Субкультурный инцест

      Лето — жаркая пора, в основном потому, что просыпаются из спячки фанаты рок-н-ролла, слушают тяжелую музыку с не всегда разборчивым криком и трясут немытой головой. Всюду перхоть, слюни, кровь. Адекватные люди не выдержат там и секунды, учитывая вонь и духоту, даже не считая весьма концептуальных песен. Басы, давящие на мозг, вообще не были сильной проблемой относительно местных музыкантов, которые пили кефир, чифир и эфир.       Среди них Марк — главный позëр, который притворяется позëром. Трое его дружков наслаждались благами капитализма, постоянно пиздели на темы, которые им не понять, и искренне возмущались социальным выплатам, пережиткам СССР. Им подавай «нормальный мир», полный индивидуализма, где каждый сам за себя, а друзья должны заслужить своё звание. Но Марк был другим.       Его полное имя — Лемарк. С этого момента и начался его роман с товарищем Лениным, коммунизмом и анархией. Впрочем, он, как дружки, тоже был любителем распиздеться на непонятные темы, но ещё не настолько потерянным для общества. Будучи ультралевым, ему хватало ума выдавать себя за своего в кругу правых около-фашистов. Им вместе было хорошо, особенно когда они не обсуждали политику.       Ещë был Саша, который был достаточно умëн, чтобы не высказывать свою позицию по данному вопросу вообще. Он судил о поступках, не просто о мировоззрении. К гаражным тусовкам он не имел никакого отношения, и местная музыка ему не нравилась, но он ценил то, что Марк вкладывал в это дело душу. Саша искренне реагировал на всё происходящее вокруг, на эти гаражные тусовки он реагировал отрицательно.       Были Марк с Сашей противоположностями, северным и южным полюсами одного магнита. Один яркий и ухоженный, второй эпатажный и запущенный. Вопрос: кто кого ебëт? Что ж, Саша немалую часть жизни потратил на занятие спортом и держал себя в хорошей форме, а Марк ни ростом не вышел, ни телосложением. Характером, разве что, пытался выдать себя за шмарогона, но всё равно остался в роли дырки.       Вообще-то, секс был отличным способом поддерживать гигиену. Марк свою жизнь тратил на более важные вещи, то есть на написание песен, их исполнение, а ещё просмотры фильмов нон-стопом. Подмывался раз в неделю, и то хорошо. Из-за подобного отношения к гигиене Саша самостоятельно мыл и брил Марка. А также ставил ему клизму. Это был небольшой стыдный ритуал, которого не избежать никакими уговорами, мольбами и даже угрозами наганом. На это Саша просто смеялся.       А ещё секс не обходился без изоленты, чтобы Марк не размахивал руками почëм зря во время своих праведных речей об анархизме. Ему бы ещё рот заклеить, но он так сильно шевелил челюстями, что заткнуть его было невозможно; он бы и кляп выплюнул. То есть, даже лëжа на спине и на связанных руках, с согнутыми в коленях широко расставленными ногами, несмотря на отсутствие комфорта в позе, Марк продолжал причитать. И как Ельцин продал страну за джинсы и жвачку, и как капитализм разрушил достояние великих народностей Советского Союза. Иными словами, Мальчиш-Кибальчиш и под пытками не предавал своих убеждений.       — Блять, блять, ох ты ж блять! — что бы не говорил Марк о своих жизненных ориентирах, в конце концов его реплики сводились к этому.       Он ненамеренно ругался матом, поэтому его голос становился тише и тише, пока со временем не угасал. Занимались они сексом под музыку, под песни «Паники на дискотеке» и «Моего химического романа», и его голос постепенно терялся в рифах. Вот она, скрытая эмо-культура: секс с любимым человеком под любимую музыку, пока за окном идёт дождь и падают золотые листья. Сейчас, конечно, был ещё июль, поэтому без листопада, но остальные элементы эстетики были на месте. Саша даже выкрикивал о том, как он был счастлив, а Марк в ответ звал его сраным буржуем, который эксплуатирует тело честного крестьянина. За это он получил поцелуй в живот.       Член эмо-боя в прямой кишке панка сравним лишь с субкультурным инцестом. Эмокор словно экстраординарный ребёнок, который всего в жизни добился сам, ведь его отец, панк-рок, презирал его с самого рождения, никогда не поддерживал, а после запустил даже себя. И вот, произошёл момент истины, когда сын явился в отчий кров, чтобы прокатить папу на вертолëте. Месть за все лишения, ведь панк никогда не был для эмо хорошим отцом. Если старший начнëт молить о пощаде, младший присунет ему в рот. Столько лет спустя эмо научился стоять за себя.       Саша не обращал внимания на различия. По сути, ему просто нравилось трахаться с забавным анархо-коммунистом, с которым он познакомился в ВУЗе, а потом слушать его бредовые теории или его тяжëлуюмузыкусглубокимсмыслом. А Марк даже не знал, что жизнерадостный крутой пацан со стальными яйцами может идентифицировать себя как эмо. У него не было ничего из того, с чем принято представлять эмо-боев, то бишь, ни косой чëлки ядерного цвета, ни женственности. Да, у него были чëрные волосы, которые он заплетал в хвост, тоннели в ушах, пирсинг на бровях, одежда в ярких тонах, и ещё он красил глаза и периодически говорил о том, что хочет сдохнуть. Но в любом случае Саша больше походил на обычного нефора-говноря.       У него был ещё один прикол: ему нравилось кончать внутрь. Когда он чувствовал, что приближается к концу, Саша стягивал с себя презерватив и дрочил, целясь головкой в очко Марка, а затем кончал прямо в него. В этом не было какого-то сакрального смысла, какой-то идеи. Это был просто фетиш. А Марк, в свою очередь, всегда считал это признаком доминирования. Ему не нравилось ощущать себя чьей-то сучкой. Он обижался, но не высказывал недовольства.       Так или иначе, к этому моменту он тоже кончал, даже без рук, тоненькой струйкой своим нестоячим членом. И во время отдыха, ожидая освобождение рук от изоленты, Марк снова начинал пиздеть о бедах, которые принесли в страну буржуи. Но ему приходилось оставаться наедине со своими рассуждениями, потому что Саша уходил в душ. Затем возвращался, но, прежде чем убрать изоленту, он вëл Марка во второй раз купаться и ставить клизму, приговаривая что-то вроде «Будешь сейчас чистеньким», или «Ну всё, потерпи чуть-чуть», или «Давай-давай, нагнись в ванну». Поэтому дни, когда они занимались сексом, они обычно называли мокрыми днями.       Выпив немного чифира однажды, Марк вдохновился на написание серенады. Для романтики он отказался от кучи басов и протяжных криков, а также от записи в студии. Он временно залёг на дно у своих родителей-коммунистов, чтобы написать песню, способную выразить его чувства. Мать считала это невероятно милым и радовалась, что её сын не потерян для общества, ибо не знала, что серенада предназначалась парню. Батя его знал об этом. У них был разговор по душам об этих отношениях, и он готов был, как древний грек, принять любые отношения, если Марк будет в них главный. Ну, подробности в любом случае от родителей он утаил.       В порыве страсти он так сильно ударил пальцами по струнам, что ободрал их до крови и сломал пополам ноготь. Марк облизал пальцы по очереди, поводил окровавленным языком по зубам, хорошо прочувствовал вкус и вдохновился. Играть с перевязанными пальцами было больно и неудобно, однако, когда он смотрел на фотку Саши рядом с книгой Энгельса, его снова наполнили силы. Любовь лилась через край, пока он писал текст и заучивал аккорды. Марк решил исполнить энергичную мелодию в миноре, чтобы показать противоречивость своих слов, а также совместил нежный текст со своим авторским скримо-вокалом.       Для исполнения серенады Марк выбрал полдень среди, пока лишние люди ещё на работе. Но пока он под подъездом писал Саше, чтобы он выглянул в окно, тот настиг его на улице, возвращаясь домой с пакетами, и постучал пальцами по плечу.       — Привет, — сказал он.       — Шура, зайди в дом! — удивлëнно воскликнул Марк. — Зайди в дом и выгляни в окно!       — Ну, ладно.       Саша послушно засеменил к себе домой, дабы выглянуть с балкона второго этажа в старой пятиэтажке. Его взгляд упал на чехол для гитары с символом мамы-анархии, где лежала коробка с конфетами. Марк прокашлялся, вдохнул, выдохнул, отпил батиного самогона, который тот дал ему специально, и пробежался глазами по тексту песни у себя в телефоне. И вот, он перебрал струны и начал:       — Я так скучаю по твоему ебалу, Как нарик мучается без своих спидов, И как крестьяне во дворе Коляна, Я за тебя любого вздëрнуть, бля, готов. И губы твои блядские меня так манят, Что я готов любому выбить челюсть, Ведь у тебя, бля, в мире нет замены, Молюсь, чтоб это так и оставалось. А знаешь, не молюсь я никому, Ведь Бога, нахуй, выдумал буржуй. Я за тебя и клирику въебу, И пусть ведут меня уёбы эти в суд! Я всех фашистов расхуярю, бля, Во имя твоих вороных очей, Чтоб ты по жизни не видал говна И прочий этот ëбаный пиздец. Ты самый лучший в СНГ буржуй, Единственный, кого могу терпеть. Тебя я не за это ведь люблю, А потому, что честь у тебя есть, Которая не свойственна еблану, Уверенному в своей правоте, А ты, любовь, не жертва капитала, Ты верный своему народу человек! Закрыв глаза, я вижу твоё тело, Я слышу твой ебучий звонкий смех, Мне без тебя вообще не жить на свете: Тебя желаю видеть каждый день. Надеюсь, мы с тобой останемся на веки В тех чувствах, что мы чувствуем сейчас, И что я тебя сегодня выебу впервые. Я даже знаю, как тебя ебать! Всë!       Люди вокруг либо смеялись, либо шокировано смотрели на Марка. Какие-то алкаши кричали, мол, браво, бис, и хлопали в ладоши. Саша убрал с лица выражения неловкости и тоже захлопал. Он пригласил Марка зайти в дом и отошёл открывать дверь. Успех! Завернув гитару обратно в чехол и пригладив волосы, он забежал в дверь и помчался на второй этаж в двадцать шестую квартиру.       — Хочешь выебать меня? — беспардонно спросил Саша.       — Я пиздецки хочу тебя выебать, Шурик, — сказал Марк, кумарясь. — Так а чë! Я уже выпил для храбрости. Ну, э-э-э… Я очень даже готов!       — А по-моему нет, не готов.       — Блять, ну Шура, я же старался! Давай ты хотя бы отсосëшь, ну так, за старания…       — Только за старания, — заключил Саша. — А потом мокрый день.       — Фух, ну хоть так, — улыбнулся Марк и полез целоваться.       Впервые в жизни он победил в этом писькомеряньи, пусть и сыграв в ничью и не отвертевшись от клизмы. Зато у него была искренняя любовь. Он уже выиграл эту жизнь в стиле рок-н-ролла. Даже несмотря на субкультурный инцест.