Don't let it in..

      — Да, мам. Да, сегодня выпил их. Да-да. Точно не забуду, как приеду — позвоню. Пока-пока.       Ветер из приоткрытого окна легко раздувает блондинистые волосы. Электричка должна приехать на станцию Феликса буквально через час, а это значит, можно позалипать в телефоне, прочитать, только что купленную, толстую книгу на иностранном языке, или порисовать в помятом блокноте, который он много лет везде таскает с собой. Ничего из этого Феликсу не подходит. Он достаёт аирподсы из рюкзака и втыкает их в уши, лезет в телефон что бы включить какую-нибудь успокаивающую мелодию для сна, а затем со спокойной душой откидывается на спинку сидения.

War of hearts — Ruelle

      За окном мелькают краски: трава, деревья, море. Сейчас лето и природа начинает жить свой лучший сезон. В воздухе витает аромат лаванды и свежескошенной травы. Феликс невольно думает о том, что осень всё же придет и все эти красивые листья умрут, из них высосут жизнь, они упадут замертво на землю, или куда-нибудь ещё, и перестанут греть веточки. Все в конце концов забудут о том, какими они были красивыми, останется лишь голая, холодная кора. Время для них застынет. Для Феликса оно тоже застывает осенью.       Он стучит три раза по стеклу окна — выгоняет дурные мысли.       Взгляд фокусируется на, до боли знакомом, силуэте старого дома. Кирпичная, ничем непримечательная, двухэтажка с поцарапанной дверью, деревянной рамой, которая там со времён динозавров и её никто не смеет менять, и типичным углом, оплетёным лианами. Странно, раньше, когда он здесь ездил, то не замечал, как, на самом деле, близко его прошлое место жительства к железнодорожным путям. От сюда видно даже их ручей. Их ручей...       Воспоминания бьют под дых. Однако, они по-прежнему остаются яркими и живыми в памяти Феликса. Время проведённое с Хёнджином было лучшим в его жизни. Они вместе могли просто наслаждаться моментом, не задумываясь о будущем или о прошлом, в конце концов, они были детьми. Он помнил, как Хёнджин смеялся и брызгал водой, неся радость и веселье в их детские сердца и в сердце Феликса. Брызги летели туда и сюда, в лица мальчишек, в разные стороны. Как лукаво он улыбался своими пухлыми губами, а потом закусывал их от усердия, поливая Ли очередной порцией пресной воды. Они были мокрыми и молодыми. Счастливыми были. А сейчас нет. Феликс не счастлив.       Тогда пахло цветами, вишней и мятой. Огромное, ветвистое вишнёвое дерево склонялось над этим самым ручьём и они с друзьями любили лопать с него ягодки: красные, вкусные. Потом, они залезали на него и прыгали бомбочкой в водяную гладь, создавая хаос из брызгов. Феликс постоянно запинался об один и тот же корешок на бегу, когда поскорее спешил снять футболку и окунуться. Он никак не мог запомнить его местонахождение, всегда казалось, что он дальше положенного. Как бы то ни было — иногда Феликс радовался ссадинам, потому что Хёнджин, как самый настоящий рыцарь, прибегал к Феликсу с пластырями, перекисью и ватой, и обрабатывал ранку: "Заразу занесёшь" — всегда говорил он. Тогда пахло беззаботностью и настоящими летом.       Электричка едет дальше. Тучи в небе сгущаются, и кажется даже, что небо хочет заплакать.       Теперь пахнет дождем, отвратительной сыростью, плесенью и червями, и самой настоящей, какой только есть, серой реальностью. На том склоне, где они когда-то играли, устраивали пикники и просто бесились, выросла трава, а колесо-качеля всё так же висит на непрочной, желтой и грязной веревке. Интересно, как же она их всех, шестерых выдерживала? Наверное, раньше было прочнее буквально всё: веревка, ветка, дружба... Почему же сейчас всё трещит по швам? Феликс на собственной шкуре чувствует, как расходятся нитки на недавно пришитой заплатке у входа в сердце. Он запрещал себе быть слабым после всего. Запрещал чувствовать себя ничтожеством, просто потому, что таковым и является.       Он устал искать силы быть живым. Ему плохо. Хочется рвать и метать, хочется так много всего сказать хоть кому-нибудь, хочется кричать, что бы горло болело. Феликсу элементарно хочется плакать, прямо как небу. Он всё больше и больше погружается в мрачные пучины ненависти к себе, даже не зная где последние остатки его собственного "я".       Наверное, они пытаются пробиться сквозь плотную пелену отчаяния. И, наверное, не получается.       Феликс проезжает мимо своего детства, мимо своей первой любви, и так чертовски скучает. Его сердце напоминает губку — оно вобрало несуществующую любовь, а теперь его сжимают и с него стекает красная жидкость, отдавая всё то, что успело получить. Как же это мучительно долго.       Ком в горле не уходит, даже когда Феликс сглатывает слюну с особым усердием. Тысяча маленьких иголочек покалывает лёгкие, в глазах начинает щипать. Как будто резаком прошлись по сердцу, оно сжалось и запротестовало против любых комментариев, прямо как какой-нибудь актёр, которого преследует пресса. Глупое сравнение. Потому что его преследует любовь.       Феликс, от внутреннего холодка, пробежавшего незаметно, но ощутимо, кутается в капюшон и зажмуривает веки, чтобы не видеть и чтобы не вспоминать. Плакать сегодня он не планировал. Он мог завтра или послезавтра, но точно не сегодня, иначе случится что-нибудь плохое. Ему и так ужасно больно осознавать, что прошлого уже не вернуть. Никогда. Он больше не схватит Хёнджина за руку, не отведёт его к ручью, они больше не будут дразнить Джисона из-за его щёк, не будут подглядывать за Сынмином, пока тот ворует кусок пирога у Минхо, больше не будет Чанбина и Минхо, играющих с водным пистолетом. И их вечера в палатке, их пикники — ничего этого нет. Почему-то, казавшееся так близко, счастье, на самом деле было очень далеко. Точнее, его небыло вообще.       Кстати, о далёком... Он начал забывать.       Он забывает, в какой майке был Хёнджин в их первую встречу. Какая прическа у него была в их вторую. Как он улыбался при виде улыбки Феликса. Почему эти воспоминания начинают ускользать? Почему Феликс не может вспомнить обычную майку, чёрт! Его начало трясти: "Вспоминай, вспоминай, вспоминай!". Феликс вцепился в свои волосы, начал тянуть, бить кулаком по вискам, закусывать большой палец и рвать на нём заусенец — лишь бы вспомнить.       Так же внезапно, как начался его срыв, так же внезапно он и закончился. Феликс отпустил голову и сильно сжал палец, что бы утешить боль. Точно, не в майке Хёнджин был, а в футболке — светло-зелёной. Там ещё уточка смешная была с улыбкой до ушей. Феликс же так много смеялся, когда увидел её, и называл Хёнджина цыпой, а в ответ получай щелчок по веснушчатому носу.       Никогда не забудет, ни за что на свете. Всё волосы выдерет, но не забудет Хёнджина и эту уточку.       Хёнджин любил Феликса, а Феликс любил Хёнджина, и об этом тяжело вспоминать. Ничего крепче их любви не существовало, оно и лягушкам в небольшом болоте, возле дома Феликса понятно было. Хёнджин приходил, когда было пусто, уходил, когда было полно — он всегда был чем-то между, он всегда был нужен. Он был лучшим и единственным лекарством от всех болезней. От всех болезней, кроме любви, которой сам ужасно страдал. И за это сознание Феликса с ним сполна расплатилось.       Нет ни единого воспоминания с Хёнджинм, где он бы что-то просил у Феликса или как-то настаивал. Он был... Просто был и этого хватало. Кто-то, кого можно обнять, поцеловать, распалить и затянуть в омут страсти. Феликсу было мало, Феликсу хотелось до конца и в одном гробу. Ужасно. Феликс ужасен.       Хёнджин такой хороший — никогда не отказывался, никогда не возражал, был на стороне Ли до последнего, до талого. И Феликс воспринимал это как должное, не ценил. Отдавал меньше, чем получал. Он любил, но любил другой любовью — благодарной, а Хёнджин просто любил. Ох, Хёнджин был так влюблен. Это так неправильно, Феликсу так жаль, потому что он не мог любить ещё больше, ещё крепче и горячее. Он сожалеет о всех их ссорах, о тех моментах, когда заставлял Хёнджина плакать. Такой чудесный человек никогда не заслуживал слёз. Тем более, что даже о срывах Хёнджина Феликс узнавал через Чанбина. Что ж, теперь очередь Феликса проливать реки, но Хёнджин об этом не узнает, не прибежит, не утешит. Даже сейчас Феликс надеется на это, но этого не будет. Какой идиот.       Парень кутается в свою огромную толстовку ещё больше, натягивает капюшон до подбородка, а кисти рук заворачивая в рукава. Интересно, если бы Феликс был здоров, мог бы он что-то изменить? Например, не выдумывать несуществующих людей и не влюбляться в свою шизофрению. Психиатр сказал, что, конечно, мог бы, но Феликс сам не хотел вылезать из сладкого сна наяву, сам навлёк беду на себя, сам поселился в своем коконе, а потом поселил и Хёнджина. Лишь когда мы теряем что-то значимое из нашей жизни, только тогда понимаем, что оно было просто незаменимым.       Он стучит три раза по стеклу. Не нужно лишних мыслей, сейчас всё пройдёт, он же пил таблетки, чувствует, как начал чувствовать себя лучше. Так почему эта поездка превратилась в полнейший психодел? Его мысли — каша, тело — фантом. Может быть прямо сейчас электричка сойдет с рельс и он разобьётся. А как там водитель, он же не фантом, он жив? Сегодня кто-то умрёт? Круговорот мыслей — отнюдь, не приятных — захлестнул с головой. Феликс таращился на свои дрожащие ноги, ощущал движение вагонов всем своим маленьким напуганным телом. Он всхлипнул, а потом ещё и ещё. Сколько можно? Он начинает громко плакать, ему абсолютно плевать на остальных людей в вагоне: страшно, очень страшно. Не планировал, Феликс сегодня не планировал плакать и ему тошно от того, что он нарушает этот закон. Страшно, что его сейчас правда убьют — он ведь плачет. Он нарушил, вышел за рамку, пересек черту, беженцем стал. Слезы горячие, скатываются на губы и он их облизывает. Солёные. Прямо как ручей... "Исчезни, исчезни, уйди, мне больно, мне страшно. Пожалуйста!" — Умоляет непонятно кого Феликс.       Хёнджин лишь тяжело вздыхает. Ему тоже больно. Он поглаживает по плечу младшего, ложится головой на голову Феликса и говорит тихонько, что скоро его остановка: — Ты забыл выпить таблетки, Ликси. Как всегда. — хрипит он, поглаживая Феликса по голове и за ушком.

***

Странно, кажется будто кто-то уже прикасался так к нему.       Феликс поднимает голову и оглядывает вагон. Лампочка мигает, сопровождая сие действие трещащими звуком. В вагоне никого нет, сквозняк что-ли? Он смотрит на время, и в тёмном экране отражается его заплаканное лицо. Он плакал во сне? Плакал сегодня?       Прежде, чем на Феликса начала волнами накатывать паника от непонимания и от стыда, к нему подошла кондуктор. — Конечная. Молодой человек, долго спать будете?       Перед ним стояла высокая девушка с пухлыми губами, светлыми волосами и картой-бейджем на шее. Такая молодая, а уже работает в поезде. В голове стрельнуло, он согнулся напополам, начиная интенсивно массировать вески. Как будто какое-то воспоминание прорвалось сквозь толщу льда, и Феликс сморщился. — Вам плохо? — Ли наклонился и присмотрелся к бейджу. Он гласил "Хван Йеджи". — У вас такое знакомое имя. Вашего брата зовут не Хван Хёнджин? — Хотел спросить Феликс, но молчал. Кто такой Хван Хёнджин? С чего он вообще подумал об этом, но всё же посмаковал шёпотом имя. — Что вы говорите? — Обратилась девушка. Она была довольно терпелива и вежлива. Феликс мысленно её поблагодарил за проявление великолепной выдержки. — Хван Хёнджин. — Что простите? Хван Хёнджин? Что с ним? — Блондинка будто ожила. Вся встрепенулась и села рядом с Феликсом, который точно что-то упустил из своих воспоминаний. Неизвестное имя вдруг всплыло на подкорке сознания, девушка-кондуктор начала переживать, значит имя ей знакомо. Почему? Почему сознание подкинуло именно это имя, почему Хван Хёнджин? — Нет, он... Кто он? — А? — Хван Хёнджин, он живой? — А может быть иначе? — Девушка ужаснулась. В её красивых кофейных глазах промелькнуло беспокойство и брови стали домиком. — Нет, просто он мой... Друг. Я могу с ним связаться? — Обычно, я не раздаю номер брата на право и на лево, — Йеджи шевельнула копной волос и наклонилась к уху парня, — Но тебе наверное могу доверять, — Феликс в непонимании выгнул бровь, — Ты не выглядишь как серийный убийца психопат. — На это заявление парень только посмеялся, сверкая своими ямочками и девушка тоже хитро прищурилась. — Запоминай...       Мигом Феликс подобрал себя в кучку и сжал челюсть. И он запомнил.