Исповедь

      На главной площади Парижа только-только отгремел праздник Дураков, стража была занята поисками несносного цыгана, который набрался смелости и чуть ли не оседлал колени судьи прямиком на глазах и всех горожан. Это был бы тот ещё позор, но благо хоть немного этот мальчишка соображает. Фролло не мог позволить хоть кому-то усомниться в своём авторитете, не мог показать эмоций этим людям, каждый из которых при любой возможности был готов кого угодно закидать тухлыми овощами.       Да, в последние года Париж процветает, даже безбожных цыган получилось защитить благодатью господней и большинство из них крестились. Само собой кто-то ещё был приверженцем старой языческой религии, но люди эти спокойно наслаждались жизнью и не мешали никому. Клод понимал, что недопустимо лишь только тиранить народ, необходимо проявление милости к ним, потому гонения прекратились. Само собой преступники платили за свои злодеяния, их судья не щадил, считая, что если отпустить хотя бы пару, то они расплодятся, как крысы, и наводнят собой всё вокруг. А в последний месяц мысли ощутимо потяжелели, поскольку сон заполнился звоном бубна, тёмной пышной копной волос, яркими фиолетовыми брюками, поверх обвязанными изумрудным платком, прямо в цвет глаз этого божьего создания. Сначала цыган просто порой являл во снах, его образ Фролло выцепил на одной из улочек. А потом он появляется на празднике, весь в красном, как огонь, который распространялся по всему телу. Молодой. Гибкий. Красивый.       Он поступается своих принципов, позволяя и дальше мечтать о мальчишке. Уже давно не травит цыган, всё же они тоже составляют добрую такую часть жителей Парижа и платят церкви пожертвования. Правда учит Квазимодо, опасаясь, что если не сбережёт его, то греха не искупит никогда в жизни. И при этом он обязан держать лицо, не выдавать никаких эмоций, не иметь любимчиков. Обязан быть не человеком в глазах парижан, а символом их спокойствия и безопасности. И единственный, кому он мог доверить свою тяжкую ношу, был Господь.        Потому сейчас тихо ступает по залу собора, звук жестких набоек гулко раздаётся по пустому помещению. Наверняка архидьякон сейчас говорит с прихожанами или ведёт службу, в любом случае никто не застанет его за своей собственной исповедью. Чем громче звук шагов, тем реже дышит Эсмеральд, который спрятался в первом попавшемся ему на пути месте. Почему-то он был уверен, что Фролло ни за что и никогда не заглянет в исповедальню, потому что никого из священников там не было, да и не тот это человек, чтобы душу изливать.       Но дверь открылась, пропуская немного света от свечей в тёмную комнатку, почти полностью закрытую от чужого взора.       — Господь, прости мою душу грешную, ибо я виноват, — голос его глубокий, даже тягучий, как черный колодец без дна. Цыган опускается чуть ниже, чтобы через деревянную решетку его не было видно, и слушает внимательно. — Мне ведомо, что как слуге господа, я не должен испытывать того постыдного желания, что сжигает мою душу и меня самого изнутри. Люди перестают видеть во мне авторитет, совсем теряют рассудок и творят, что им заблагорассудится. Наш бывший капитан, выпустил, по доброте душевной, преступников, покаявшихся в своих деяниях. Но я считаю, что лишь ты мог их простить, но никак не слуга закона.       Эсмеральд понимает, о чем говорит этот мужчина. Слышал, как трое каких-то бандюг на днях пожгли крестьянский амбар со всем скотом, который там был. Все тогда судачить начали, мол, кто вообще приказал их выпустить из тюрьмы. Неужели Клод Фролло — стальной кулак Парижа — теряет хватку и выпускает вех направо и налево? Вот только будь он тогда расторопнее, те трое даже не успели бы и шагу сделать за пределы своих камер, как уже стояли бы на плахе.       — Но даже не это беспокоит меня так, как тот мальчишка-цыган с площади, — слышен тяжкий вздох, шорох тканей, мужчина опирается спиной о стену исповедальни и прикрывает глаза, вознося лицо вверх. Усталое, изнурённое своими мыслями, и нескончаемой работой, за которую его не поблагодарит никто и никогда. — Боже, пытаюсь искупить свой грех, пытаюсь должным образом воспитать Квазимодо и уберечь его. Я вижу то, как ты меня испытываешь, но в моей душе уже нет столько сил, чтобы противиться тому желанию.       Выждав небольшое мгновение, цыган приподнимается и выгладывает в прорези ширмы, отделявший две небольшие комнатки. И видит отягощенного своим долгом мужчину, который пытается сделать всё на благо города. И который желает мальчишку. Цыгана. Который слушает это всё сейчас и чувствует, как к щекам приливает кровь и красит их в пунцовый оттенок. Эсми давит в себе желание глубоко вздохнуть, чем выдаст себя наверняка, и прячется назад.       Перед глазами всё ещё Клод, не такой, как на площади. Губы не искривлены в неприятной ухмылке. Колкий взгляд прикрыт тяжелыми веками. Пальцы сжаты не в кулак, сложены молитвенно ладонями вместе. — Я лишь прошу не винить меня за это желание… И либо дать сил с ним справиться, либо… позволить ему быть со мной.       Парня как минимум возмущало, что он просит этого не у Эсмеральда самого, а у Господа! Нет, конечно подобное льстило, что он смог разбередить что-то внутри этого черствого мужчины, но ведь должны быть у него хоть какие-то нормы приличия. Вместо того, чтоб стражников отправлять искать его, лучше бы сам хоть немного сил приложил, если так хочется. У парня конечно не было желания изначально очаровывать Фролло, так, просто немного вывести его, поиграться… Кто же знал, что всё зайдёт настолько далеко. Поджимает ноги к себе поближе, обнимая их за коленки и утыкаясь носом в фиолетовые шаровары.       Фролло уходит, не имея в голове больше слов, и не получая какого-либо ответа свыше. Его шаги вновь отдаются эхом, и бойким стуком сердца цыгана, впечатлённого произошедшим. И это эхо звучало столь величественно в возвышенных сводах зала, что мужчина невольно тоже приравнивался к чему-то такому великому. Только когда все звуки стихают, юноша тоже выходит из исповедальни и бредёт, куда глаза глядят. Пусть Судья и назвал его мальчишкой, на деле Эсми был статным парнем, красавцем и удальцом, хоть куда.

***

      На то, чтобы в следующий раз подловить Клода за исповедью, уходит порядка пары недель. Всё это время Эсмеральд крутится на улицах, мозолит ему глаза, чудится и мерещится буквально везде, подбивая сделать первый шаг, но сам в руки не идёт. Ждёт, бесёнок, когда тот первый хоть как-то внимание проявит, сам подойдёт, ну или хотя бы к себе пригласит, но всё впустую. Тогда-то и зарождается новый, гениальный, просто потрясающий план в голове юного цыгана, который тот спешит притворить в жизнь.       Когда мужчина вновь заходит в пустую комнатушку, спустя пару минут в соседнюю врывается и сам цыган, дышит часто, словно запыхался от бега. — Преподобный Минэль, я должен вам исповедоваться! — он знает, что по другую сторону вовсе не священник, может поклясться, что слышит, как Фролло тяжело сглатывает ком в горле и не может не воспользоваться моментом. Мычит в знак того, что готов слушать, специально, чтобы по голосу его было не узнать.       Пусть думает, что цыган всё напутал, забежал не туда и не к тому, а не сделал этого нарочно.       — Понимаете, я уж и не знаю, как быть мне, одолевают который день грешные мысли, — свой театр Эсми начал с малого, но Фролло слушал внимательно. Наверное, это был единственный раз, когда перед ним изливал душу цыган, искренне и без утайки, ещё и этот… мальчишка. — Я понимаю, насколько это нехорошо испытывать влечение к мужчине, ещё и не по статусу мне положенному, но ничего не могу сделать с собой. Знаете, я ведь терпеть его не мог долго, очень долго. Но, кажется, поспешил с выводами. Разве возлюбить ближнего своего — не дозволяет мне мечтать о мужчине? Как вы думаете, преподобный? — Клод хочет слышать ещё. Хочет слышать имя этого человека, или что ещё скрывает в себе мальчишка, поэтому прочищает голос и старательно меняет его интонацию, чтобы не быть раскрытым.       — Дозволяет… продолжай, — разумеется его голос можно узнать из тысячи, но в этой постановке у Эсмеральда роль дурачка, поэтому он верит и не выказывает подозрений.       — Вот и я так думаю… Но понимаете… Очень боюсь. Мне кажется, что я тоже не безразличен этому человеку, но он держит весь Париж в страхе, и как со мной обойтись может за такое… Я не знаю, — тут всё же промелькнула искра истины, потому что он действительно опасался. Не мог не делать этого, потому как слишком много слухов ходило о Фролло, и большинство из них не обещали совершенно ничего хорошего. — Но я видел его немного другим, преподобный. Когда не видел совершенно никто, он был сам на себя не похож. Мне даже жаль его стало… Должно быть, он очень одинокий человек, очень закрытый, но не такой и жестокий внутри. Может быть он тоже боится?       Эсмеральд говорил тихо, но даже взгляда не отводил в сторону Фролло, смотрел себе под ноги. Почему-то был уверен, что он тоже боится. Праведного гнева, общественного осуждения или разрушения своих устоев — не так важно. Любой человек имеет право на страх. — И, наверное, со стороны это выглядит как вспыхнувшая страсть, которая вскоре угаснет… Но я бы всё равно попробовал. Всё равно в мыслях и желаниях своих я уже грешен, а если узнать его ближе? Если он не так плох, как хочет казаться? Из колодок я всегда успею сбежать… — тут он уже чуть усмехнулся и затих, когда мужчина двинулся.       Мимо ширмы промелькнул тёмный цвет мантии, Фролло вышел из комнаты, чтобы зайти во вторую и застать вжавшегося в стену цыгана. Яркие изумрудные глаза, точно ведьминские, смотрели на него немного напугано. Всё пошло не по сценарию, и вовсе не этого добивался он, но видимо, сейчас получит за весь этот цирк, ведь бежать было некуда. Закрывает глаза, даже жмурится через секунду уже, готовый получить пощечину, когда к нему тянется рука с серебряными перстнями. Но вместо хлёсткого удара кожи касаются загрубевшие пальцы. Загрубевшие от всего подряд в этой жизни: от поводьев Снежка, которыми всегда нужно было с силой управлять, от рукояти меча, которым он вершил правосудие. И ими он старался коснуться как можно аккуратнее, оглаживая изящный контур лица. Смуглая кожа ощущалась такой нежной и тёплой, как к солнцу прикоснуться.       Эсмеральд не сразу открывает глаза, но когда делает это, то встречается с тёмным взглядом мужчины. Тёмная радужка почти сливалась со зрачком, и выглядела как бездна в человеческих глазах. Но никакой злости в них, или презрения. То же самое непонимание, как и у самого юноши. Та же нерешительность. Не потому что чувства были слабы, скорее потому что предстояло перешагнуть последние внутренние устои. — Я буду ждать тебя завтра вечером, во дворце Правосудия. А теперь ступай, мне тоже нужно исповедоваться.       Поднимается шустро, но перед тем, как убежать как можно скорее, судья придерживает его, мазнув спешным поцелуем по губам. И пока кается господу о том, что совершил, и что ему предстоит совершить, Эсмеральд убегает во Двор Чуде, чтобы найти свои лучшие одежды, платок и украшения. Завтрашний вечер обещает быть… интригующим.