Короткометражный герой

1992 год

      Изо всех окон звучала одна и та же музыка: музыка победы, шедшей по Красной Площади и раздававшейся из динамиков телевизоров в каждом доме.       Джон хотел посмотреть на парад в Москве, чтобы увидеть отца — он был очень впечатлен парадом девяностого года и огорчился отмене в следующем. Но заветной мечтой Джона, иногда маршировавшего по дому так, что трясся пол, было пройтись по Красной Площади рядом со своим отцом. Рита отвечала уклончиво и не отговаривала, но в душе надеялась, что этот день не настанет.       Но сегодня энтузиазм Джона поутих — в этом году парад удивил своей сдержанностью: ни рева моторов, ни грохота смертоносной техники, никакого пафоса. Вместо боевых машин — ветераны, потрепанные войной и скорбью потерь, но не сдавшиеся. На их фоне горстка супергероев и офицеров казалась лишь жалкими наблюдателями. А Бен — Солдатик, живое оружие — почти что насмешка над надтреснутой человечностью этих людей. Рита с замиранием сердца ждала, что он выкинет что-нибудь неприемлемое, но вдруг сквозь объектив камеры разглядела человека — ровесника этих ветеранов, на миг забывшего шутки про штурм Нормандии и гротескно разорванные суперами тела фашистов.       Бен… Мысли о нем вызывали противоречивые чувства. Пока он был в отъезде, пришла весточка из института радиологии. Они были готовы заняться проблемой — свечением из его грудной клетки, которое возникало, когда эмоции выходили из-под контроля. Несмотря на его безразличие, для Риты вопрос стал личным после того, как их секс оборвался ее падением на пол и едва не случившимся сердечным приступом.       Она рассказала ему обо всем по телефону, и ответом стал треск оборвавшегося звонка и призрак брошенной в Москве телефонной трубки. Горечь от предчувствия скандала, надвигавшегося с его приездом, щипала горло. Он ненавидел научные лаборатории, институты… да и вообще любопытных людей. Просто людей.       Когда парад отгремел, Джон вытащил ее на улицу, погулять по Неве. Риту скрутило тревожное предчувствие, но мальчик не поддавался уговорам. Что-то менялось: еще несколько лет назад в День Победы толпа была единодушно благоговейной, теперь же… презрительные взгляды от молодежи, грубый и неприязненный шепот сопровождал каждый шаг по улице, а старики будто стали изгоями, вынужденными озираться по сторонам и прятать ордена. Даже сама Победа не могла примирить тех, кто теперь говорил на разных языках. Даже ее работа на государственной службе, когда-то приносившая стабильность, теперь казалась бесцельной и хаотичной.       Сегодня не было ни демонстраций, ни драк. Успех. Она вцепилась в руку Джона, ведя его за собой сквозь толпу. Хватка его совсем не по-детски сильной ладони была сдержанной; он больше не боялся толп и просто подыгрывал ей.       У арки Главного Штаба приходилось протискиваться. Навстречу Рите сквозь толпу проломились два неформала, в косухах, у каждого по серьге в ухе, и затуманенный взгляд. Она мысленно поморщилась. Они даже не обратили на нее внимание, пока один из них не задел ее плечом, едва не сбив с ног.       — Поаккуратнее, — бросила она, выпрямляясь, спиной чувствуя обратившиеся на нее взгляды.       — Смотри, куда идешь, — рыкнул один из них. Джон встал между ними, смотря на парня своими немигающими голубыми глазами.       — Извинись, — удивительно твердым голосом сказал он.       Джон всегда был немногословным; сколько она помнила его, он предпочитал молчание детскому лепету, и сейчас из-за этого он казался взрослее своих десяти лет.       Панк фыркнул:       — Или что?       Тишина затянулась на несколько секунд. Вдруг оба панка отшатнулись и заморгали. Казалось, никто ничего не заметил, но что-то между ними четырьмя изменилось:       — Ну нахуй, — пробормотал один, зажмуриваясь, словно его ударили кулаком в глаз.       — И-извините, — другой развернулся и потащил своего дружка за рукав кожанки, — бля, забористая была штука…       Джон весело хмыкнул, развернулся и поволок Риту дальше, к Невскому. Его забота согревала, но за ней проступала отцовская сила. Бен. Даже на ней его несдержанность оставляла отметины — синяки на бедрах, следы зубов. Но это — ничто по сравнению со сломанными хребтами врагов и жутким, смертельно пугающим светом из его груди.       Ей было достаточно вопросительно выгнуть бровь и дернуть мальчика за ладонь, чтобы Джон тут же объяснил:       — Показал им «красные глаза». Почти всегда работает.       Тревога кольнула под ребрами. Лазеры. В толпе. Среди дня!       — Дай-ка угадаю, в школе ты тоже так делаешь?       Джон смутился:       — Нет!       У Риты не было сверхчеловеческих сил, но она отлично знала, когда этот ребенок лгал. Он унаследовал не только силу отца — его безрассудство тоже.       — Никаких больше «красных глаз», — сказала она и тут же поняла, что это бесполезно.       Она готовилась к вызову в школу.       Она готовилась к нему почти каждый день, оставляя Джона на школьном дворе.       Она родилась при советском режиме и не верила в Бога, но кто-то, черт возьми, должен был оберегать этого ребенка, раз никто из учителей не замечал ежедневные намеки на его сверхсилы. Теперь он пользовался ими так же естественно, как дышал; не было тревоги и страха в глазах, как тогда, после взрыва в его доме.       Но когда Риту вызвали в школу, дело было вовсе не в его огненной радужке.       — Он напевает запрещенные песни. Прямо на уроке! Это неприемлемо! Бормочет себе под нос этих… Битлз!       Рита едва подавила усмешку. Кто бы знал, что песни Битлз были колыбельной для сверхчеловека…       — Его отец часто бывал в командировках.       — Поэтому он так хорошо говорит по-английски?       Рита поежилась, словно перед ее лицом была не школьная учительница, а копия статьи пятьдесят восемь.       — Он был ученым. По долгу службы знал французский, немецкий и латынь. Правда, все же предпочитал английский, — только и сказала Рита. Фигура фиктивного отца Джона постепенно смешалась с воспоминаниями о ее покойном муже, и ложь лилась с ее языка без запинок, без сожаления, без намеков на Солдатика.       — Школе ничего не известно про его отца.       — Не имею права распространяться о его работе.       — Вы мать-одиночка, так? — в голосе звучало осуждение. Рита поежилась.       — Разведены. Для его отца работа важнее семьи.       Учительница неодобрительно хмыкнула, но словно тут же забыла, как порицала женщин, не сохранивших брак. Рита видела: ей не давали покоя именно пресловутые ливерпульцы и призрак запада, пусть даже страна, в которой они родились, перестала существовать. Мир государственных служителей рассыпался на их глазах, а она… она переживала из-за желтых подводных лодок.       Учительница пожурила ее за недопустимое поведение, и Рита изобразила серьезное выражение лица. А в душе она сдерживала смех, вспоминая, как вчера лампа треснула от припева в исполнении Джона.       Когда она встретила Джона у школьных дверей, он смотрел на нее во все глаза. «Что в этот раз?» — по привычке спросил он, прекрасно зная, что Рита не будет ругать. Они существовали так: спокойно, в пространстве между молчаливыми прикосновениями и разговорами обо всем и ни о чем.       Джон продолжал напевать Битлз, но теперь только дома. Лампы больше не трескались. К Битлз иногда примешивался Коэн, и Рита узнавала те самые песни с пластинки, которую ей пришлось доставать для Бена дважды. Иногда Джон плавно переходил с английского на русский и напевал что-то из того, что недавно слышал по радио. Рита улыбалась. Рита так часто улыбалась, хотя в минуты тишины ноги подгибались от страха.

***

      Дорога из Пулково до квартиры Риты была настолько привычной, что он заебался проезжать ее десятки раз в год. Он отпустил такси и решил прогуляться несколько кварталов, закурив сигарету. Опять прорвало трубу, и улицу затянуло паром вместо утреннего тумана. Впереди слышался пьяный юношеский гогот, и лицо Бена скрутила гримаса недовольства. Связываться с такой падалью даже не интересно. Он хотел добраться до Риты и Джона, плевать на всех остальных.       Только выйдя из-за угла, он остановился и разглядел, как перед ним четверка панков, еще не протрезвевших с ночи, доставала безобидного пенсионера. Обычный старик с суровым выражением лица и холодными глазами, какие любили встать пораньше с утра и попереться на свою маленькую, незначительную работу. Словарного запаса Бена хватило, чтобы понять их пьяный гогот:       — Что, сталинист хуев, испугался? — один из панков встряхнул старика за шкирку, но тот попытался отбиться, даже не пошатнувшись. Тогда второй врезал ему в челюсть, а третий — по колену. Раздался вой и гогот, но ни в одном окне не загорелся свет. Улица была глуха и слепа.       — Съебывай отсюда! А еще лучше — запрись в своей вонючей квартире и не высовывайся.       Бен сделал пару затяжек. Вздохнул. Представил, как охуительно Рита выглядит после оргазма, с раскрасневшимися щеками и приоткрытыми влажными губами. Смирился. Затушил сигарету и втоптал ее в землю, представляя под подошвой вполне конкретные глотки.       Он подошел к этой толпе недозрелых мальчишек, и те в своем пьяном опиздосе даже не узнали его. Один из них обернулся, услышав тяжелые шаги, и тут же полетел на поребрик вслед за своей выбитой челюстью. Следующим попал под удар тощий шкет, державший старика за куртку: Бен подсек ему колени, схватил за лодыжку и протащил по асфальту, оставляя кровавую полосу. Раздался стон старого фасада и хруст ребер.       Один умник отскочил, но последний, самый гениальный из всех, попробовал броситься на него с ножом. Бен не медлил: он рванул его за грязный ирокез и поднял за волосы, словно трофей. Они оказались у люка, из которого валил дым. Одним ударом ноги Бен выбил крышку и вытянул руку, подвешивая пацана ровно над зияющей жаром дырой.       — Видишь, сука? Тебе лучше туда, чем в тюрьму.       В запале Бен не стал переходить на ломаный русский, и пацан ничего не понял, но вдруг начал метаться, потерянный, лишенный опоры. Потом заскулил и захныкал, словно девчонка.       Бен обернулся. Остальные панки были отпизжены до крови, но смогли встать на ноги — кроме того, кто все еще лежал лицом к стене дома. Бен потряс их дружка, вызывая у того бессовестный вопль. Послышались крики — смесь мата, чистой истерики и ошалелого «нет, нет, нет!». Бен взглянул на старика. Тот, не найдя слов, шокированно закачал головой, молча умоляя остановиться. Разочарованно хмыкнув, Бен качнул рукой и бросил мелкого гаденыша на асфальт.       — Валите, — процедил он с удовольствием, которое приносила только сорвавшаяся с поводка злость.       Они удрали, оставив своего истекающего кровью дружка. Пенсионер, все еще не пришедший в себя, молча кивнул и заковылял в другую сторону. Только после Бен понял, что вместе со злостью вышло из-под контроля и его «свечение».       — Как радиоактивный реактор, блять, — пробормотал он и достал очередную сигарету, тут же испачкав ее красным.

      Когда Бен вернулся, он уже весь пропах табачным дымом. Рита проснулась под звуки его возни, подергивая тонким плечом и молча слушая, как он смывал с рук чужую кровь, как стучал дверцами шкафа, как с стариковским ворчанием снимал испачканную одежду.       Не сказал «доброе утро» — вместо этого перевернул ее на живот, развел бедра и вжал головой в подушку, пока она давила в горле стоны.       — Эй, — бесстыжий хлопок по ее бедру, чтобы она не смела молчать.       — Тише, Бен…       — Все равно услышит. Хватит притворяться монашкой.       — Ты невыносим, — выдохнула она, но знала, что он был прав: как бы они ни старались, суперслух Джона было невозможно обмануть.       Он потянул ее за волосы и резко шлепнул по клитору, и Рита всхлипнула, содрогаясь всем телом.       — Вот так честнее, — его одобрительный рык опалил ее шею.       Ближе к полудню они наконец поговорили за чашечкой погано сваренного кофе, и Рита, как всегда, рассказала ему обо всем, что произошло за неделю отсутствия. Больше всего его волновали проебы Джона — даже если Рита сглаживала углы, Бен называл вещи своими именами. Но он не кричал. Не грозил неуязвимому сыну выпороть его так, что даже он почувствует. Нет. Чертовы нравоучения Алисы слишком глубоко засели в мыслях.       У его сына столько энергии, что он поет запрещенку на уроках? Отлично. Бен знал, куда ее можно деть.       Они стали тренироваться уже давно, едва Джон пошел в школу: сначала ставили удары, потом устраивали тренировочные драки. Он даже связался с суперами из расформированного отдела Риты, не желая привлекать никого из Славной Пятилетки. Суперы в Ленинграде даже немного нравились Бену тем, что не лезли не в свое дело. Пару лет назад, во время первой такой встречи, им хватило объяснения, что Джон был подопечным Риты. Усмехнулись, когда Бен предупредил, что пацан их на куски порвет. Не поверили.       После инцидента с Битлз, когда они вновь встретились в спортивном зале во внеурочное время, он сказал четверке суперов атаковать Джона одновременно. Все восприняли это как забаву.       — Это, блять, не шутка, — Бен подтолкнул Джона в центр зала, а сам отступил к стене, наблюдая со стороны.       — А ты? — спросил Джон, пряча нерешительность за сжатыми кулаками.       Бен лишь молча покачал головой. Для сына он был чертовым бронированным танком, который выдержит даже самый запальный удар и любую лазерную истерику. Вечным. Нерушимым. Эти же суперы? Хлипкие болванчики. Быстрые, да. Сильные, да. Но не неуязвимые.       Джон приготовился, и драка началась. Каждый из четверки атаковал по очереди.       — Хватит жалеть его, моралисты хуевы! — выкрикнул Бен. — Бейте нормально!       Первые удары отлетали от мальчика, словно игрушечные пули. Для него это было развлечением. Как и Битлз. Как и английские фразочки на уроках.       Бен заставлял их шевелиться и кричал, вынуждая бить жестче, правдивее, наотмашь. Гнев на него перетекал в кулаки — работало, точно как с Расплатой. Удары попадали в цель. Сначала Джон уворачивался и блокировал, но потом начал теряться под натиском четырех людей, и это злило его. Из озорного мальчугана он превратился в кипящую ярость.       Удар в челюсть. Джон оступился, и тут же в его спину пришелся следующий удар, и еще, и еще. В глазах сына загорелась неконтролируемая потребность отплатить любой ценой. Он оттолкнул одного из них на десяток метров, а потом сжался, словно пружина, и молниеносно бросился на того, кто ударил его в челюсть.       Бен даже бровью не повел, когда эти двое с грохотом влетели в стену. Штукатурка посыпалась. Трещины поползли по бетону, будто молнии. От такого удара любого человека разорвало бы надвое, но супер, которого впечатал Джон, только закашлялся кровью и хрипло выругался.       — Простите, я… я не… — Джон отступил на несколько шагов, его руки дрожали.       Другой супер усмехнулся, вытирая кровь о запястье, и медленно, но все же поднялся на ноги.       — Ничего, пацан. Отосплюсь — и как новенький, — он хлопнул Джона по плечу, и мальчик едва не осел на пол, словно под грузом вины.       Бен решил, что на сегодня хватит, и поблагодарил четверку за помощь. Они лишь отмахнулись, так и не поняв, чего на самом деле избежали. Они знали его, как Александра, а не Джона. Загвоздка была в том, что Александр — школьник, который бил детские рекорды по атлетике; а Джон — ребенок, чья лазерная сетчатка убила десятки людей и разрушила половину здания.       — Иди сюда, малой, — Бен подозвал сына, и тот неохотно поплелся к нему. — Ну что?       — Ну, я… не сдержался.       — И все? А то, что ты сломал ему пару ребер?       — Он ведь сильный.       — Что ты хотел сделать?       — Дать сдачи!       — И убить его?       — Нет!       — Тогда нахрена ломал ребра? — отрывисто процедил Бен.       — Я… не знаю. Я просто…       — Не подумал собственной головой? Ты ее просто так на плечах таскаешь?       — Ну пап!       Бен отвесил ему легкий подзатыльник и цыкнул. Джон тут же пришел в чувства и состроил серьезную мину, которую обычно берег для споров с ним.       — Ты должен драться, если тебя вынуждают. Но не смей отключать голову. Никогда, Джон, ты слышишь? Даже на уроке математики, когда тебе хочется напевать дурацкие песенки, держи в голове, что перед тобой сидит старомодная училка, которая заподозрит неладное. Ясно?       — Да, папа.       Бен вздохнул и только после понял, сколько грусти не сдержал.       — Ты должен быть лучше меня, Джон. Лучше всего этого… гребанного пиздеца, который нам оставил Воут.       Джону было мало что известно о Воут — лишь то, что название было синонимом проклятия. Знал, что эта чумная корпорация едва не забрала его в детстве, а попаданием туда Бен грозил вместо детдома.       — Пойдем, — Бен похлопал его по плечу. — Еще не поздно, можно побросать мяч.       «Мячом» в их случае была каменная сфера, однажды ночью украденная прямо с Невского. Ничто другое еще не пережило даже бросок на километр.

***

      Однажды вечером в конце мая Бен пришел домой с толстой папкой из института радиологии. Не поверив своим глазам, Рита начала листать протоколы испытаний при Бене, но его молчаливое присутствие, нависшее над ее плечом, нервировало.       Она ушла в спальню и пристроилась в кресле у окна, листая бумаги при свете торшера. На первой же странице решила закурить сигарету.       Десятки страниц описывали ход экспериментов и результаты. Итог: свечение из груди Бена было радиоактивным. Более того — взрывоопасным, как… как…       Рита настолько глубоко затянулась сигаретой, что едва не закашлялась. Она спала с чертовой ядерной бомбой. Какая теперь разница, что она курит?..       Бен согласился на проведение испытания, не сказав ей ни слова. Она обомлела, обнаружив, что дата уже миновала. Вчера.       Планировалось, что никто не попадет в зону действия, но все пошло не по плану.       — Ты… стер силы у другого супергероя? — Рита повернулась к Бену, стоявшему в дверном проеме так неподвижно, будто стал частью интерьера. Он кивнул.       — Этот супер — особо любознательный сотрудник института. Остался в зоне действия ради интереса, а в итоге лишился регенерации. Ему теперь хрен, а не эксперименты.       — Но он жив?       Бен кивнул. По стальному выражению его лица Рита поняла, что, несмотря на такой исход, его все еще что-то мучило.       — Попал в реанимацию. Считай, повезло. На поле, где проводили испытание, сгорел верхний слой почвы.       На миг Рита забыла, как говорить. Она давно не наблюдала за испытаниями, которые заканчивались так, и совсем не скучала по этому. Глупая. Даже если реальность не била в лицо, не стоило забывать: за каждым новым витком научного прогресса всегда оставалась кровавая дорожка из трупов.       — Никто и никогда раньше не превращал супергероев в обычных людей, — пробормотала она. Особо опасных и непредсказуемых просто ликвидировали и стирали из анналов истории. Это… это казалось чудом. Шансом вернуть все на свои места.       — Именно, — неохотно признал Бен. Его челюсть была сжата, а желваки ходили ходуном. Он словно перемалывал слова между зубами, не зная, выплюнуть или проглотить.       Риту осенило.       — Это может подействовать на Джона, — заметила она.       — Нет, — почти прорычал он, и Рита подняла бровь в замешательстве.       — Ты хотел для него нормального детства, Бен.       — Я хотел, чтобы от него отъебался весь мир! Это не значит, что он должен становиться таким же слабаком, как остальные.       Рита медленно встала из кресла и подошла к нему. Он возвышался над ней, но она уже давно не боялась.       — Думаешь, люди без сил — слабые?       — Я думаю, что вас слишком легко прихлопнуть, — его голос раздавался густым усталым басом. Он искренне считал так, не пытался смягчить приговор для нее. Рита проглотила обиду — ради Джона.       — То есть, лучше всю жизнь скрываться и лгать? Притворяться нормальным человеком? — Рита вплотную приблизилась к Бену, почти прижимаясь к его груди. Иногда ей казалось, что от его силы воздух в комнате неестественно вибрировал. — Признай же, все суперы — это ошибка.       — Не смей, — он сделал шаг вперед, опасно нависая над ней. Прямо как однажды в лаборатории, когда он чуть не задушил ее. Но в этот раз он отнял у нее почти истлевшую сигарету и докурил ее. Рита только и смогла, что закатить глаза.       — Хватит самообмана! Тебе мало того, скольких Джон убил и ранил? — выпалила она, зная, что может обжечься, и все равно говоря жестокую правду. — Вспомни Алису, Бен. Ради чего она умерла? Ради чего умер мой муж? Чтобы дети вроде Джона притворялись обычными, но по ночам им снились кошмары?       На глаза Риты невольно навернулись слезы, и внезапно острые черты лица Бена смягчились, отпустив призрак жестокости. Алиса. Это имя все еще било по нему, словно ржавый гвоздь, который вколачивали в грудину.       — Не говори мне, что я должен делать со своим сыном. Он мой, Рита, — немного спокойнее, но все так же твердо ответил он.       Ее эмоции вырвались через что-то среднее между смешком и всхлипом.       — Только твой? Уже забыл, что я провожу с ним больше времени, чем ты? Что я помогала обеспечивать его всем, когда он был еще младенцем? Что после ваших тренировок я стираю его окровавленные футболки?       — Ты не его мать! Ты даже не моя жена, женщина, — огрызнулся он.       — Вот именно. Я не твоя жена. Я не мать Джона. И все же я жду тебя из командировок и хожу в школу к Джону, лгу его учителям, и я…       Рита резко замолчала, не в силах произнести одно слово. Чертово «люблю» застряло между ребрами и болело, болело, болело при каждом вдохе. Она даже не заметила, как стала той женщиной, на которую раньше посмотрела бы с сочувствием.       Бен вздохнул.       — Ты ведь тоже ненормальная. Хотела острых ощущений, поэтому вышла замуж за фанатичного ученого, а потом стала трахаться с супергероем и играть в семью с его сыном-убийцей. Тебя это привлекает. Иначе какого хрена ты еще не сбежала?       Рита просто посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц. Все дело было именно в этом: никто не заставлял ее, никто не держал, никакие узы.       И все же она была здесь. Она осталась, потому что хотела. Потому что с ними ее сталинка стала домом, а не камерой. Бен понял ее. Наверное, по-своему. Через призму своего заскорузлого мужского ума, но понял.       — Просто… подумай над моими словами, Бен.       — Нет!       От удара его кулака несущая стена содрогнулась в стоне. Рита внутренне сжалась, и отчаяние подступило ближе к горлу. Но волевым усилием она коснулась его предплечья и со всех сил сжала налитые свинцом мышцы. Бен не шелохнулся, словно ярость вцепилась в его горло и не давала пошевелиться. Но, кроме ярости, было нечто новое: страх, тревога.       — Я не стану хоронить собственного сына! Он почти что чертово божество, а ты предлагаешь сделать из него сраного беззащитного щенка, — прошипел он.       Он не отшатнулся, когда Рита прислонила голову к его плечу. Кожа была горячей, источая жар от его нечеловеческого обмена веществ. Она молчала, а он чуть тише добавил:       — Если даже он не сможет сделать что-то хорошее, то какой тогда смысл?       Она поняла. Зачем он вколол себе экспериментальную сыворотку, зачем Джона создали, зачем он воспитывал его и учил контролировать силу… вся эта чушь, передаваемая от отца к сыну из поколения в поколение. Все грехи, вся боль, весь груз неоправданной ответственности и собственной неуверенности.       — Ты думаешь, что он… этот смысл… есть?       Бен так и не ответил. Но стена осталась на месте, а Рита обняла его еще крепче.