Один за всех

С какой бы стороны жители Лофу не смотрели на Цзин Юаня, он всегда был улыбчивым генералом со склонностью ко сну; глефа в его руках уже заржавела, как и он сам. Мужчина пил чай, играл в шахматы и по-доброму, словно самый ласковый кот в мире, смотрел на подчинённых. Его понимающий тёплый взгляд направлен прямо в душу, эти солнечные лучи освещали каждую клетку тела, заставляя их трепетать. Цзин Юань был солнцем, которое, кажется, никогда не погаснет. И всё же и его взгляд может дрожать. Когда он увидел Блэйда и Дань Хэна рядом, не смог и с места сдвинуться. В сознании всего на несколько секунд промелькнули картины прошлого, где был он, Цзинлю, Байхэн, Инсин и Дань Фэн. Чудесная картина семьи отражалась в глубине его детской души, что давно привыкла к потерям. Сначала Цзинлю, его учительница. Потом Дань Фэн, его кумир. Потом Инсин, его друг. Все ушли. Каждый выбрал свою дорогу искупления, оставив его на Лофу, что был не таким же, как сотню лет назад. Здесь не было тех криков и споров Заоблачного квинтета, здесь больше не было незаконных проникновений в Чешуйчатое училище, дабы удивить вечно серьёзного Дань Фэна, что каждый раз смотрел на них, как на нашкодивших детей. Не было и той вкусной еды, что он готовил, не было и запаха звёзд, что постоянно исходил от Инсина, ведь он до потери сознания засиживался в мастерской, чтобы потом радостно похвастаться своим творением. Не было и Байхэн, что вечно сплетничала с Цзинлю, которой, казалось, такое не было интересно… Их призраки преследуют его по всему Лофу. Нет ни одного угла, где бы они не были вместе, впятером. У Цзин Юаня была семья. И она его бросила. Он искренне улыбался с печалью в золотых глазах, наблюдая за смутившимся Дань Хеном в своём воплощении и самодовольного Инсина, что стоял за ним. Это напоминало те времена, когда кузнец подкалывал Старейшину в любой момент и демонстрировал мнимое превосходство. Дань Фэну приходилось лишь закатывать глаза и натравливать на Инсина Цзинлю, дабы тот почувствовал вкус поражения. Они стояли рядом. Впервые за… Сотню лет? Меньше? Больше? Ему кажется, что прошла целая вечность. И эта вечность ожиданий отражалась в его глазах. Он был одиноким солнцем, вокруг которого крутится море планет, но нет той самой единой звезды. И эти глаза не могли скрыть той печали. — Я Дань Хэн. Он с нажимом повторял это несколько раз, ведь Цзин Юань терял контроль над своими чувствами, поэтому часто обращался к нему как к Дань Фэну. Действительно случайно, ведь он уважает волю своего близкого друга принять новую жизнь, оставив грехи позади. Подумать только, Дань Фэн тысячи лет отдавал всего себя Сяньчжоу, чтобы в итоге к нему никто из жителей не проявлял сочувствие… Хотелось обнять его и показать то, как Цзин Юань ценит его. Дружбу с ним. Его подвиги и поступки. Да и хоть он весь Сяньчжоу разгромит, лишь бы жив и невредим остался. Лишь бы счастлив был. Лишь бы жил так, как хочет. Он счастлив. Цзин Юань увидел это. Он увидел то, как Дань Хэн беспокоится об Экипаже Звёздного Экспресса. Точно так же, как и о Заоблачном Квинтете. У него появилась новая семья. А старую он оставил позади. У него не осталось никаких чувств к ним, лишь Инсин даровал чувство ненависти, которое он долгое время не искоренит из души. Возможно, это к лучшему, что он не помнит ту близкую дружбу с Блэйдом, иначе бы Дань Фэну было больно сейчас так же, как и Цзин Юаню, что в одиночестве думает о старых днях. У генерала есть Янь Цин. Он его любит, он ему как родной сын… Он так хотел бы поделиться этим со всеми ними, просить советы по воспитанию, уроки фехтования, попросить Байхэн посидеть с ним и научить хитрым трюкам, Дань Фэн бы обучил его сдержанности, а Инсин заточке мечей… Цзинлю бы показала ту технику владения меча, которой боялся весь мир. Сначала бы они не поверили, что кто-то безалаберный вроде него взял на попечение ребёнка. Они бы называли его ласково папашей, кидая свои глупые шутки. Всё это могло быть. Но этого нет. Инсина нет. Дань Фэна нет. Цзинлю нет. Байхэн нет. Есть только он. Один. Одно солнце. Такое самостоятельное и сильное, вечно греющее окружающих своей улыбкой. Боль в золотых глазах и детское желание семьи оставалось где-то там, глубоко внутри. Он любил спать, потому что так быстрее проходит время. И потому что во сне можно увидеть их. Белые волосы Блэйда, яркую улыбку Цзинлю и спорящего Дань Фэна. Иногда он думал о том, чтобы однажды его захватила мара. Чтобы он погиб в удушающих мыслях о счастье. Петля одиночества и так крепко схватила его шею. Каким бы генерал не был сильным, он не бессмертный. Дух его возможно сломать, тело изранить. Любое солнце однажды гаснет, становится чёрной дырой, убивает себя и любого, кто подходит ближе… Цзин Юань ведь тоже не вечный. Даже после долгожданной встречи, что была наполнена холодом. — Караулить меня вздумал, генерал? — Блэйд заходит в безлюдный переулок, внезапно встречая Цзин Юаня, что облокатился на стену и сложил руки на груди. Золотые глаза были видны даже в темноте, чёртовы бессмертные приблуды, которыми овладел и Блэйд. Теперь он как вампир сверкает красными глазами тут и там. Кафке даже нравится. — Ха-ха, Инсин, не разучился шутить, я рад, — он действительно тепло смеётся без всякого злого умысла, Блэйд вздрагивает на секунду. — Ты точно знал, что я здесь, в ином случае из Охотников тебя бы уже уволили. Блэйд хмуро смотрит на него. — Я не Инсин. — Действительно? А за Дань Хэном бегаешь, — улыбается, смотря прямо в глаза Блэйда. Он пытается прочитать эмоции, хотя бы намёк на былую привязанность. Он хочет увидеть, что не один. — За Дань Фэном, — резко уточняет Блэйд. — Ты должен был слышать. Он сказал, что он не Дань Фэн. Блэйд засмеялся. — Ты сам в это веришь? Не верит. Даже на один процент. Дань Хэн — это Дань Фэн. Его движения и мимика, привычки и эмоции, характер и поступки — всё осталось прежним. И Блэйд не идиот. Тоже видел это, как и Цзин Юань. Только вот он принимал его желание забыть обо всём, потому что понимал его боль и понимал, что нельзя держаться за прошлое перерождение. Надо жить дальше, пусть и с другими людьми. Но Инсин не мог отпустить его. Его ненависть питала мару, его желание убить Дань Хэна росло с каждым днём. Думая об этом, Цзин Юань поджал губы. — Я верю в то, что ты — Инсин. И верю в то, что Дань Хэн — это Дань Фэн. Ничего уж не поделать, — он беззаботно разводит руками, хотя слова тяжестью оседают в груди, тянут его вниз. Хочется уснуть, сбежать от реальности и Инсина перед ним. — Ха… Ты такой же раздражающий, как и раньше, — он прикладывает руку ко лбу, качая головой. — А ты такой же бесящийся, как и раньше, Инсин. Блэйд смотрит на него. Кошачья улыбка на месте, но не она отражает состояние его души, а глаза. Глаза, что наполнены сожалениями и тягой по прошлому. Блэйд… Нет, Инсин, в конце концов тоже не может отпустить прошлое. Но его не отпускает ненависть к тому, кто превратил за одну ночь его жизнь в Диюй. Вдруг Цзин Юань ощущает запах сырости, под искусственным куполом собираются тучи и они даже задирают головы вверх. Цзин Юань давно не видел дождя на Лофу. Обычно этот жест означал прибытие Верховного Старейшины, но они оба помнили, что это не так. — Опять думает о всякой ерунде, — сетует Инсин, хмыкая. Дань Фэн всегда думал, что они не знали, но все догадывались с самого начала. — Так ты помнишь. Дождь шёл всегда, когда Дань Фэна накрывали печальные думы. Даже больше не по его воле, а как знак успокоения от кристальных вод вселенной. Он любил шум и запах дождя, потому он всегда его успокаивал. Забирался куда-нибудь на дерево, да слушал. Шелест листвы и капли воды. Интересно, где же сейчас Цзинлю? Они не говорили так давно. Видит ли она этот дождь? Вспоминает ли о прошлом сейчас одновременно с ними? Или она тоже безразлична. Он возвращает взгляд к Инсину. Спокойное выражение лица выдают поджатые губы. Задумался о чём-то, значит. Вряд ли он многое чувствует. Бессмертие и мара убили в нём большую часть человека, но он от этого не перестаёт быть Инсином. Его глаза такие же рубиновые, губы покусанные из-за его гиперактивности, что теперь уже похоронена в глубинах сознания, но привычка так и осталась Прошлое в них, они — прошлое. И Цзин Юань лелеет надежду о том, что не один он является хранителем, что бережёт коллекцию. Он внезапно тянет Блэйда за воротник рубашки, что ему так заботливо сшила Кафка и целует в губы. Впервые в жизни, хотя желал сделать это ещё сотню лет назад, коснувшись смертного тела. Цзин Юань закрывает глаза, целует смазано и размашисто, прямо как неуклюжий лев, что облизывает своим широким языком хозяина. И он не знает, что чувствует, возможно, облегчение? Рад ли он тому, что сделал? Он ведь понимает, что это жест в пустоту. — Зачем ты сделал это? — Блэйд отстраняется, шокировано смотря на Цзин Юаня. Золотые глаза не видят смущения на чужом бледном лице, хотя, честно говоря, не сильно то и ожидали. Так, глупая мечта, которая только что разбилась. Почему он не сделал это тогда? Боялся связаться со смертным? Почувстовать боль потери? Смешно. Инсин стал бессмертным, но всё равно ушёл. Покинул его. Бросил. Как ненужного котёнка, что теперь должен развлекать прохожих своим милым видом, а по ночам умирать от голода. — Какая разница? Тебя всё равно через несколько минут не будет здесь. И не будет… Сколько тебя не будет? Зачем возвращаться-то? Верно, причин нет, — он откидывает голову назад, копна белых густых волос облаком распластается по стене, — ха-ха, это ведь наше прощание, Инсин, верно? Ты уйдёшь, окончательно бросив Лофу, будешь гнаться за Дань Фэном, позабыв обо мне — беспризорном напарнике, что так нагло вырвал твою глефу из рук. Воцаряется молчание. Дождь так и идёт, мочит их волосы. Губы влажные от чужих, Цзин Юань дрожит не от холода, а этого ощущения. Пытается сохранить это ощущение на них навечно. — Знаешь, Инсин, мне так одиноко, — он широко улыбается и закрывает глаза. Сердце Инсина пропускает удар, рука на автомате тянется к Цзин Юаню, но останавливается. Зачем он потянул её? Что он хотел сделать? Утешить? Он? Блэйд? Что за бред. Смех, да и только! Хотел утешить не Блэйд, а Инсин. Тот беловолосый юноша в небесах среди кровавых цветов, что специально ковал глефу для лучшего солнца в этой вселенной, что с искренней радостью наблюдал за восторгом юного воина. Он постоянно находил в них свет и тепло, а теперь они стремятся погаснуть. Он не мог обещать ему счастливой вечной жизни. Он уже давно свернул не туда и последствия не поправимы, мара — вот его вечный спутник. Ему хочется умереть, серьёзно хочется. Сильно, очень сильно, даже если это самая мучительная смерть. Лишь бы не подняться в очередной раз с поля, оттряхивая грязь с лица и откашливая застывшие остатки крови. Инсин, не Блэйд, делает шаг вперёд, наклоняя свою мокрую чёлку из вороньих перьев прямо к его лицу. Глаза так близко, но Цзин Юань уже не мальчишка, чтобы чувстовать смущение. Он просто восхищается. — Я вернусь. Инсин никогда не нарушал обещаний. Поэтому каждый из них продлил свою жизнь на неопределённый срок.