Верлибр

Взлом государственного канала, подмена файлов в базе данных полиции, массовое отравление. И это только первая половина дня. Давно Достоевский не выкладывался настолько, чтобы к вечеру остаться без сил даже на элементарный душ. К счастью, в Небесном казино беспокоиться о рутинных делах: ужин, душ, завтрак, ни к чему. Персонал сделает все за тебя. Единственный минус — они ни при каких условиях не прикоснутся к тебе. Точнее, к Достоевскому. Управляющий, как мать-наседка, излишне печется о своих подчиненных и при первой же встрече велел всем даже и не думать о контакте с мужчиной. Впрочем, не велика потеря, сам-то Управляющий каждый раз пренебрегает этим правилом. Жемчужный свет луны, прилегающий к окну, покрывает ноги Федора, которые мужчина высунул из-под духоты одеяла, и молит о скорейшем сне. Но хоть усталость и благоволит приглушенному свету, аромату свежего ладана и удобной кровати, Достоевский отчаянно отгоняет сонливость и заправляет смольную прядь за ухо. Заснуть прямо сейчас — значит лишить себя действительно нужного. Напряженные мышцы застыли в ожидании и незримой мягкости кровати. И в ту же секунду поддались неторопливым мажущим прикосновениям к груди, намеренно обходящие соски, чтобы чувство возбуждения не отнимало первенство слишком быстро. Федор был из тех людей, которые наслаждаются зарождающимися судорогами и осторожным инеем, пробегающим от головы до ног за считанные секунду, от вожделеющих желаний. Достоевский до посинения сжал край одеяла и прошелся легким прикосновением от пупка до твердеющего члена, которое тут же отдалось сладким желанием спрятать разгоряченный взгляд под дрожащими ресницами и откинуть легкий жар с тела. Тихий протяжный стон нарушил гладь тишины сонной комнаты и вмиг вызвал еще один мягкий вздох, после которого Федор бездумно подался навстречу собственным прикосновениям. Размеренными толчками Достоевский проходится по всей длине члена, с каждым разом задерживаясь у основания и ощутимо сжимая его. На лбу выступила испарина, а ноги ниже колен будто отнялись льдом. Все это подначивало ускорить темп, поскольку спустя некоторое время тело требовало большей стимуляции. Но мужчина не спешил потакать собственным желаниям. Если он сделает это, то вскоре кончит. А растянуть удовольствие от медленных ласк хотелось как минимум еще на минут десять, после чего сразу же заснуть. Звон открывающийся двери вмиг отрезвил утопающего в похоти Достоевского, и мужчина в спешке прижал к себе одеяло и приподнялся, испуганно уставившись на тонкую полоску приглушенного синего света из коридора. — Федор, ты спишь? — Показались длинные светлые пряди и растерянный взгляд серых глаз. Сигма несмело вошел и прикрыл за собой дверь. — Даже если бы и спал, ты, Душа моя, мог бы прилечь рядом. Я не буду против. — С отдышкой, оставшейся от недавнего резкого испуга, промурчал в ответ Достоевский. — Работал? Только сейчас освободился? — Федор продолжал прижимать неестественно натянутое одеяло к своей груди. — Да. Удостоверялся, что все гости оставили игры и разошлись по комнатам или отправились домой. — Сигма опустился на пол подле кровати и положил голову параллельно груди Достоевского. Тусклые пряди светлыми нитями разошлись по поверхности, Федор тут же поддел одну из них и поднес к губам. — А потом немного выпил. — Тебе незачем туманить свой разум. — Федор продолжал незамысловато играть с прядкой, то вновь прильнет губами, то пропустит меж пальцев, а то и вовсе поднесет к своей для сравнения. — Всего один бокал. Со мной ничего не произошло, я все еще трезв. — Парень прикрыл глаза, громко вдыхая ежевичный аромат тела мужчины. — Тогда не переусердствуй в будущем. — Федор все же отпустил прядь. — Зачем ты пришел на этот раз? Каждая их встреча — исповедь молодой души Сигмы, который может поведать о своих мыслях, переживаниях, страхах и сомнениях лишь Федору, первому, кто вошел в его жизнь и до сих пор не оставил. В свою очередь, Достоевский радовался каждому свиданию, поскольку оно являлось свидетельством того, что парень предан не только телом, но и манипуляциям. Если бы Федор не был кем-то особенным для Сигмы, то он и не получил бы обнаженную правду. — Меня беспокоят наши отношения. Включая первую встречу. — Сходу раскрыл всю правду парень, на что был награжден довольным «хм». — Я знаю: ты не тот, каким хочешь казаться мне. — Сигма поднял голову и встретился с блестящей винной игривостью. — Даже так, — Федор нехотя перебил парня. — ты все еще изливаешь душу мне, а не какому-нибудь там Микуле или— — Именно. Я прихожу к тебе. — Раздраженно ответил Сигма, сводя брови к переносице. — Я ненавижу тебя. — И ненавидел Федора он ровно столько же, сколько нуждался в нем. — Действительно? — Слова Сигмы заставили вернуться былую игривость и напомнили о тлеющем возбуждении, Достоевский поддел лицо парня, притягивая его к себе. — Тяжело, наверное, бороться с привязанностью и искренней ненавистью к одному и тому же человеку. — Тяжело. — Сигма приподнялся, чтобы без усилий позволить Федору вновь одурачить его. И все еще ведется на неуместную нежность в такой-то момент. — Пока ты рядом, я не чувствую подвоха, но стоит тебе уйти, как все притворство всплывает перед глазами. — Тогда я больше не уйду. — Вдруг Федор заметил в серых глазах отголосок жемчужного света. Сигма опять ему поверил. Разгоряченная рука коснулась его лба, зачесала челку назад, но вдруг парень перехватил ее и взволнованно поднес к губам. — Ты весь горишь. — Сигма потянулся к Федору и коснулся губами уже его лба. — У тебя температура. Как себя чувствуешь? — Чудесно, но лишь тогда, когда ты целуешь меня. — Без зазрения выпалил Достоевский, опуская руки на талию парня и утягивая его к себе. Сигма никогда не сопротивлялся, наоборот, тянулся к мужчине и его горькой похоти. Но не сейчас. — Я не хочу. — Опечаленно попытался отстраниться Сигма и сбросить чужие руки. — Давай еще поговорим. — Взмолился парень и, выставив руку совсем рядом с бедрами, уткнулся в грудь Достоевского, раз освободиться не получается. — Пожалуйста. Федор тяжело выдохнул и переместил руки на плечи Сигмы, успокаивающе поглаживая их: — Как пожелаешь, Душа моя. — Я запутался… Не знаю что делать с чувствами к тебе. — Сигма демонстративно толкнул Федора в грудь, и тот опустился на подушку, утягивая парня за собой. — Ненавижу тебя, но только с тобой вижу свою полноценность. — Сигма выставил руку у слившихся со тьмой волос и навис над Достоевским. До чего же Федору приятно слышать откровение неполноценной души и собственного создания: — А мне ты нравишься. — Резонно ответил Достоевский. Сигма действительно нравился ему. Но эта симпатия ограничивалась лишь внешностью, поскольку прописывал он ее под диктовку своих желаний. Мужчина коснулся свисающей пряди и прильнул к ней в чувственном поцелуе. — Сколько бы ты не ненавидел меня, в итоге окажешься со мной. Смирись и довольствуйся тем, что я даю тебе. — Теперь же Федор потянулся к губам Сигмы для мимолетного жеста искренней любви. Конечно. Сигма примет все. — Хочешь еще о чем-нибудь поговорить? — Не увидев сомнения по поводу его лжи, Федор вновь коснулся талии парня. — На сегодня все. Я вижу, что ты устал. Не хочу еще больше отнимать время от твоего сна. — Сигма убрал руку и опустился на бедра Достоевского, после чего вмиг сменил выражение лица на озадаченно-потерянное. — Я всегда рад поговорить с тобой, Душа моя. — Достоевский нежно обхватил руку Сигмы и оставил на ней поцелуй. — Федор… — Перебил его Сигма. — До того, как я вошел, ты занимался чем-то непристойным? — Все также озадаченно-потерянно спросил парень, не смея сдвинуться ни на миллиметр. — Я думал, что ты не придешь. — Достоевский поднял на Сигму влюбленный взгляд, а сразу после встретил небольшой ступор парня. — До сих пор смущаешься? Мы уже столько раз спали вместе. Пора бы перестать вспоминать тот день. — Тогда я не понимал, что твои действия неуместны, поэтому и позволил прикоснуться ко мне. — С болью в душе ответил Сигма, сползая обратно на пол. — Неуместны? Разве тогда под моими прикосновениями ты не позабыл отчаяние? Боль? Одиночество? Я делал это только ради тебя. И мои старания не были напрасными. — Федор попытался приподняться, но Сигма тут же толкнул его обратно. — Лежи. На этот раз ты будешь под моими прикосновениями. — Федор был прав. Именно это событие и повлекло за собой повышенный интерес к его персоне, а после и осознание собственного ничтожества без Достоевского и всего, что он сделал. Достоевский хмыкнул, но заинтересованность в самовольстве Сигмы заставлял угасшее возбуждение вновь всполохнуть. Парень осторожно отбросил край одеяла в сторону и на некоторое время уставился на член Федора. Он ведет. Ситуация под его контролем. Теперь Достоевский под ним. А сможет ли Сигма и после всего этого сам определять себя, как сейчас? Зарождающаяся искра отразилась лунным светом в отстраненном взгляде. Парень оттянул резинку белья и высвободил уже истекающий предэякулятом член. От робкого прикосновения к основанию Достоевский вмиг вздрогнул и невольно подался навстречу, после чего так и остался ближе к Сигме. Парень же, в свою очередь, начал с размеренно-ленивых толчков, доходящих лишь до середины члена, после чего возвращающихся к основанию. В памяти он пытался воспроизвести: под водой не было быстрых движений, а после и вовсе Федор невольно причинил боль. Как же все было? Было тепло. И сейчас Достоевскому тепло. Сигма еще раз коснулся его руки, чтобы удостовериться. Было… Приятно. А Достоевскому приятно? Сигма поднял взгляд на мужчину: из-под ресниц сочится винная похоть. Но все совсем не так. Сигма обхватил губами головку члена и совсем немного опустился, чтобы обвести кончиком языка вокруг, собрать оставшийся предэякулят и попытаться проникнуть меж стенок уретры. Со стороны раздался блаженный выдох, переходящий в протяжный стон, от которого все тело прошибло током. Неужели он тоже… Иногда издает такие звуки? Сигма не мог вспомнить, но был уверен, что и его это не обошло стороной. Со временем он доходил чуть ли не до половины, изредка встречаясь с собственной рукой из-за чего пришлось замедлить темп. Волосы вновь расплылись по всей кровати: спадали вниз, распластались по краю и животу Федора. Достоевский невольно потянулся к ним и сжал. У корней тут же раздалась ноющая боль, но она лишь подтолкнула Сигму насадиться глубже. Каждый горячий мазок языком отдавался в Достоевском нарастающим возбуждением, пиком которого стал грубый толчок в затылок. Федор несдержанно сжал светлые пряди у самого основания и насильно заставил Сигму принять весь член. Мужчина закатил глаза, когда ощутил паническое дыхание на собственном лобке и жалкие попытки отстраниться. Грудь вздымалась все сильнее и сильнее под жалобные стоны парня, выступающие слезы и отчаянные прикосновения ко внутренней стороне бедра. Казалось, еще момент и Федор кончит, но один лишь вид под ним удерживал мужчину на пике возбуждения еще некоторое время, мучительное для Сигмы до такой степени, что он чуть ли не задыхался под тяжестью на сердце. Последняя попытка отстраниться, и Федор изливается внутрь, пока все его тело невольно вздрагивает в накатившей волне оргазма под метания в агонии и жалобные всхлипы Сигмы. Наконец Достоевский отпускает чужие волосы и, поддев лицо парня, притягивает его к себе. — Глотай. — Равнодушно отдал он приказ, сощуривая глаза в надменной ухмылке. Раздался характерный мокрый звук, и Федор довольно припал к чужим губам, после чего в удивлении вскинул брови, когда Сигма самолично поднялся на его бедра и перехватил инициативу. Впрочем, он не был против и позволил парню отыграться. Только вот мужчину вновь окатило холодное удивление, когда он почувствовал на кончике языка пресную вязкость. Федор не сразу понял, но по сведенным к переносице бровям и недовольному взгляду Сигмы осознание пришло быстрее. Только парень хотел отстраниться, как Достоевский вновь сжал волосы у самого корня, не позволяя сдвинуться ни на миллиметр. Пришлось принять сперму обратно, поскольку Федор просто не позволял протолкнуть ее. После притворного сдавшегося вида Сигмы Достоевский ослабил хватку, доверчиво думая, что он победил. Но стоило мужчине начать отстраняться, как парень, обхватив его лицо двумя руками, впился в губы партнера, заметно возвышаясь над ним, и в мгновение передал белесые капли, которые заметно смешались со слюной обоих, после чего поспешно отстранился. — Глотай. — С заметной жестокостью приказал он, держа Федора под палящим взглядом двух серых глаз. Ради удовлетворения парня Достоевский шумно проглотил не самое лучшее, что мог предложить ему Сигма. Теперь он вполне удовлетворен. — Останешься на ночь? — Федор откинулся на подушку, утягивая Сигму за собой, и уткнулся в грудь парня. Во рту оставался неприятный пресный привкус. — Я рано встаю. — Я тоже. — Мгновенно ответил Федор, оглаживая бедро парня. — Поэтому и прошу остаться: никто никому не будет мешать утром. Сигма запустил руки в темные пряди, трепетно проходя меж них: — Тогда отпусти меня, я разденусь.