Это наверняка какой-то диагноз, но это так неважно, пока от улыбается. За этими мыслями Хенджин не замечает, как засыпает. А Феликс видел все его взгляды и сам себе повторял, что он храбрый, со всем справится. Сам. Как и всегда. Твердил, что храбрый не тот, кто один раз проявил её, а тот, кто каждый день просыпается и ведёт войну с самим собой. Сам себе свои чувства в глотку обратно пихает, потому что то же самое чувствует, на улыбку Хенджина также реагирует, он, в отличии от самого себя, Феликса ей балует, в избытке эмоции держит. Маленький мальчик. Пинает в себе эти воспоминания и закидывает Хенджина на плечо, до гаража дойти пытается. Видеть его не хочет. Ему бы к Минхо. К этим криками, ругани, шуткам. Любви. Феликс аккуратно уложил его на пол, как будто не он через минуту связал и нож в руки взял. А у Хенджина такое лицо умиротворенное, Феликс так спать не может. Так они и просидели полчаса, один связанный на полу, второй на коленях наблюдающий рядом. – Феликс, что происходит? – у Хенджина голос тихий, чуть хриплый. Он где-то между реальностью и бессознательным состоянием. – Блять... что ты творишь? – Прости, Джинни, – соль в глазах смазывает всю картинку, – мне так жаль. Джинни, мне очень жаль. Я тебя очень люблю, ты же принц. Но сказки нужно оставить в книжках. Я ведь тоже достоин любви. Достоин ведь? – Твою мать. Что ты несёшь?! Хенджин руки поднять не может, думает, что уходит от прикосновений Феликса, а на деле лежит распятой марионеткой на холодном полу. Феликс распял свое сочувствие во имя любви, принёс в жертву родителям. Он их не помнит, может, и не видел никогда, но его нежность к ним границ не имеет. Поэтому он стягивает с Хенджина всю верхнюю одежду и надрезает грудину до самых рёбер. То, что ему по праву принадлежит, забрать хочет, во имя своих целей другим отдать. Вопль над ухом игнорирует. Хенджин даже в крике прекрасен, и ребра у него такие же утонченные. Феликс весь измазанный кровью наощупь сердце внутри родного тепла ищет, пальцами вены отодвигает. Феликс не понимает – это землетрясение пол из под ног раздирает, когда он чужой орган крадет, или его сердце так бьётся, что все перед глазами плывёт от чужих сиплых криков. Так и выглядит боль, с распахнутыми от мучений глазами, вспоротой брюшиной, залитая кровью, не смеющая сделать вдох. Феликс думал, боль выглядит вырисованной витиеватой могилой родителей, но сейчас не позволяет закрасться мысли, что ошибался. Кровь. По запятнаным солнцем и кровью щекам кубарем катятся слезы. По рельефному бархату кожи на руках стекает пот и кровь с сердца. По серо-пыльным стенам бежит кровь. Она везде. Феликс сжимает в руке чужое, почти добровольно ставшее его, сердце и подходит к алтарю. С каждым шагом он закидывает внутрь себя страх и думает только о цели. Каждый неуверенный, дрожащий шаг – путь к ней. Он почти справился, он почти молодец, родители почти могут им гордиться, осталось совсем немного. Страшно было делать все для осуществления своей цели, у Феликса в голове все это время крутилась радио-пластинка "Эгоизм". Но он упорно игнорировал свои навязчивые мысли, благодарил себя за это, маленькому, беззащитному себе щеки целовал, подождать просил, о счастье скором напоминал, твердил, уговаривал. Не понимал, почему у всех есть любящая семья, теплые поцелуи мамы на ночь, поглаживания грубыми руками по голове от папы, а у него нет даже объятий. Что он сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить мир без света родных, почти без солнца, серо-белый? Чем он заслужил смерть уже при жизни? Да, черт возьми, может это и эгоистично, но он нуждается, он правда нуждается! В маминой улыбке, наверное, с такими же веснушками на хрящах, в папиных ободрениях, наверное, с таким же вибрирующим голосом. В мягких словах, в нежных прикосновениях, в любовном воспитании, где бы его не научили вырезать свое сердце из чужой груди. Другого объяснения, почему в подреберье пусто, а дыхание хоть и тяжёлое, но заставляет двигаться дальше, у него нет. У него дрожит челюсть и он почти роняет себя на пол. – Вот, – шёпотом разрывает алый воздух в помещении, – Я все сделал. Что случилось с моими родителями? – Так хочется хоть раз отнести на их могилу цветы, сказать, что любит, что давно не обижен на то, что не было их рядом всю его жизнь. О стены кровожадно бьётся тишина, разрывает на куски все вокруг по 7-бальной шкале в радиусе километра. Феликсу уже кажется, что это он оглох от крика внутри себя. – Ответьте, прошу ответьте, – еле слышно, – Хаечи, скажи мне, что случилось с моими родителями! Ответь! Твою мать. Что с ними! – на грани истерики, вопит. Феликс не в силах осознать, не понимает, что он сделал не так. Его щеки – мертвое море. Он продолжает истошно орать на стену, швыряет в неё остывающее мёртвое сердце. Не в силах вынести, он цепляется руками за волосы и начинает их вырывать, как и вопли из горла. Ему кажется, что Хенджин смотрит на него с презрением, с отвращением, с усмешкой за то, что он такой неудачник. Он хватается за футболку, сердце так рвёт, ещё чуть-чуть и разорвёт грудную клетку, он почти слышит, как хрустят под ним ребра. Мрак все-таки победил, это Феликс чётко осознает, и мысль его эта добивает. Солнце встречает мир кровавыми разводами на небе и разбитым парнем распятым на полу, которого добивает осознание содеянного кровавым ножом, валяющимся рядом с когда-то любимым человеком, сейчас холодным телом.