В добрый путь

                  Дома полыхают огнём. Кровь разливается, будто весенний дождь. Заклинатели без особых усилий зачищают остатки клана Цишань Вэнь.       Не щадят никого. Женщин, стариков, детей. От количества тёмной энергии начинает мутить. Именно здесь, именно сейчас решится судьба монстра, породившего тёмную культивацию. Уши режет пронзительная флейта, ведущая за собой толпы мертвецов.       Руки по локоть в крови, земля кажется слегка красноватой. Но ордена продолжают своё наступление, не отступая ни на шаг.

"ВЭЙ УСЯНЬ МЁРТВ!"

      Под ногами треснули остатки доски. Убедившись, что под ними ничего нет, монах кладёт полено обратно на землю. Стряхивая золу с рук, он выпрямляется и смотрит дальше в деревню.       Угли, некогда бывшие досками, обгоревшие камни, постройки, которые теперь уж невозможно опознать.       Могильные курганы теперь действительно являются могилой. Могилой для всех тех, кто здесь жил. Земля пропитана кровью, страданиями и криками. Ветер несёт память о том ужасном дне. О дне осады на гору Луаньцзан.       Монах идёт дальше, бесстрашно ступая по проклятым землям. Вуаль на доули развевается, но продолжает скрывать лицо. Он выглядит лишним. Среди всех этих страданий, ужаса и ненависти он удивительно спокоен. Ни слухи о том, что теперь вся злоба, жившая в старейшине, осела здесь, ни и до того ужасная репутация горы не могли хоть как-то повлиять на него.       Почва становится более каменной. Монах слегка осматривается, ища что-то. Наконец, его глаз падает на обвешанный вдоль и поперёк защитными амулетами вход в пещеру. Всего одно лёгкое движение и даос уже на месте.       Именно здесь погиб великий старейшина. Именно здесь он был истерзан.       Толпы мертвецов хлынули внутрь. Глава Цзян, в неверии, стоял прямо у входа. Вэй Усянь, покрытый кровью и с этой же кровью, текущей из глаз и носа, стоял прямо посередине пещеры. Красные глаза повернулись в сторону Шиди. Он улыбнулся. В этот же момент появились движимые тёмной энергией. Они не трогали главу. Они нацелились на старейшину.       Они рвали белоснежную кожу, вгрызались в конечности, оголяя мышцы, а затем уже и кости. Боролись за каждый кусочек. Толкали друг друга, тянулись к нему. И продолжали продолжали продолжали продолжали. Руки, ноги, пальцы, глаза. Набросились как голодные свиньи. Цзян Чен лишь смотрел. Смотрел на то, как его брата съедают заживо. Хотелось закричать, заорать на всё горло, чтобы они прекратили. Чтобы оставили его в покое. Но он не сдвинулся с места. Ядро начало сходить с ума. В глазах всплыли образы матери, отца, сестры. Теперь и он. Теперь и брат его покинул.       Наконец, благовоние было зажжено. Рядом с курильницей стоял кувшин со свежей "Улыбкой императора", а на земле лежали тлеющие ритуальные деньги. Даос сидел на коленях, держа руки в молитвенной позе. Дым медленно поднимался вверх, сдуваемый чуть усилившимся ветром.       Монах опускает руки на свои колени. Вспомнив что-то, он тянется в свой рукав. Слегка пошарившись там, он достаёт нечто блестящее и кладёт его рядом с дарами.       Даос легко встаёт. Рядом с ним появляется еле заметный, практически прозрачный силуэт человека. Он весь в крови, одежды разорваны. Левая рука отсутствует, а кожа слезает кусками, по почти отсутствующим щекам текут кристально чистые слёзы. Он удивлённо смотрит на подношения, а затем медленно, с характерным хрустом костей поворачивает голову налево.       Никого. Лишь небольшое золотое свечение появившегося ниоткуда луча солнца. Что-то блестит рядом с курильницей.       Светило играется с хрустальной бабочкой, осторожно лежащей рядом с кувшином и тлеющими благовониями.