Темная сторона Бога

Мэллори очнулась от жара, обжигавшего лицо. В ноздри агрессивно бил запах воска и ладана – это сочетание она не могла ни с чем перепутать, поскольку из-за слишком активного увлечения ее набожной матери религией весь дом провонял церковью. Впрочем, «увлечением» Мэллори цинично про себя называла лютый фанатизм, заставивший ее мать воспитывать девочку в строгих условиях: после университета – а до этого школы – сразу домой, никаких друзей и гостей, уж тем более – упаси Господи – мальчиков. Отучилась – к себе, в свою комнату, читать Евангелие и молиться, молиться, молиться. Любая задержка на прогулке каралась запиранием в комнате на несколько дней; единственными собеседниками Мэл должны были быть святые апостолы, ангелы и другие ветхо- и новозаветные персонажи. Но чем сильнее раздавался свист в ушах от ремня, чем громче кричала в молитвенном исступлении мать, тем больше Мэл разочаровывалась в Боге. Будучи маленькой девочкой, плача, смотря в окно и сложив руки, она молила Его: «Прошу, приди, спаси меня, Отче, сделай так, чтобы мама никогда на меня не ругалась»… Но Он так и не пришел, так и не помог, так и не избавил ее от слез и страданий. Мать продолжала устраивать истерики, стегать ее, наказывать. Ненавистные строчки псалмов мелькали в воспоминаниях в темноте чулана, куда мать сажала Мэл за особо тяжелые проступки. – Мам, какого… – пробормотала Мэллори, почувствовав, что не может пошевелить руками. Вмиг ее сознание пробудилось. Гомон толпы отразился издалека эхом в ушах. Мэллори открыла глаза. Над ней с клинком в руке возвышался старец, но взор его был обращен в сторону, губы шевелились. Мэл повернула голову и увидела незнакомцев, сидевших на скамьях рядами. Их лица были испуганы, все они замерли в ожидании чего-то. События вчерашнего дня калейдоскопом пронеслись в памяти Мэл. Кухня, крики, подгоняющая тревожность, ливень, заглохший двигатель старой колымаги, остановившийся на помощь водитель, странный маршрут, странные люди… Озарение было столь мощным, что к Мэллори сразу вернулись органы чувств. Поссорившись в очередной раз с матерью, она ехала из дома по незнакомой трассе, ехала быстро, словно опасаясь погони. С наступлением глубокой ночи ее настиг ливень, и семейная развалюха подкачала в самый неподходящий момент. Она вышла на улицу, открыла капот, хотя ничего не смыслила в автомобилях. Из-под крышки валил густой дым. Она в бессилии ругалась, кляня все на чем свет стоял, когда, словно по велению судьбы, увидела приближавшийся свет фар. Остановившийся водитель предложил подвезти ее до ближайшей деревни, откуда он сам был родом, где, по его словам, ее могли приютить, а с утра бы, по окончании непогоды, помогли разобраться с машиной. Мэл долго колебалась, но выбора у нее особенно не было – и она приняла предложение. Поначалу он вез ее вдоль дороги, но потом свернул куда-то вглубь леса, и только явно проторенные тропки, которым он следовал, ее подуспокоили. Когда же показались огни деревни, Мэл почти расслабилась, но спокойствие ее длилось недолго. Жители выглядели непривычно, а в самом поселении как будто время ушло вспять: дома деревянные, женщины, завидев гостью, прижимали к себе крепче детей, а те глазели вовсю – очевидно, новые лица к ним захаживали нечасто. И вообще все выглядело, как в книгах, которые Мэл читала в школе, – о первых поселенцах, о миссионерах, об общинах. Одна ночь, думала Мэллори, только одна ночь, и это закончится. Ее встретил глава деревни – высокий сухой старец, почти ослепший в своих летах. Судя по боязливым взглядам, он заправлял жизнью всей общины, никто лишний раз не хотел с ним связываться. Таких уважают и не смеют им перечить. Ее посадили в общем зале и предложили разделить ужин. С кухни пышная женщина принесла ей мясо с картошкой, от вина Мэл отказалась, но зато с удовольствием выпила настоянный на травах чай. Богатый стол после нервного напряжения быстро сморил ее, и Мэл не помнила, как дошла до отведенного ей места для сна. И дошла ли она до него. Паника охватила Мэллори, когда она наконец услышала, о чем вещал толпе старец: – Господь прогневался на нас за гордыню нашу, за безверие наше! Уже второй год не дарует нам урожай, забирает наших детей, наших сильных мужей! Отче, обрати на грешных рабов твоих свой взор! Мы преподносим тебе эту жертву, и да прольется кровь невинного агнца, да окропит она алтарь твой! Только не гневайся боле, даруй женщинам и земле нашим плодородие! Рука с клинком взнеслась над Мэл, и та, зажмурившись, почти на автомате, выработанном многими годами матерью, заорала в прощальной молитве, на этот раз прозвучавшей от всей души: «Если ты есть, Боже, то помоги мне или будь ты проклят навеки!» Клинок с шелестом прорезал воздух и гулко остановился рядом с ее головой. Толпа ахнула. Мэл открыла глаза и повернулась: старец промахнулся и прорезал веревку, что сковывала руку девушки. Не размышляя ни мгновения, она схватила кинжал и со всей силы воткнула старцу в глаз. Раздались крики, толпу охватил экстатический ужас. Освободив вторую руку, затем ноги, Мэл вскочила с алтаря. Словно Антихрист, возвышалась она над прихожанами. Она смотрела, как разбегаются они, будто напуганные светом тараканы. Она медленно обошла алтарь, скидывая свечи, что на нем стояли. Она взяла последнюю свечу, приблизилась к истекшему кровью старцу и подожгла его робу. Не оглядываясь, Мэллори прошла мимо скамей, мимо обезумевших жителей деревни. Тупо смотря перед собой, она шла по тропинкам, по которым ее везли, и, когда небо зажгло зарю, добралась до своей машины. Она немного постояла перед капотом, глядя на него равнодушно, а потом, подойдя к багажнику, открыла и его. Из углубления на нее одним остекленевшим глазом смотрела мать. Вторая глазница застыла сукровицей и завершалась кухонным ножом, все лицо и одежда покрылись некрасивой коричневой коркой. – Я же говорила тебе, мама, – ледяным голосом проговорила Мэл, – хоть ты и не хотела мне верить, но я и есть Бог.