Семейный портрет

Снег под подошвой сапог медленно таял, превращаясь в неприятное на вид месиво. Горшенёва топталась возле входной двери ДК вот уже около пятнадцати минут, мысленно радуясь, что лестница осталась позади. На преодоление её у Веры ушло без малого полчаса. Несколько раз девушка спускалась обратно вниз, обнуляя прошлый успех в половину ступеней, чтобы нервно закусить губу и всмотреться туда, где скрывалась репетиционная база парней. Горшенёва страшилась не тех слов, которые ей придётся сказать брату, и даже не мысли, что это будет первая встреча с того злополучного дня, когда Вера увидела отметины на сгибе локтя Михи. Она нутром боялась произнести заветную для многих девушек фразу «я выхожу замуж», словно в сочетании слов скрывалось нечто постыдное. Наверное, Горшенёва с большей лёгкостью призналась бы в массовом убийстве. Всё же страшные вещи куда проще воспринимаются психикой, в отличие от нормальных поступков, на которые у других совершенно иной взгляд. А Вера знала: Миша однозначно видел сложившуюся ситуацию через свою призму, которая никак не совпадала с призмой сестры. Что удивительно, рассказ Лёше дался девушке куда проще. Она просто упомянула, что переехала к Косте, и брат сразу сложил два и два, лишь задав вопрос: «Заявление подали?». Выражение его лица оставалось нечитаемым, будто бы Лёха хотел оставить искренние эмоции для себя, но Горшенёва видела быстрые взгляды, брошенные на неё как бы невзначай, и вот они становились чересчур красочными. Младший из братьев не был рад, однако ему хотя бы хватало ума не высказывать своё мнение впрямую, вуалируя его под мазки глаз по щеке Веры. В конце-концов, она не просила совета или наставлений. Просто озвучивала случившийся факт: Костя позвал замуж. Она согласилась. Точка. В общем-то, на этом можно было закончить, в принципе. Тихонько расписаться, без лишнего пафоса, да и жить себе, детей рожать, борщи варить, драить однушку Мартынова каждый вечер после пар. Эдакая идеальная каторга с кольцом на пальце, но вот что поражало Веру: рассказывая Лёхе про готовящееся бракосочетание, она ждала этот его взгляд. Желала, если угодно. Девушка интуитивно чувствовала подвох в происходящем, ощущала его на сморщенной коже ладоней после того, как во второй раз за вечер перемывала пол. Неожиданно для себя самой Горшенёва с головой погрузилась в ту жизнь, от которой хотела держаться как можно дальше. С совершенно изнуряющей домашней работой, ведь у Кости с детства аллергия на пыль, с ежедневным приготовлением еды, для чего Вера попросила у мамы её рукописную книгу рецептов. Будничная рутина идеальной домохозяйки стояла поперёк горла, буквально не давала девушке дышать, лёгкие заполнились мутной водой, обвились скрученной в жгут старой футболкой Мартынова, используемой в качестве тряпки для пола. Горшенёва ещё не стала женой по закону, зато уверенно являлась ею по сути. — Соберись, — пробормотала Вера, одёрнув рукава пуховика. Она боялась его реакции. Боялась, что Миха скажет, мол, сестра — круглая дура, раз решила выйти замуж за Костю, и окажется прав. Боже, конечно, он произнесёт эту очевидную фразу, скорее всего, употребит более хлёсткое определение интеллектуальных способностей Веры. Попадёт в точку, разумеется, а Горшенёва больше всего ненавидела те ситуации, где именно ей выпадала роль проигравшего. Желание занять лидерскую позицию сидело в ней цепко с самого детства. — Вы кого-то ждёте? — распахнув дверь, из холла выглянул лучезарно улыбающийся парень лет пятнадцати с россыпью веснушек на лице. Такая странная для конца января черта внешности привлекла Веру. Обычно она видела забавные коричневые точки у людей ближе к весне. — Нет, я просто… — промямлила девушка, переступив с ноги на ногу. Снег под подошвой полностью растаял, окончательно превратившись в лужу. Горшенёва неловко приподняла уголки губ, прошмыгнула мимо парня и уверенно пошла к лестнице наверх. Подняться на последний этаж, практически чердак, открыть массивную деревянную дверь, рассказать про предложение, уйти — идеальный план, лишённый изъянов. Жаль, что в это выверенное пошаговое расписание своих действий Вера забыла вписать непредсказуемую реакцию того, ради кого она сюда припёрлась. Миха имел все шансы разрушить её фантазийный мир одним только взглядом, куда более красноречивым, нежели Лёхин. Оттягивать появление казалось крайне идиотским поступком, поэтому девушка поднималась, перешагивая через одну ступень. Ко второму пролёту начала гореть кожа не то от температуры тела, не то от волнения. Горшенёва ставила на оба пункта. На площадке третьего этажа в глазах медленно плыли очертания табличек с названиями расположившихся в огромном ДК местечковых фирм, но Вера упорно продолжила подниматься. Разве что расстегнула пуховик и стащила шапку, крепко сжав её в пальцах. Последний этаж — пятый, встретил девушку резной дверью с полукруглой ручкой. Горшенёва нерешительно занесла кулак, почти постучала, однако опустила руку обратно. Нет, это лишнее. Она не на пару припозднилась, здесь никто проявления вежливости не оценит. Трижды вздохнув, Вера полностью опустошила лёгкие, не оставляя там никаких остатков кислорода, почувствовала вату в ногах, скрученный в морской узел желудок, и это всё вполне подходило под описание паники. Не дав себе передумать, Горшенёва раскрыла дверь, моментально войдя внутрь. Говорят, если умереть быстро, то больше шансов попасть в рай. Правда, для этого стоило бы покреститься, но на такие тонкости у Веры просто не осталось времени. На сканирование глазами комнаты ушло от силы пять секунд. Ни Михи, ни Андрея на горизонте не было, а потому узел на желудке несколько расправился. Причин для паники стало чуть меньше. — Привет тунеядцам, — громко сказала Вера двум парням. На диване развалились Балу и Яша, практически нехотя посмеиваясь над чем-то понятном только им двоим. Первого она знала ещё по школе, Саня всегда помогал младшей сестре друга протолкнуться в очереди в столовой на большой перемене, а вот со вторым девушка познакомилась относительно недавно. Горшенёва видела Яшу трижды, но всякий раз, если пересекалась, замечала, как парень менялся: он выпрямлял спину, склонял голову и улыбался. Господи, какое счастье, что Яша не слышал гогот Лёши, когда Вера описывала поведение нового гитариста группы. Она всерьёз спрашивала, мол, «с приветом» тот или заигрывал. Брат уверял во втором. — Опа, кто нас посетил, — скромный Яша заёрзал, подбираясь, и улыбнулся, как обычно. Словно пытался флиртовать, совершенно не умея этого делать. — Решила приобщиться к музыке? — Яш, пожалуйста! — хохотнула девушка. — Братец мой где? — А, они с Андрюхой курят там, — Балу махнул рукой за спину, показывая в сторону выхода на террасу. Коленки задрожали так, словно разом все хрящи, суставы, костные соединения — всё резко превратилось в разбухший желатин. Горшенёва, делая неуверенные шаги в сторону выхода на террасу, прокручивала в голове около сотни вариаций выражения лица брата. От распухшего, побагровевшего до совершенно белого, почти обескровленного и прозрачного. Зная Миху всю свою жизнь, Вера предполагала отсутствие в его чертах хотя бы намёка на радость. Небольшая дверь, больше похожая на слишком громоздкое окно, скрипнула. Девушка краем глаза посмотрела точно на проржавевшие петли, которые неплохо было бы смазать маслом лет эдак десять назад, а уж об облупившейся штукатурке не шло речи. Как странно: в голове Горшенёвой это поистине советское место во всех своих проявлениях «не билось», так сказать, с музыкой, которой парни заполняли стены, построенные ещё при Сталине. — Тайны Мадридского двора обсуждаете? — Вера пригнулась и высоко задрала ногу, удерживая рукой дверь. Всё же не хотелось раскромсать себе лицо осколками стекла, если рама не выдержит и рухнет. — Ты чё тут делаешь? — нахмурился Миша, выдохнув сигаретный дым. — И я очень рада тебя видеть, — состроив не слишком естественную улыбку, девушка ступила обеими ногами на хрустящий снег. Невысказанные слова повисли в воздухе, оборачиваясь в летящие с неба снежинки. Миха смотрел на сестру так, будто она в равной степени могла сейчас и признаться в любви, и кинуться с кулаками. Его карие глаза напряжённо следили за Верой, идя вразрез с вальяжной позой на драном кресле. Пожалуй, даже если бы сейчас Миша притворился спящим, всё равно белеющие костяшки пальцев выдавали бы волнение. И, кстати, белыми они стали вовсе не от холода, уж это Горшенёва знала наверняка. — Не, реально, — встрепенулся Андрей, до этого момента крутящий головой от друга к Вере, словно хотел свернуть себе шею, — а ты чего примчалась-то? — Мне Костя предложение сделал, — выпалила Горшенёва, резко опустив вниз голову. Почему-то стыдно было признаваться в скором бракосочетании, как если бы в этом содержалось нечто противозаконное. Мысленно отсчитывая до ста, Вера смотрела на носки сапог и старалась не дышать. Хотя бы не часто. Кто-то из парней затянулся сигаретой, что девушка смогла понять по треску бумаги, но на этом всё. И Миша, и Андрей молчали, давая Горшенёвой, наверное, добавить какую-нибудь ерунду вроде «я пошутила». Вот только для Веры шутки заканчивались там, где было смешно ей самой, а штамп в паспорте девушку отчего-то совсем не веселил. — За шпалу этого замуж пойдёшь? — спустя восемьдесят три счёта неживым голосом спросил Миха. — Горшенёв, а тебе сколько лет? Десять? — фыркнула Вера. — Шпала, лыжа… — Столб фонарный, — со знанием дела кивнул Князь, словно боялся, что девушка ненароком может пропустить какое-нибудь тривиальное прозвище. — Прекрати! — Горшенёва зыркнула на парня с таким видом, что удивилась, как он умудрился язык не проглотить. — Если поздравлений ждёшь, то зря, — отчеканил Миха и выкинул бычок в плотный слой снега. Горшенёвой стало страшно от того, сколько окурков выползет на свет божий с приходом весны. — Я пришла пригласить тебя на свадьбу, — Вера поправила рукава пуховика, желая занять руки. — Вас обоих, — спохватившись, добавила девушка, быстро посмотрев на Андрея. — Не пойду, — Миша буквально вскочил на ноги, делая вид, будто окоченел за время курения. — Я тебе уже говорил, что он придурок какой-то, так что ни на какую свадьбу не приду! Горшенёва была готова к толчку плечом. В принципе, она ожидала громкого крика, взмахов руками, возмущённо вздымающейся грудной клетки — такая привычная реакция Михи. Но брат ограничился движением по скрипящему пуховику, словно не хотел причинять реальный физический вред сестре, а решил козырнуть показным жестом. Эдакий безмолвный манифест несогласных с политикой партии. Шумно выдохнув, Вера почувствовала, как запульсировала верхняя левая восьмёрка. Челюсть сжалась будто в спазме. Готовиться к его реакции и получить её вот так в лицо — кардинально разные вещи. — Идиот, — пробормотала девушка, не решаясь посмотреть на Андрея. Она стояла в ожидании продолжения театральной зарисовки старшего брата. Не был Миха одним из тех, кто ставил жирную красивую точку в финале, просто не относился к этой категории людей. Напротив, он любил несколько раз надавить на открытый перелом, поковыряться в ране, бросить пару-тройку фраз вдогонку. У кого-то стиль ссоры предполагал уход «по-английски», старший же из детей семьи Горшенёвых склонялся к спектаклям в стиле «Гамлета» в исполнении Высоцкого. На нерве и надрыве, до вспухших вен у висков. — Вер, я тебе уже своё мнение говорил, — Князь щелчком отправил окурок в сторону. — Не спеши ты замуж выпрыгивать. Я понимаю, Алла твоя выскочила, тебе тоже хочется… — Откуда узнал? — вскинула голову Вера. — Лёха как-то рассказал, — отмахнувшись так, словно новость о браке Аллы с Геной украшала первые полосы всех газет, сказал Андрей. — Может, не знаю, я чё-то не так понимаю, но ты ж не из тех девчонок, которые мужиков за штампом тащат. — Ты придёшь на свадьбу? — невпопад спросила Горшенёва. Последний человек, с которым она хотела обсуждать свою личную жизнь — Князь. Всё чаще Вере казалось, что он не видел в ней девушку, а потому и не имел шанса понять, как вообще она могла выйти замуж за кого-то. — Если Миха согласится, — ухмыльнувшись, Андрей поднялся из кресла и обвил плечи Веры рукой. Прямо как раньше, когда ей ещё удавалось притворяться, будто чувства к нему могут пройти с помощью другого парня рядом. Ни черта не проходило, и доказательством тому служили мурашки по рукам Горшенёвой, спрятанным под слоем из свитера и пуховика. — Не дрейфь, мелкая, всё нормально будет. Побесится недельку и согласится. — А если не согласится? — Вера как бы нечаянно прижалась ближе, поддаваясь желанию ощутить тепло тела Андрея. — За ноги приволоку, — рассмеялся он.

2016-й год

Убрав за ухо прядь вьющихся волос, Князева прикрыла глаза и сделала глоток воды. Внешняя стенка стакана покрылась конденсатом, отчего пальцы Веры скользили, а потому рисковали в любую секунду украсить ковёр с коротким ворсом лужей. — Какой момент вы бы назвали переломным? — Елена плотнее свела колени, удерживая на них раскрытый ежедневник. — Я до конца списывала всё на характер, — хмыкнула Князева. — Каждый раз мне казалось, что это просто стечение обстоятельств. Ну, знаете, устал на работе, не выспался, был трудный день. Всегда причин не замечать, каким был Костя, оказывалось куда больше. — Расскажите поподробнее, — придвинувшись ближе в кресле, попросила психолог. — Костя мог наорать на человека возле парадной, потому что тот криво поставил машину. — На лице Веры проклёвывалась улыбка, будто она порционно выдавала части пазла Елене, при этом зная картину целиком. Наверное, примерно с таким же выражением лица рассказывают истории приличные детективщики. — Он психовал, если вилка была плохо помыта, однажды даже швырнул её в меня. — Как вы можете его описать? Одно слово, — психолог занесла ручку над бумагой, готовясь записать ответ. — Жестокий, — практически по слогам произнесла Князева. — Тогда я думала, что Костя просто жёсткий, но нет, он был именно жестоким. Однажды вечером он рассказал, как избил свою первую жену, а потом в поезде из Москвы домой стоял в тамбуре и думал, скинуть её по пути где-нибудь или нет. — У вас не появилось мысли, что и с вами такое может произойти? — Слова переносились на страницу с немыслимой скоростью, едва поспевая за рассказом девушки. — Честно? Нет, — Вера пожала плечами и горько усмехнулась, осознавая, до какой степени наивной она была в двадцать лет. — Костя тогда говорил, что она собиралась от него уйти, призналась в измене, и поэтому он не удержался. Мне было проще винить во всём её. Князева набрала полные лёгкие, вспоминая тот разговор в постели. Тогда, в смятом пододеяльнике, девушка не разобрала, чем являлось признание Мартынова. Ей взаправду казалось, словно он делился сокровенным, доверяя Горшенёвой что-то поистине личное, а такое случалось крайне редко. В его вкрадчивом голосе Вера не разобрала обещание вперемешку с предупреждением. Никто в здравом уме, как считала девушка, не стал бы признаваться в собственных пороках. — Вы жили вместе? — спросила Елена, продолжая разговор. — Костя позволял мне оставаться и готовить еду, — Князева отпила воду, оттягивая выдачу центральных частей пазла. — Это сложно назвать совместной жизнью: он уходил рано, приходил поздно, ел, трахался со мной, ложился спать. Тогда мне казалось, что после свадьбы всё изменится, когда мы станем настоящей семьёй.

1996-й год

Вжатая в плечи голова, опущенные к тарелке супа глаза, искусанная до кровавых лоскутов нижняя губа — Вера выглядела как собрание всех самых удручающих показателей несчастливых отношений. Брошенный как бы между делом взгляд Кости по ту сторону круглого кухонного стола и раздувающиеся ноздри вполне могли сойти за большую кисть художника, что оставлял на милом личике-холсте Горшенёвой жирные мазки угнетения. — Прекрати, — отрывисто сказал он, словно не выдержал бы больше ни одного её тихого всхлипа. — Я просто не понимаю, — Вера мямлила, подбирая правильные слова находу, хотя вряд ли существовала формулировка, способная не выбесить Костю ещё сильнее, — почему ты так реагируешь. Он мой брат, я хочу видеть его на своей свадь… — Это не только твоя свадьба, — перебив, рявкнул Мартынов. — Я не хочу его видеть, поняла? Мне нарки рядом с моими парнями из отдела не нужны. — Какая разница, нарк он или нет, если речь про моего брата. Подбородок дрожал до клацания зубов. Этот разговор не стал первым случаем, когда Костя припомнил Вере глупую оплошность, допущенную девушкой в порыве сблизиться. Лёжа в кровати, Горшенёва сболтнула, мол, брат увлёкся иглой, а дальше, как говорится, дело техники. Сначала всё тело Мартынова напряглось настолько, что девушка почувствовала это на расстоянии нескольких сантиметров, после увидела ходящие желваки и, наиболее жуткое, натянувшуюся кожу на костяшках пальцев, сжатых в кулаках. Создавалось впечатление, будто Костя на физическом уровне не переносил наркоманов. Как правило, такую реакцию выдаёт подсознание на личные травмы, однако Вера ни о чём таком не знала. С другой стороны, она, в принципе, практически ничего и не знала, а потому никаких гарантий не была готова давать. — Скажи спасибо, что я не дал этому ход, — сквозь зубы процедил Мартынов. — Я так не согласна, — Горшенёва набиралась смелости на эту фразу в процессе произношения, честное слово. — Чего? — Театрально придвинувшись, Костя чуть развернулся и даже оттопырил ухо. Он провоцировал. Точно провоцировал, брал на понт, раскручивал и прочие формы желания вывести человека из зоны комфорта. Жаль, что Мартынов не знал: девушка напротив не оказывалась рядом с ним в пресловутой зоне комфорта ни единожды. — Я не хочу выходить замуж, когда мне нельзя на свадьбу пригласить даже собственного брата. С каждой гласной её подбородок чуть приподнимался, а плечи расправлялись, словно вокализация голоса обладала чудесным свойством дарить уверенность в себе, на которой обычно Вере не удавалось сфокусироваться, если дело касалось общения с Костей. Неизвестно, что спровоцировало внутренний бунт девушки, но у неё словно за секунду в голове появилась таблица с приоритетами, и Мартынов стоял далеко не на первой строчке. — Так свали, — усмехнувшись, Костя откинулся на спинку стула. — Давай, собери манатки и к маме с папой по прописке. Горшенёва следила за каждым движением парня, готовясь в любой момент увернуться от летящей в свою сторону ложки. Он не выглядел злым, раздражённым. Ничего такого. Мартынов скорее напоминал хищника, которому удалось загнать по петляющему лабиринту мышку в центр, давая добыче почувствовать себя равноценным соперником. Глобальная проблема таких «мышек» в том, что они не понимают собственную учесть, пока не остаются валяющимся трупом с перегрызенной шеей. Вот и Вера нарывалась, недальновидно выйдя один на один с человеком, для которого женщину ударить — что сплюнуть собравшуюся слюну. — Кому ты будешь нужна со своими заскоками, а? — Костя развалился на стуле, продолжая истекать гнилью. — Готовить нормально не умеешь, в постели бревно, да ещё и залететь за два месяца не смогла. — Перестань, — сдерживая желание харкнуть в лицо и вместе с тем разрыдаться, проскулила Горшенёва. — Слушай, а может, ты вообще это, — он пощёлкал пальцами возле лица, смакуя на языке слово поомерзительнее. — Бесплодная, во! — Закрой рот! — Максимум жёсткости, на который Вера оказалась способна. Летящая ложка вмиг приравнялась к шутке, эдакому застарелому анекдоту. Ну, знаете, одному из тех, над которым не смеялся уже никто лет так сто. Подскочив на ноги, Костя буквально за секунду обогнул стол, а после лишь звук шлепка. Щелчок. Глаза инстинктивно закрылись, поэтому Вера не видела лица парня, с которым тот дал ей пощёчину. Щека в мгновение вспыхнула, зудом расходясь от уха до линии челюсти, словно под кожу вшили портативный нагреватель и выкрутили регулятор тепла до критической отметки. — Ты чё, решила, что самая крутая тут? — Мартынов схватил лицо девушки пальцами той же ладони, которой зарядил по щеке. — Я тебе вопрос задал, блять! — Н-нет, — задыхаясь, выдавила Горшенёва. Ей было страшно. По-настоящему, животно, на уровне чувства самосохранения. Вера понимала: нужно открыть глаза, посмотреть на Костю, говорить впрямую, но боязнь увидеть в десятке сантиметров разъярённого зверя проигрывала ужасу, какой Горшенёва рисковала почувствовать, реши она осмелиться на зрительный контакт. Про такие ситуации обычно говорят, что выхода нет. И да, Вера ощущала сотни запертых выходов из лабиринта на своём лице в виде отпечатков пальцев Кости. — Тварь, — втрое тише, чем до этого, произнёс Мартынов и сделал то, что имело все шансы стать наглядной иллюстрацией слова «мерзость». Осторожно, чтобы лишний раз не накликать на себя беду, Горшенёва приоткрыла глаза аккурат в тот момент, когда парень натурально отшвырнул девичье лицо из пальцев, словно боялся чересчур запачкаться. Но даже не это заставило желудок Веры скрутиться, как при рвотных позывах. С крайним отвращением на лице Костя хмыкнул, делая шаг назад, а после вытер «испачканную» ладонь о штанину брюк. То, с каким пренебрежением он снимал фантомный след девушки со своей кожи, виделся Горшенёвой пиком произошедшей погани. Мелкая дрожь пробивала от пяток до затылка, однако Вера пыталась утихомирить собственное тело, ватным мозгом придумывая, куда податься дальше. Ложиться с Костей в одну постель становилось одинаково бредовой идеей со, скажем, изобретением машины времени — нечто абсолютно нереальное. Безусловно, человек извне сейчас бы настоятельно посоветовал Горшенёвой нестись со всех ног из этой квартиры к родителям, только вот незадача: этот самый человек, если бы сказал подобную глупость, сразу мог признаваться в непонимании, как устроена жизнь с тираном под одной крышей. Механизмы в черепной коробке Веры упрямо двигались, рассчитывая, насколько велика вероятность дождаться, пока Костя уснёт, быстро открыть дверь квартиры и вылететь из парадной, не оборачиваясь. Ей нужно было дождаться сна и, по возможности, больше не отхватить. Не Бог весть какой план, однако куда лучше, чем ничего. Спиной чувствуя деревянные рейки спинки стула, Горшенёва следила за напряжёнными скулами Мартынова, севшего обратно за стол. Он не выглядел так, словно ничего не произошло, напротив, парень всем своим видом источал бесконечную злость. Сжав ложку, Костя набрал немного бульона, съел, и Вера по наивности решила, будто наступил период затишья, однако она и сама плохо разбиралась в вопросах совместного быта с домашним тираном. — Сука, всё настроение испортила, — выплюнул Мартынов, отшвырнув ложку от себя на стол.

***

Горшенёва повыше натянула горло свитера, связанного мамой в подарок на Новый год, и потянулась к пульту от телевизора. Трескотня на «голубом экране» не выполняла роль белого шума, скорее наоборот, нагнетала обстановку до состояния невыносимой. Вере нужно было ощутить спокойствие, по крайней мере, с такой целью она вошла час назад в квартиру к родителям, а потому большая красная кнопка стала равнозначной возможности нацепить на тело спасательный жилет. — Хорошая же передача, чего выключила? — искоса взглянув на девушку, спросила мама, притормозив движение спицы по петлям. Насколько знала Горшенёва, скоро из двух оставшихся мотков пряжи, должна была появиться шапка «английской резинкой». — Да ну, глупости какие-то, — Вера забралась обратно на диван с ногами. Возможно, действительно шла неплохая передача, однако девушка её совершенно не уловила. — Верочка, я не хочу лезть не в своё дело, но ты моя дочь, — вздохнув, мама аккуратно отложила вязание в сторону, и уже на этом жесте Горшенёвой хотелось разрыдаться. — Я отцу ничего не передам, честно, но ты мне скажи, это Костя сделал? — Она кивнула на лицо Веры, по которому с равным расстоянием рассыпалось ровно четыре овальных отпечатка от линии челюсти и до глаза с левой стороны. Пятый — от большого пальца, расположился на правой. — Нет, я просто… — На диване резко стало недостаточно места, словно в забитой людьми шлюпке посреди океана. Горшенёва сильнее задирала горло свитера, спасаясь посреди катастрофы. — У меня какая-то странная аллергия, пятна пошли на днях. — Ты обманываешь, — констатируя факт, мягко произнесла мама и пододвинулась ближе к Вере. Чёрт. Возможно, до этой секунды у девушки оставалась призрачная надежда убедить знающую её всю жизнь женщину в правдивости лживых слов, однако подсознательные реакции тела работают в ситуации стресса, как лакмусовая бумажка. Стоило маме занести руку, чтобы дотронуться до лица дочери, Веру отшатнуло в сторону. — Он тебя бьёт? Только не ври, — нажим её голоса шёл вразрез с тем, как мама плавно опустила руку обратно к коленям. — Вчера ударил, — Горшенёва зарылась на половину лица в несчастный ворот, напоминая страуса в пустыне. — Я его боюсь, мам. И жить с ним боюсь, и уйти боюсь. Он такие вещи рассказывал про свою первую жену, ты даже не представляешь. — Иди сюда, — сгребая Веру в охапку, мама всеми силами контролировала ту же ласковую интонацию, с какой говорила прежде. — Что он рассказывал? — Нет, — девушка мотнула головой, уперевшись лбом в мамину шею. — Это очень страшные вещи. Я тогда думала, что со мной такого не случится, что я-то другая. — Надо отцу рассказать, пускай на место мозги поставит. — Поглаживания ладонью по спине собирали страх Горшенёвой, будто бы магнитили всё самое плохое. Вера хотела возразить. На самом деле, больше всего она опасалась реакции отца, для которого Костя казался если уж не идеалом, так приличным человеком точно. Это напоминало страх развенчивать миф, созданный собственноручно, за которым непременно последует признание ошибок, а Горшенёва не терпела неудач. Звук ключа в замочной скважине вытащил из магнитного поля маминых ладоней весь ужас, который удалось собрать за ничтожное время. По блистательному плану Веры, она должна была уговорить маму приехать вместе в квартиру Кости, собрать по-тихому вещи и свалить. Девушка выстроила всё идеально, рассчитав время, в которое Мартынов на службе, однако в любом плане есть свои изъяны и форс-мажоры. Именно такой внештатной ситуацией Горшенёва определила ранний приход отца с работы, которому байки про синюю аллергию на лице скормить точно не удастся. — Мусик, ты дома? — громкий крик из коридора задержал дыхание Веры. Она просчиталась. Господи, она предусмотрела практически все развилки, напрочь забыв о двух важных. Горшенёва не думала, что брат может заявиться к родителям домой в любой момент. — Да, Миш, мы тут с Ве… — Мама не успела закончить мысль, обернувшись в дверной проём. — О, какие люди, — усмехнувшись, брат прошёлся взглядом по скрюченной позе Веры. — А мы тут с ребятами рядом были, решили напроситься на обед, на самом деле. — Здрасьте, тёть Тань, — из-за плеча Михи выглянул Андрей, как всегда улыбаясь так, словно центральной проблемой в его жизни была покупка пачки сигарет. — А чё происходит? — Миша медленно переводил взгляд с сестры на маму, к которой та жалась. — Мам, я тоже тут, — раздался в глубине коридора голос Лёши. Какова была вероятность, что они припрутся втроём сегодня? Ноль из десяти. Буквально. Если бы час назад кто-то предсказал Вере вот этот вариант развития будущего, девушка рассмеялась бы в лицо, но сейчас последнее, чего она хотела — это хохотать. — Ой, что ж вы не предупредили-то? Я бы ещё пирожков напекла, — запричитала мама, поднимаясь и предусмотрительно прикрывая спиной дочь. — Вер, чё случилось? — Миха будто смог превратить всех, кроме сестры, в прозрачные сосуды, которые не занимали пространство комнаты. По тому, как уверенно он прошёл дальше, ближе к дивану, на котором продолжала подгибать ноги сестра, стало ясно, что его жизненный интерес заканчивался на её персоне. — Миш, пошли, поможешь мне газ зажечь, — сильнее расправив плечи, мама ступила вправо, двигаясь вместе со старшим сыном. — Там отец что-то накрутил вчера, ужас! Говорила же ему, что надо вызвать масте… — Я тебе вопрос, блин, задал! — гаркнул Миша, неотрывно смотря в красные, заплаканные глаза сестры. Вере не нужно было произносить ничего. Молча, совершенно бесшумно Вера стянула к шее ворот пушистого свитера и плавно покрутила головой. В любой другой ситуации девушка придумала бы отговорку, что не его это ума дело, да и вообще она не обязана отчитываться, однако были для Горшенёвой священные вещи в жизни. Одной из таких, безусловно, всегда оставалось правило: они с братьями друг за друга горой. — Мент? — сквозь сжатые зубы одно слово с вопросительной интонацией звучало, как змеиное шипение перед броском. — Да, — призналась Вера и опустила голову. — Чё там? — в один голос спросили Андрей с Лёшей, ввалившись в гостиную так, словно оказались отрезаны от невероятно интересной постановки. — Одевайся, — бросил себе за плечо Миша, развернувшись на пятках. — Ты шмотки забрала? — Нет, не успела, — пробормотала Горшенёва. Вера чувствовала, как пристально разглядывали её лицо парни, пытаясь высмотреть, что могло настолько выбесить Миху. За редким исключением обычно он психовал, орал, надрываясь, мог садануть куда-нибудь в стену, но когда голос Горшенёва оборачивался в тихое шипение, дело становилось совсем серьёзным. — Поехали за шмотками твоими, — крикнул Миша из коридора. — Он только через час на работу пойдёт, — Вера осталась на месте, не шелохнувшись ни на миллиметр. — Ребята, ну вы глупостей наделаете, — мама прижала ладони к груди, мотая головой из стороны в сторону. — Да пущай уйдёт сначала, потом мы с Верочкой съездим сами. — Тёть Тань, — успокаивающе Князь провёл ладонями по плечам мамы, что увидела Вера боковым зрением, — мы сейчас смотаемся быстренько и вернёмся, честное слово. Ну я вас обманывал когда-нибудь? — Да уж не обманывал, конечно, — с тяжёлым вздохом признала она. — Ну вот, видите, — Андрей рассмеялся, будто не врал женщине почти вдвое старше его прямо в лицо. Поразительно, как чужие дети умеют успокаивать. Скажи нечто подобное Лёха или Миша — не вышли бы из квартиры по меньшей мере сутки, а так мама лишь опустилась на диван, приговаривая что-то о давлении и «Корвалоле». Вязание в её руках подрагивало, петля то и дело соскальзывала со спицы, не желая становиться звеном в конструкции шапки «английской» вязкой. Вера нерешительно смотрела поочерёдно на маму и Князя, явно довольного своим даром убеждения, и понимала: они натворят глупостей. Если только жизнь не подкинет подарок, отправив Костю на службу раньше обычного, парни однозначно совершат ошибку. Возможно, даже не одну.

2016-й год

— Вы помните, что испытывали по дороге до дома Константина? — внимательно выслушав часть истории, задала вопрос Елена. — Помню, мне было очень страшно, — Вера ответила и отпила воду. — Не знаю, кстати, почему конкретно. Я боялась и Костю увидеть, пускай и понимала, что со мной парни, а ещё боялась, что они делов натворят. Как-то, знаете, смешалось очень многое, но всё это было страхом. — А когда вошли в квартиру? Усилилось, отпустило, видоизменилось? — Психолог вдумчиво разглядывала скрещенные в голенях ноги Горшенёвой, постепенно поднимаясь взглядом к нервному перебору пальцев по краю подушки в руках Веры. — Когда мы туда вошли вчетвером, и я услышала звук воды из крана на кухне, мне впервые в жизни захотелось помолиться — так страшно было, — сглотнув слюну, призналась Горшенёва. — Я не крещёная была, всё-таки родом-то из Союза, в Бога тоже не верила, соответственно, но тогда мне казалось, что кроме кого-то оттуда, — Вера на мгновение подняла глаза к потолку, — никто помочь не сможет. Те несколько секунд, в которые Горшенёва заходила в квартиру вслед за парнями, остались высеченными на полотне памяти натурально на всю жизнь. Вера вполне могла и сейчас, сидя на диване в кабинете психолога, вспомнить, как потели ладони, как из пальцев практически выскользнула связка ключей, как волосы на затылке шевелились. Искренний ужас происходящего тогда по сей день мелькал в голове девушки, стоило заметить рядом похожего на Мартынова мужчину. — Как произошла эта встреча? — Елена распрямила спину, поправив ежедневник на коленях. — Это напоминало триллер, если честно, — нервно хохотнула Вера. — Поначалу мне показалось, что всё будет нормально. Костя даже руку протянул Михе, насколько я помню, сказал что-то вроде «Давно не виделись», а после начался ад. — Что вы имеете ввиду? — Парни даже не били Костю, они его убивали, — Горшенёва понизила голос, довольно расплывчато рассказывая о том, как кровь Мартынова стекала струйкой из уголка рта на пол, пока Костя сгибался пополам перед кухонным столом. Вера ни до, ни после больше никогда не видела братьев и Андрея такими, как в тот день. С поразительным спокойствием Миша пинал жениха сестры в живот, будто бы наносить удары было для него чем-то обыденным. В свою очередь, Князь с Лёхой источали ненависть так явно, что девушке становилось физически страшно находиться рядом с ребятами. Волны ярости, которые исходили от троицы, походили на эффект от взрывной волны — у Горшенёвой закладывало уши и першило в горле, как если бы туда попал пепел обрушившегося дома. — Вы пытались что-то сделать? — Елена спросила без осуждения. Удивительно, ведь Вера корила себя за бездействие всякий раз, когда вспоминала тот эпизод своей жизни. — Нет, — в прострации качая головой, девушка уставилась в одну точку на противоположной стене. — Я просто стояла и смотрела на то, что они делали с Костей, пока Миха не утащил меня в комнату собирать шмотки. На самом деле, брат использовал выражение «скидывай тряпки», стоически выдерживая одеревенелый шок Горшенёвой, застывшей в дверном проёме кухни в квартире Мартынова. Бесспорно, до этого Вере пришлось единожды наблюдать драку Михи с Андреем и тех уродов в арке, однако пара нюансов не давали девушке в полной мере сравнить эти две ситуации. Во-первых, в тот раз потасовку скрывал из вида Лёша, вызвавшийся привести сестру в чувства. Во-вторых, тот конфликт был на равных, в прямом смысле. Горшенёву пытались изнасиловать двое ублюдков, по мордам они получили так же от двух человек. Не то чтобы разбитые лица подразумевали вопросы морали и справедливости, однако два на два и трое на одного — довольно разительные отличия по части соразмерности сил. Да, пожалуй, Вера настолько сильно зацементировалась шоком как раз потому, что смогла своими глазами увидеть, как выглядит абсолютно грязная и нечестная драка.

1996-й год

Горшенёва плелась замыкающей в их четвёрке, входя в родительскую квартиру с видом нашкодившего ребёнка. За недолгую поездку в попутке Вера не проронила ни звука, будто речевой аппарат отказывался работать, не желая становиться причастным к безобразию, которое украшало сбитые костяшки парней ссадинами с едва запёкшейся кожей. Единственное, на что хватило девушку — задумчивый взгляд, которым та рассматривала красные разводы на ботинках Лёхи. Это выглядело по-настоящему дико. Горшенёва не имела ни малейшего желания распинаться перед парнями, объясняя, чем конкретно вызвано её молчание. В понимании Веры, всё было очевидно: они ввалились в дом к малознакомому парню, отметелили его до полуживого состояния, а теперь так и вовсе светились, аки начищенная керосиновая лампа. Девушка искренне не улавливала, какого чёрта избиение приравнивалось к рыцарскому подвигу. — Ой! — испуганный вскрик мамы резанул по барабанным перепонкам Горшенёвой. О да, примерно такой реакции и стоило ожидать. Любой родитель придёт в ужас, заметив кровь на лице кровиночки, а уж женщина, для которой сохранность детей — чуть ли не самое приоритетное в жизни, так и подавно. — Кошмар какой, мальчики! — Мама поразительно успевала хватать воздух между словами. — Ну я же говорила, что наворотите дел! — Вера где? — тягучим басом спросил отец, и Вере показалось, что сердце раскрошилось, рассыпавшись возле пяток в мелкий щебень. Больше всего она не хотела объясняться перед ним, выворачивать наизнанку грязное бельё отношений с Костей. Бесспорно, произошедшее вчера вечером и получившие сегодня продолжение, отдавало склизкой грязью. — Я тут, — тихо ответила девушка, выглядывая в небольшой зазор между стоящими впереди Андреем и Мишей, слева от которого был Лёха. Они закрывали Горшенёву живым щитом, словно в полный комплект защиты шло и это. — Почему мне сразу не рассказала? — Он не уточнил, о чём речь. В принципе, дополнительных деталей вопрос не требовал, но именно такая форма постановки предложения была для отца привычной. Вера с самого детства уяснила: он максимально краток и предельно лаконичен. Порой его речь напоминала бесчувственного робота. — Не хотела, чтобы ты переживал, — ещё тише произнесла Горшенёва, боковым зрением следя за мамой, которая отсчитывала капли «Валерьянки», падающие из пузырька в рюмку. Отец угрюмо покачал головой, наверное, рассчитывая на другой ответ. Чёрт знает, какой бы его устроил, но это пустое выражение лица не напоминало удовлетворение. Стоя в коридоре, Вера боялась шелохнуться, до такой степени накалённой ощущалась атмосфера. Воздух в квартире будто бы замер, атомы кислорода задержали положение, ожидая, что произойдёт дальше. Горшенёва несмело посматривала, как папа с усилием поднялся из-за стола, совершенно молча подошёл к Мише и протянул тому раскрытую для рукопожатия ладонь. Взгляд отца исподлобья, шлепок рук друг о друга — чистый сюрреализм, не имеющий ничего общего с реальностью, в которой выросла Вера, где бить людей почём зря просто нельзя. Без объяснения причин и норм морали, без демагогии на тему правильности отдельных поступков. Насилие как факт было исключено из сознания девушки с пелёнок, а теперь оно поощрялось на её глазах самым ценным из отцовских жестов. — Они втроём избили одного, — неожиданно вырвалось у Горшенёвой сквозь зубы. — Пинали его ногами, сплёвывали и снова пинали. — Я бы поступил так же на их месте, — папа ответил быстрее, чем Вера успела закончить пламенную речь. — Ты сам всегда говорил, что драться надо наравне! — прикрикнула девушка в попытке достучаться до отца здравым смыслом. Она видела изумление на лице развернувшегося Князя, словно он в одну секунду разочаровался в Горшенёвой, но, сказать по правде, её это абсолютно не интересовало. Если оно так, то теперь их стало двое в этом коридоре. Тех, кто задыхался от разочарования. — Это нечестно! Ты всегда говорил, что… — тараторила Вера, прервавшись от болезненного хохота Андрея с треснутой губой. Девушка понятия не имела, в какой момент у него появились увечья. — А когда двухметровый лоб тебя, полторашку втрое слабее его, ударил, это было честно? — с вызовом выплюнул Князь. Потупив взгляд в пол, Горшенёва отступила на шаг, как если бы слова Андрея зарядили ей ещё одну пощёчину, только не физическую, а смысловую. На подсознательном уровне Вера улавливала: он прав. В извращённом понимании моральных ценностей подобный поступок, должно быть, приравнивался к чему-то почти святому, однако для девушки жизнь была устроена несколько иначе. — Чё ты молчишь, ё-моё? — Миша обернулся, сохраняя спокойствие в чертах лица и голосе. — Давай, расскажи, как надо было сделать. — Не надо было бить беззащитного, — с очередным шагом назад сказала Горшенёва. — То, что вы сделали — отвратительно. За такое людей презирают, а не руки жмут! Сорвавшись с места, Вера убежала в свою комнату так быстро, насколько была способна. Ей хотелось остаться в пространстве, не заляпанном размазанной кровью, потом и мерзостью. Хлопок двери в тишине квартиры напомнил раскат осеннего грома, когда природа подсказывает: сейчас начнётся апокалипсис. Привалившись спиной к резной дверце, Горшенёва медленно сползала и закрывала ладонями уши, не желая слышать ни единого звука из коридора. Одномоментно она захлёбывалась и в разочаровании, и в отвращении, и в презрении. Пожалуй, самым отвратительным из этого коктейля был тот факт, что причиной оказалась сама Вера. Стать центром скотства — верх унижения, которое девушка когда-либо испытывала.