Солнце Туманного Альбиона

      Тёплая погода окончательно оставляла английскую столицу до следующего года, уступая место промозглой сырости и сильным ветрам. Горожане, вынужденные выглянуть на улицу, изо всех сил кутались в самую тёплую одежду и страстно желали вернуться обратно к домашнему очагу. Тем, у кого этого очага не было, завидовать не приходилось, и беднота замерла в ожидании первых окоченевших от холода.       Количество ясных дней значительно уменьшилось, из-за чего лондонцы, особенно из низших сословий, постоянно ходили угрюмыми и раздражёнными — приближалась зима, а она редко приносила с собой что-то хорошее. И лишь только во дворце герцога Кларинса царило приподнятое настроение: Питер оправлялся от тяжёлой болезни и перенесённых страданий среди городских трущоб, наконец-то больше не пугая ужасной худобой.       Энтони ежедневно обедал и, если не приходилось посещать светские рауты и балы, то и ужинал со своим найдёнышем. Завтрак герцогу подавали довольно рано, а Питер был ещё несколько слаб, поэтому Старк приказывал не будить его, оставляя ребёнка набираться во сне сил.       Днём, пока герцог был занят делами, Аннабель, оставленная помогать мальчику, учила его ориентироваться в большом доме, следовать ежедневному расписанию и правильно вести себя за столом. Конечно, по обыкновению дети не допускались до трапез со взрослыми, пока не осваивали всех норм столового этикета, но Энтони желал видеть Питера рядом с собой. Его не раздражало то, что мальчик не умеет верно использовать все столовые приборы или испытывает некоторые трудности из-за слепоты. Мужчина, наоборот, подбадривал ребёнка и приказывал Аннабель помогать ему во время приёмов пищи.       И всё же девушка, как впрочем и остальные слуги, сильно переживала — вот наиграется господин с несчастным ребёнком и выгонит его на улицу, — и поэтому старалась научить Питера хотя бы основным правилам, чтобы тот ненароком не разозлил своего благодетеля.       Мальчик слушал Аннабель со всем вниманием, а потом старался повторить то, что та ему говорила, прикладывая к этому все имеющиеся у него силы. Герцог быстро заметил его старания и в один из вечеров, сидя перед камином с доктором Олфордом, поделился своими мыслями:       — Я подумываю нанять Питеру учителя, — произнёс он, глядя через бокал с вином на танцующие языки пламени. — В Итон его не возьмут из-за слепоты, к тому же кто-то из детей наверняка станет издеваться над ним.       — Считаете, что мальчик потянет освоение наук, Ваша Светлость? — врач даже немного подался вперёд, ожидая ответа от своего собеседника. Не то чтобы он считал Питера глупым, но сможет ли ребёнок из низов, да к тому же калека, выучиться арифметике или, скажем музыке?       — Думаю, да, — герцог отставил вино и перевёл взгляд тёмных глаз, казавшихся в такое время ещё чернее и пронзительнее, на доктора. — Но в этом деле нужен действительно хороший учитель. Питер сильно отстает от своих сверстников в плане образования, но мне бы не хотелось, чтобы человек, которому я собираюсь платить довольно немалые деньги, постоянно напоминал ему об этом или как-то подгонял. Учитель должен быть терпелив с моим воспитанником и, к тому же, обязан учитывать его слепоту.       — Я разузнаю среди своих знакомых, есть ли в столице подходящий под Ваше описание человек, — пообещал доктор и, выслушав от Энтони слова благодарности, спросил о том, что заинтриговало его больше всего, — воспитанник, Ваша Светлость?       Герцог замялся, осознав, что произнёс вслух то, о чём пока только размышлял.       — Я подумываю сделать Питера своим воспитанником. Он получит образование, невысокое, но достойное место в обществе и некоторый капитал, который я отпишу ему. Возможно, он даже сможет дополнительно зарабатывать себе на жизнь, преподавая детям аристократов с таким же недугом, как и у него.       — Для мальчика из низшего класса это просто замечательная перспектива, — оценил намерения Энтони доктор, но своей фразой заработал осуждающий взгляд хозяина дома: тот больше не думал о происхождении Питера, а даже мимолётные воспоминания о городских трущобах заставляли его содрогаться.       Разговор на некоторое время прервался, оставляя после себя надежду на доброе будущее и напоминание о том, под чьим покровительством теперь пребывал солнечный мальчик. Энтони вспомнил о яркой улыбке, которую Питер дарил ему ежедневно, и уголки его губ невольно приподнялись.       Доктор Олфорд тем временем допил своё вино и, вежливо сообщив, что ему уже пора домой, поднялся из кресла. Герцог тоже встал, чтобы попрощаться с мужчиной.       — Когда станет теплее, свозите Питера к морю, Ваша Светлость, — посоветовал врач, остановившись на пороге, — не так давно доктором Расселом было доказано, что морская вода положительно влияет на организм человека. Но Вы и сами наверняка слышали об этом, Ваша Светлость.       — Слышал, — кивнул на слова Олфорда Энтони, и задумчиво поблагодарил, — спасибо за совет.       Доктор ушёл, а герцог погрузился в раздумия, рассуждая, как и когда лучше следует устроить эту поездку. Следовало выбрать подходящий морской город и заранее отправить управляющего снять и подготовить для них дом, желательно недалеко от побережья. Энтони уже представил, как отложит все свои дела и полностью посвятит это время Питеру.       Мальчик, когда мужчина сообщил ему о планируемой поездке, был сильно удивлён, что герцог собирается взять его с собой на отдых, но тем не менее не мог сдержать счастливую улыбку — каждое слово или жест аристократа были пронизаны искренней и даже какой-то отеческой заботой по отношению к нему.       Питер чувствовал беспокойство Аннет и остальных слуг и после кризиса тоже думал, что скоро вновь вернётся к тётке. Но дни сменяли друг друга, а герцог даже не заикался о подобной перспективе. Он, наоборот, довольно много времени посвящал выздоравливающему мальчику, порой часами сидя у него в комнате и рассказывая то об истории их государства, то о Великих географических открытиях, а то и вовсе придумывая для ребёнка поучительные сказки. Иногда мужчина произносил некоторые слова не на родном, английском, а на французском языке, а затем, извинившись за свою оплошность, переводил сказанное. Питер подозревал, что он делает это нарочно, но пока не понимал зачем. Тем не менее благодаря своей цепкой памяти мальчик запоминал все иностранные слова и, когда герцог вновь «ошибался», сообщал, что помнит перевод. Питер не мог этого видеть, но чувствовал, что в такие моменты аристократ всегда улыбался.       Когда же ребёнок достаточно окреп для небольших прогулок в саду, герцог неизменно сопровождал его, крепко держа за руку. Мальчик всегда с нетерпением ждал времени, когда ему позволят выйти на улицу. И не столько из-за возможности подышать свежем воздухом, сколько из-за походов с Энтони в конюшни. Лошади, казалось, тоже ждали гостей и потому всегда приветствовали их громким ржанием. Когда герцог привёл сюда Питера в первый раз, тот даже немного испугался такого громкого звука. Но мужчина убедил его, что всё в порядке, и в конце концов мальчик не только погладил лошадей, но и покормил их из рук, а Энтони пообещал, что позже прокатит его на своём любимом коне.       Учитель для Питера был найден через месяц после разговора герцога с доктором Олфордом. Им оказался сэр Вильям Даньелз. Ему было всего двадцать пять лет, но он уже успел хорошо себя зарекомендовать, блестяще подготовив отпрысков нескольких знатных семей к поступлению в школу-пансион. Сами ученики тоже отзывались о молодом мужчине только положительно — он не был сторонником постоянной муштры и строгости, переходящей в жестокость, чем часто страдали учителя его времени. Сэр Даньелз совсем не поощрял лени и неизменно пресекал баловство юных пэров, но при этом умел заинтересовать учеников науками, не стоя над ним с пучком розог.       Когда доктор Олфорд рассказал ему, что герцог Кларинс ищет учителя для мальчика, о котором ходили слухи по всей столице, сэр Даньелз заинтересовался этим предложением. Но, узнав об увечье ребёнка, молодой мужчина попросил время подумать. Спустя несколько дней раздумий он, заручившись рекомендацией доктора, приехал к герцогу и попросил у него аудиенции, чтобы лично всё обсудить.       Энтони понравился рассудительный и весьма начитанный учитель, относящийся к своему делу со всей серьёзностью и по-настоящему любящий работать с детьми. Побеседовав с ним целых два часа герцог понял, что он со спокойной душой готов доверить сэру Даньелзу образование Питера, не переживая, что тот будет постоянно напоминать мальчику о слепоте и пороть его за мельчайшие промахи.        Сэр Даньелз тоже был доволен своим нанимателем — герцог не требовал от него невыполнимых задач, касающихся обучения, и не перекладывал на учителя обязанности воспитателя, оставляя в поле деятельности Вильяма лишь освоение мальчиком наук. К тому же герцог предоставлял мужчине апартаменты в своём роскошном доме и обещал полностью оплачивать все поездки, в которые он будет отправляться вместе с ними. Это было прекрасное предложение, и сэр Даньелз, даже несмотря на то, что никогда ранее не учил слепых детей, согласился попробовать. А уже через несколько минут он впервые встретил своего ученика, оставшись в доме герцога на обед.       Невысокий для своих лет и несколько худоватый мальчик вошёл в столовую в сопровождении приставленной к нему служанки, но Вильям отметил, что двигается он достаточно свободно, что наводило на мысль о том, что ребёнок научился неплохо здесь ориентироваться. Одет Питер был в хорошую, но не слишком вычурную одежду, и учитель окончательно убедился, что для герцога он был не игрушкой, а обычным ребёнком.       — Добрый день, Ваша Светлость, — лицо мальчика освятила широкая добрая улыбка, и сэр Даньелз застыл, не решаясь выдать своё присутствие. Его не покидала мысль, что он стал свидетелем чего-то очень личного для герцога Кларинса.       — Добрый день, Питер, — губы обычно язвительного и чрезвычайно саркастичного при посторонних аристократа тронула ответная тёплая улыбка. Мальчик, определив по голосу, где находится мужчина, подошёл к нему и немного смущённо протянул руку, которая немедленно оказалась мягко сжата большой ладонью Энтони.       Пока длилась, по всей видимости обычная для этого дома предобеденная сцена, сэр Даньелз не проронил ни звука, напряжённо размышляя о том, как ему следует вести себя с будущим учеником. Мальчик не был похож на детей, которых Вильям учил ранее — всё же слепота оставила на характере ребёнке заметный след, и мужчина сомневался, что сейчас ему нужен строгий и непоколебимый учитель. Питер, по первому впечатлению сэра Даньелза, был добрым и послушным мальчиком, а, если верить словам герцога об его успехах в освоении французского, то к тому же был наделён пытливым умом. По всему этому следовало, что перво-наперво нужно было завоевать симпатию Питера и открыть перед ним мир увлекательных знаний. Интуиция подсказывала сэру Даньелзу, что мальчик будет так поглощен возможностью учиться, что ругать и наказывать его придётся очень нескоро.       — Питер, сегодня мы будем обедать не одни, — наконец сообщил о присутствии Вильяма герцог. Мальчик напрягся и прислушался, пытаясь угадать, сколько ещё человек находится в столовой. — Это сэр Даньелз, твой будущий учитель.       — Рад познакомиться с Вами, юный сэр, — вежливо, но не холодно поприветствовал мальчика Вильям и подошёл чуть ближе, чтобы ребёнок смог понять его местонахождение.       — Что Вы, господин, я просто Питер, — негромко и очень смущённо произнёс в ответ мальчик и прижался к Энтони, который немедленно обнял его за плечи. Этот жест немало удивил учителя, так как детей обычно растили в строгой дисциплине и сдержанности, не поощряя излишнюю сентиментальность. Ведь что за джентельмен вырастет из мальчика, если он будет постоянно лить слёзы и лезть обниматься? Но видимо даже в этом вопросе герцог Кларинс поступал так, как считал нужным, не ограничивая сироту в ласке, и сэру Даньелзу оставалось лишь принять данный порядок.       — В таком случае, я тоже просто учитель, — в тон ребёнку ответил Вильям, заработав одобрение в глазах аристократа и застенчивую улыбку Питера.       Обед оставил у сэра Даньелза исключительно положительные впечатления: мальчик хорошо знал основные правила столового этикета и изо всех сил старался им следовать, хоть пока и не всё у него получалось идеально. Порадовало мужчину и то, что его будущий ученик вёл себя очень прилично — не перебивал взрослых, не капризничал, не создавал шум и в принципе не делал ничего такого, что могло бы бросить тень на герцога Кларинса, как на своего патрона.       Занятия было решено начать через неделю, чтобы сэр Даньелз успел переехать на новое место жительства и немного обжиться, втягиваясь в ритм этого дома. Также за это время мужчине предстояло составить такой план уроков, чтобы Питер смог постигать науки, невзирая на слепоту, и не перегружался после тяжёлой болезни, особенно в первое время.       Направляясь в классную комнату в сопровождении неизменной Аннабель, Питер чрезвычайно нервничал, отчего кусал губы и непрерывно теребил манжеты рубашки. Впереди его ждал первый в жизни настоящий урок, и мальчик боялся, как бы учитель не подумал плохо о герцоге Кларинсе из-за его невежественности. И хоть сэр Даньелз показался Питеру хорошим человеком, ребёнок слишком переживал, так что даже с трудом смог поприветствовать своего учителя.       Но, как оказалось, он волновался совершенно напрасно: в этот день сэр Даньелз практически не задавал ему вопросов, самостоятельно рассказывая о том, как в мире появились первые государства. Учитель рассказывал так интересно, что мальчик даже не заметил, как урок подошёл к концу и пришло время переходить к изучению иностранных языков. Какого же было удивление Питера, когда он без единой ошибки перевёл несколько лёгких предложений, произнесённых сэром Даньелзом на французском языке.       — Весьма неплохо, — похвалил ребёнка учитель, — я обязательно доложу Его Светлости, что Вы хорошо проявили себя сегодня, — щёки мальчика при этих словах немедленно запылали, и он смущённо ссутулился. — Питер, поднимите голову и сядьте ровно, — велел ученику Вильям и, дождавшись, когда тот выполнит сказанное, наставительно произнёс, — то, что я сейчас скажу, Вы должны запомнить на всю свою жизнь и неукоснительно следовать этому: никогда, слышите, Питер, никогда не путайте скромность с робостью и застенчивостью. У Вас удивительно чистая душа, и скромность украсит её самым лучшим образом, а вот застенчивость и робость, напротив, не дадут Вам проявить себя и заставят окружающих относиться к Вам свысока. Вы поняли меня, Питер?       — Да, учитель, — одними губами прошептал в ответ ребёнок, поражённым словами мужчины. Они казались одновременно и простыми, и невероятно глубокими, словно сэр Даньелз доверил ему какую-то тайну, которая находится у всех на виду, но мало кто о ней знает.       — Тогда идёмте в сад, — более мягко проговорил Вильям, — время утренних уроков уже закончилось. Мы ещё немного позанимаемся после обеда, а пока Вас ждёт герцог для прогулки.       Так размеренно проходили зимние холодные дни и недели, и каждое утро Питер просыпался в нетерпении, желая поскорее узнать, о чём же сегодня расскажет ему любимый учитель. Постепенно время занятий увеличивалось, а изучаемые темы начали усложняться. И именно в этот момент сэр Даньелз столкнулся с проблемой: из-за слепоты Питера всё преподавание строилось исключительно на устном методе, но порой это серьёзно замедляло усвоение мальчиком материала. Там, где обычный ребёнок мог прочитать книгу, чтобы вспомнить рассказанное учителем и подготовиться к занятию, Питеру приходилось стараться запоминать всё с первого раза. Но некоторые темы было невозможно выучить, только единожды прослушав объяснение учителя, и сэру Даньелзу приходилось по нескольку раз повторять одно и тоже, чтобы на следующий день мальчик смог ответить домашнее задание.       Озадаченный этой проблемой Вильям изучил всю литературу, которую только смог достать, но нигде не было описано методов обучения слепых детей. Библиотека герцога Кларинса, содержащая множество чрезвычайно редких книг, тоже ничего не дала. Знакомые учителя сэра Даньелза, которым он написал о сложившейся ситуации, не смогли помочь ему советом, а некоторые даже посоветовали молодому мужчине отказаться от обучения увечного ребёнка. Но ни Вильям, ни герцог не желали сдаваться, и помощь пришла, откуда они и подумать не могли: доктор Олфорд, отправившийся к другу во Францию, написал, что некий Валентин Гаюи, талантливый переводчик из министерства иностранных дел, которому прочили блистательное будущее и продвижение по карьерной лестницы, на собственные средства открыл школу для слепых и небольшую типографию, где печатает книги для незрячих людей.       Ознакомившись с рельефным шрифтом, который месье Гаюи изобрёл для обучения своих воспитанников, Энтони немедленно отписал для его школы большую сумму и отправил письмо с просьбой прислать книги для Питера. С этими книгами, среди которых было так же руководство для сэра Даньелза, освоение мальчиком наук стало заметно легче, и ребёнок стал меньше переживать о том, что учителю приходится рассказывать ему одну и ту же тему несколько раз.       А вскоре из-за хмурых туч выглянули первые тёплые лучи, знаменующие об окончании холодов и приходе долгожданной весны. Лондонцы радовались, что пережили суровую зиму и ужасные морозы, безжалостно одолевавшие английскую столицу в этом году. Беднота подсчитывала, сколько человек покинуло этот бренный мир за время холодов, но мало кто сильно сокрушался по этим несчастным — смерть преследовала чёрный люд почти на каждом шагу, так зачем убиваться бесполезными слезами?       Наравне со всеми этими событиями практически каждый горожанин стремился посудачить о мальчике, воспитываемом в доме эксцентричного герцога Кларинса. Аристократ так и не дал чёткого ответа, кем же является этот ребёнок, предоставляя лондонцам простор для фантазий и домыслов. Дошло даже до того, что кто-то утверждал, будто этот таинственный мальчик — незаконнорожденный сын короля. В эту небылицу мало кто поверил, но зато она очень повеселила Энтони.       Мужчина решил, что объявит Питера своим воспитанником после поездки на море, а пока послушает россказни народа и позлит высший свет, сгорающий от любопытства. Истинное происхождение мальчика герцог решил всё же утаить, выдав его за сына почившего священника, которого при жизни знал и весьма уважал Говард. Всё же Энтони хотел, чтобы Питер имел достойную жизнь, в чём ему несомненно бы помог статус воспитанника аристократа, а низкое происхождение, напротив, могло создать мальчику серьёзные препятствия.       На море решено было отправляться в мае, когда воздух окончательно прогреется, чтобы наконец оправившийся от болезни и окрепший Питер не заболел снова. Сэр Даньелз также собирался в поездку — мальчик и так отставал от своих сверстников, поэтому было решено не прерывать занятия, хоть и сделать их менее напряженными.       И вот в середине мая герцог с Питером и его учителем прибыли в Брайтон. Никогда раньше не выезжавший на море ребёнок пребывал в таком восторге, что принимался благодарить Энтони каждые десять минут, пока тот не остановил его, но восторженных эмоций от этого у мальчика не убавилось. Питера поражало абсолютно всё вокруг: солёный воздух, роскошный дом, снятый герцогом для них, учтивость здешних слуг, обращавшихся к нему, как к юному господину, любопытство к его персоне приехавших на отдых аристократов, от которых, впрочем, мальчика всегда защищали Его Светлость и сэр Даньелз… Но больше всего мальчика трогала забота герцога Кларинса, ещё сильнее проявившаяся в этой поездке.       Энтони, как и планировал, переложил все свои дела на плечи управляющего, велев писать, лишь если произойдёт что-то чрезвычайно важное, и полностью посвятил себя воспитаннику. Вставал он теперь позднее, так что завтракал вместе с Питером и его учителем, а после иногда присутствовал на их уроках. Первый раз, когда герцог пришёл послушать, как проходят занятия, мальчик так сильно переволновался, что не смог вымолвить ни слова, когда сэр Даньелз задал ему вопрос, тем самым ужасно испугав взрослых. Вильям тогда немедленно прекратил урок, а герцог уже приказывал ехать за врачом, но Питеру всё же удалось объяснить им, что он всего лишь разволновался. Занятие продолжилось, но до его окончания Энтони не прекращал сжимать ладошку мальчика в своей руке.       Выполнил герцог и своё обещание прокатить Питера на своём любимом жеребце.       На конную прогулку они всегда отправлялись вдвоем, оставляя сэра Даньелза читать в тени раскидистых деревьев около дома. Аннабель помогала Питеру одеваться для верховой езды и каждый раз просила быть осторожным. Мальчик отвечал ей шаловливой улыбкой, целовал в щёку, а затем бежал в гостинную, слыша вслед испуганные возгласы служанки. Но Питер знал, что с ним ничего не случится — лестницы на его пути не было, а в гостинной его неизменно ловили руки герцога, не давая ни во что врезаться. Энтони хотелось одновременно и отругать ребёнка, потому как воспитанные джентльмены не носятся по дому, и сделать так, чтобы эта озорная улыбка появлялась на лице мальчика почаще. Так что в конце концов мужчина просто решил, что закроет глаза на беготню по дому, пока они находятся здесь, а уж по возвращении в Лондон обязательно поговорит с Питером об этом.       Перед конной прогулкой мальчик всегда старался выпросить у кухарки какое-нибудь угощение для Голдена — жеребца герцога, — и женщина, очарованная милым ребёнком, не могла ему отказать. Энтони на это лишь усмехался и шутил, что Питер разбалует его коня, но всё равно позволял мальчику подкармливать грациозное животное. А потом сажал ребёнка в седло, забирался в него сам, и резвый скакун нёс их вдоль той части побережья, где практически никто не гулял. Питер зажмуривался от переполняющих его эмоций и звонко смеялся, чувствуя игривый ветер в своих волосах. И он нисколько не боялся упасть, уверенный, что мужчина держит его достаточно крепко и трезво оценивает ситуацию, раз позволяет коню разгоняться до такой скорости.       За два месяца, проведённых в Брайтоне, Питер окончательно избавился от худобы и даже немного прибавил в росте, радуя приехавшего навестить их доктора Олфорда здоровым румянцем и бойким характером.       — Я очень рад, что с моим учеником всё в порядке, — чрезвычайно серьёзно, скрывая улыбку, произнёс сэр Даньелз после осмотра мальчика, — а то я уж подумал, что он снова начал заболевать.       — Что же заставило Вас так думать? — отозвался доктор, настороженно переглянувшись с Энтони, так же присутствующим при осмотре.              — Да вот, знаете, начал частенько отвлекаться во время занятий, — Питер при этих словах громко ойкнул и постарался встать поближе к герцогу, явно надеясь на его защиту, вызвав у взрослых тихий смешок.       — Ох, вот в чём дело, — поддержал сцену доктор, — в этом случае могу посоветовать Вам, сэр, старое проверенное средство: велите слугам нарезать розог и поставить в классной комнате в назидание нерадивому ученику.       Питер испуганно пискнул и спрятался-таки за герцога, крепко сжав пальчиками его одежду. Мужчины рассмеялись, а Энтони, прижав мальчика к себе, взъерошил его коричневые кудряшки. Конечно, сэр Даньелз не собирался пороть своего ученика, но немного пожурить его счёл нужным. И тем не менее некоторая неусидчивость и живость Питера скорее радовали взрослых, нежели огорчали — он, наконец, позабыл горечь безрадостного сиротства и тяготы городских трущоб, став обычным беззаботным мальчишкой, каким и задумывался каждый ребёнок от природы.       — Вы сильно привязались к Питеру, Ваша Светлость, — признал доктор Олфорд, позднее прогуливаясь с герцогом по саду. — Мне даже кажется, что он стал для Вас кем-то большим, чем воспитанник.       — Вам не кажется, — признался Энтони, вглядываясь в кроны деревьев, где на раскидистых ветвях семейство птиц устроило своё гнездо. — Но моя привязанность вряд ли сильно поможет Питеру в будущем. Для общества он будет всего лишь моим воспитанником — человеком с хорошим образованием и покровительством аристократа, но путь к высоким благам ему будет не доступен. А мне так хотелось бы дать Питеру больше.       — Мне кажется я знаю способ, сделать Питера частью высшего света, пусть даже и относительно, — задумчиво произнёс доктор, но, видя полный надежды взгляд герцога, предупредил, — хотя вряд ли Вам понравится такой вариант.       — Вы не можете знать наверняка, — Энтони упрямо качнул головой и приготовился выслушать старого друга. Быть может это именно то, что ему нужно.       Через несколько дней, проведённых в глубоких раздумьях, герцог, наконец, принял окончательное решение и пришёл обсудить его с мальчиком. Был поздний вечер, и Питеру было пора ложиться спать. Зайдя, как обычно, пожелать ему спокойной ночи, мужчина застал ребёнка за вечерней молитвой — мальчик стоял на коленях у своей кровати и, закрыв глаза, громким шёпотом просил:       — …Господи, мне совсем ничего не нужно. Только больше внимательности и усидчивости на уроках, чтобы не расстравивать Его Светлость и сэра Даньелза. А так, правда ничего. Лучше сохрани господина герцога — он такой замечательный человек. Пусть он будет счастливым и проживёт долгие годы!       Приказав сердцу биться в обычном ритме, Энтони подождал, пока Питер окончит свою молитву и заберётся в постель, и лишь потом вошёл в комнату, чтобы не смутить мальчика своим присутствием. Питер, услышав шаги герцога, протянул мужчине свою ладошку и радостно улыбнулся, когда тот, как и во времена болезни, мягко сжал её своей рукой.       — Как прошёл твой вечер? — поинтересовался у мальчика герцог, поправляя на воспитаннике одеяло.       — Хорошо, Ваша Светлость. Пока Вы работали в кабинете, учитель прочитал мне поучительную историю и попросил рассказать, какой вывод я сделал. Мой ответ удовлетворил его.       — Очень хорошо, — похвалил Энтони, и провёл рукой по мягком волосам ребёнка. — Питер, я бы хотел обсудить с тобой важную тему. Ты сможешь меня сейчас выслушать?       — Да, Ваша Светлость, — отозвался мальчик, разом приняв серьёзный вид. Неожиданно он вспомнил опасения Аннабель, и его сердце забилось, словно маленькая птичка, попавшая в силки.       — Я долго думал под каким предлогом оставить тебя у себя и решил сделать тебя своим воспитанником, — без предисловий начал мужчина, одновременно следя за выражением лица ребёнка, боясь напугать его. — Так, под моим покровительством, ты бы получил образование и хорошее воспитание. После твоего совершеннолетия я отписал бы на твоё имя определённую сумму, которая обеспечила тебя на всю жизнь. При желании ты мог бы зарабатывать дополнительно, к примеру, став учителем. Но потом я понял, что хочу дать тебе большее, и решил признать тебя, как своего незаконнорожденного сына, — на этих словах Питер замер, широко распахнув глаза, не веря, правильно ли он услышал. — Конечно, бастардов в обществе не слишком привечают, но тем не менее никто не сможет втоптать тебя в грязь. К тому же я совершенно законно смогу отписать тебе часть своего имущества, и никто не посмеет упрекнуть меня в этом. Что ты думаешь об этом, Питер?       Произнеся эту речь на одном дыхании, герцог, наконец, смог вдохнуть воздух, и с надеждой взглянул на мальчика. Какого же было его удивление, когда в широко распахнутых карих глазах он увидел слёзы. Коря себя за то, что всё-таки напугал ребёнка, мужчина уже собирался было начать успокаивать его, как Питер вдруг бросился ему на шею и крепко обнял.       — Вы… Вы так безгранично добры ко мне! — зашептал сквозь слёзы ребёнок, — почему Вы хотите сделать это ради меня, Ваша Светлость?       — Потому что ты подарил мне смысл жизни, — просто ответил Энтони и крепко прижал к себе плачущего мальчишку. — Полно тебе, Питер, ещё заболеешь из-за слёз.       — Не заболею, Ваша Светлость, — замотал головой ребёнок и, отстранившись, вытер мокрые щёки рукавом ночной сорочки. — Вы правда хотите объявить меня своим бастардом?       — Правда, — герцог убрал упавшие на глаза мальчика волосы и совсем по-новому посмотрел на сидящего у него на коленях ребёнка, которого прилюдно собирался назвать своей кровью и плотью. — Правда, мой милый сын.       Питер вскинул голову так резко, что Энтони испугался, не повредил ли он себе шею. Но мужчина не успел обеспокоиться его состоянием, так как в следующую секунду мальчик снова бросился в его объятия, совсем тихо, неверяще, шепча ему в одежду такое трогательное:       — Папенька.       Перед глазами герцога немедленно пронеслись воспоминания о грязном, набитом такими же грязными людьми, доме и мечущемся в горячке мальчике, зовущим в бреду своего покойного отца. А может тогда он звал именно его, Энтони? Может детская чистая душа уже тогда чувствовала, что жизнь одинокого, язвительного аристократа совсем скоро изменится и обретёт смысл? Кто знает. Незачем гадать о том, что так и останется неведомым, поэтому герцог, поудобнее перехватив Питера, поцеловал его в макушку, чувствуя в груди невероятную нежность к обретённому сыну.

***

      Герцог Кларинс впоследствии так и не женился. Свою первую невесту, с которой решил обручиться после стольких лет избегания даже мысли о браке, он застал за унижениями его хоть и незаконнорожденного, но горячо любимого сына, а вторую — за признанием в любви другому мужчине. Но герцог, не смотря на такое ужасное стечение обстоятельств, не впал в отчаяние и посвятил свою жизнь сыну, который, вопреки слепоте, стал одним из самый образованных людей его времени.       Валентин Гаюи, основатель первой в истории школы для слепых, снискал одобрение своей деятельности у короля Людовика XVI, но Великая французская революция приостановила его великое дело на Родине. Не найдя поддержки и финансирования во Франции, Валентин Гаюи по приглашению Александра I уехал в Россию. Преодолев множество трудностей, он организовал Санкт-Петербургский Институт рабочих слепых. Проведя в России одиннадцать лет, великий тифлопедагог вернулся обратно во Францию, где в 1822 году в бедности и забвении скончался в Париже. Со временем его шрифт был вытеснен более удобным шрифтом Брайля, но именно деятельность Валентина Гаюи дала слепым людям возможность стать полноправными членами общества.

Конец.