sakura's

      Прошёл месяц.       Никаких поцелуев, разговоров по душам, тем более палаток, гостиниц, дыхания тяжёлого в темноте. Только школа, редкие взаимные (неловкие) взгляды. Только удушающая нормальность, в которой Шинобу начала бить его сильнее, чтобы не утонуть в депрессии.       Конечно, она ему язвила. Ярче раза в три, чаще раза в пять. На собраниях — подкалывала, на тренировках — отпускала фразы, от которых другие краснели бы. А он? Он — не отвечал ей.       — Томиока-сенсей, вам бы поработать над эмоциональной вовлечённостью. Сейчас вы, простите, как пыльный шкаф.       — Томиока-сенсей, а что у вас с лицом? Болезнь лайма?       — Томиока-сенсей, Эльза хочет уступить вам своё место.       — Томиока-сенсей, у вас вид дурной, мешки под глазами, болеете? Или плакали?       — Томиока-сенсей, а вы одежду стирали? Запах — жуть.       — Фу, Томиока-сенсей, вы зубы чистили?       Ученики хихикали, учителя косились на них. А он — продолжал молчать. Не делал привычных замечаний, никогда не комментировал за глаза ситуацию. Будто бы… разрешал ей это делать.       Сабито заметил это за обедом.       Они сидели на ступеньках сзади академии. Шинобу ушла вглубь сада, чтобы «не слышать философию, его не видеть, а себя не слышать».       Гию пил соевое молоко, покусывал батон. Ну, и да, молчал.       — Она тебя просто выпарывает, — сказал Сабито. — Словами, глазками, движениями. Я бы уже давно психанул, хоть я и няшка.       — Можешь попробовать, — отозвался Гию. Тихо.       Сабито прищурился.       — Ты не психуешь. Не потому что ты спокоен, «как обычно». А потому что это она.       Гию не ответил. Сабито усмехнулся, потому что — был прав.       — Ты бы не стерпел это ни от кого. Ты даже мне так не позволяешь.       — Ты не Кочо.       Сабито театрально охнул.       — Ага. А значит… тебе плевать на всех, кроме неё? А я? Изменяешь? — Попытался Нори в шуточки. Но не вышло, а подтверждением этому было каменное лицо Гию.       Ответа тоже не было, но в этом и был ответ.       Сабито взглянул туда, где Шинобу сидела с книгой, старательно игнорируя всех, очень демонстративно.       — Странная у вас любовь. Как синяки на ребрах — только ты знаешь, откуда.

｡ ₊°༺❤︎༻°₊ ｡

      Она действительно начинала с каждым днём его ненавидеть. Если до — это была для неё некая игра, здоровая конкуренция показать слабаку-учителю, кто тут «главный», то сейчас сердце кипело не по-детски. Кочо попыталась мысленно отследить хронологию всех событий — это когда так сработали её гормоны, что она втюрилась в учителя в синих уродливых спортивках?       Говорят, чтобы найти решение для проблемы, нужно найти её корень… Как в расследовании «кто же убийца?». Неутешительная, но верная пословица — пока ищешь, не наткнись случайно на себя!       Она и наткнулась. Дело ли в её желании доказать всему миру и свету, что она идеальная с детства, без изъянов, и это был некий пубертатный короткий бунт, несмотря на то, что ей семнадцать. Да и, по идее, пубертата — нет уже. Или дело в ОКР, и можно списать в целом своё состояние как «не поддаётся логике и объяснению». Не знала, не понимала она…       Чётко в её голове были только воспоминания, как она трогала грудь и живот Томиоки-сенсея — он был чертовски рельефный. Да, окей, он горяч… Но скотина та ещё. В этом и проблема всех женщин: мы не замечаем, как влюбляемся в ванильных лохов, которые в эмоциональный интеллект вообще не имеют, а потом мучаемся.       Но да — кубики хороши были.

｡ ₊°༺❤︎༻°₊ ｡

      Последний осенний день.       Воздух — резкий, сухой, пахнущий дымом и мокрыми кленовыми листами. Шинобу висела на самом потолке — там, где бетон уже чуть крошился, а ступня могла соскользнуть, если не знать, как держать вес. Она висела легко. Но это «легко» было пугающим.       Он заговорил не сразу. Но когда увидел, где она — остановился.       — Слезь.       — Нет, — ответила легко, почти весело. — Пока не поговорим.       — Это глупо.       — Глупо — это молчать месяц.       Она повернулась боком, осмотрела потолок ещё раз.       — Шинобу.       — Если мы не поговорим, я упаду, и это будет ваша вина.       Она посмотрела на него снизу вверх, чуть склонив голову.       — Расшибусь. Как вам такое, Томиока-сенсей?       Он сделал шаг.       — Я здесь.       — Но вы не здесь, ни в одном разговоре, будто только тень ваша. Я могу говорить, злиться, целовать, бить, падать — и вы всё равно молчите. Это не тишина — это какое-то предательство.       Он долго молчал. Потом — очень тяжко выдохнул.       — Прости меня ещё раз.       — Не говорите это, умоляю. Вы говорите это каждый раз, но ничего не меняется.       — Я не хотел.       — Конечно нет. Вы никогда ничего не хотите. Вы просто… позволяете всему случиться, а потом прячетесь. Почему вы молчали? Почему… вы вообще это всё пустили на самотёк?       Он смотрел на неё. Был по-настоящему уставший и грустный.       — Я падала к вашим ногам, ну, буквально так и было, но это всё ради одного — привлечь ваше внимание… Я кричала на вас, была доброй, была понимающей, потом злой. Вы делали вид, будто всё это — просто так, ошибка. Или что-то, что можно «забыть».       — Я не думал, что ты…       — Вы не думали. Вообще…       Пауза.       — И даже сейчас… вы здесь, потому что боитесь, что я упаду, вас «устав» отругает. Не потому что хотите что-то исправить.       Он опустил глаза.       — Я не буду просить прощения ещё раз.       — Знаю.       Пауза.       — И я не прощаю.       Он кивнул ей.       — Правильно. Я просто хотела, чтобы вы знали. Всё это время вы думали, что я злюсь, потому что чувствую. Но я злюсь, потому что перестала.       Он ничего не сказал.       — Не надейтесь на возвращение. И не стройте никаких планов. Мне просто… нужно было, чтобы вы услышали.       Он смотрел на неё очень грустно. Говорила ли она правду или нет, — не важно. Ему было просто до глубины больно, что ей приходится идти на такие манипуляции, лишь бы он понял.       — Услышал, — тихо.       — Вы не плохой человек, Томиока-сенсей.       Пауза.       — Просто — пустой. А я устала быть чьей-то тенью в этой пустоте, устала пытаться понять ваши мысли и чувства, когда вы сами с трудом их различаете.       И вдруг — ступня поехала. Она даже не успела вскрикнуть. Но всё тело дернулось в беззащитном движении вниз.       — Шинобу! — вырвалось из него.       И в ту же секунду — он поймал её.       Быстром рывком, прогнулась ступня кроссовок. Поймал обеими руками, её тело врезалось в него, сбив дыхание, руки — обвились вокруг его шеи рефлекторно. Сердце стучало, как будто внутри кто-то бил кулаком по стеклу. Она дрожала, он держал крепко.       — Отпустите, — выдохнула она. — Сейчас же.       — Нет.       — Отпустите, я сказала!       — Ты бы сейчас сломалась пополам, если бы я не поймал.       — И что? Это бы решило проблему. Не пришлось бы объяснять, почему я снова лезу к вам, как дура!       — Ты не дура, Кочо.       — Я и истеричка, и дура, и девочка, у которой нет ничего лучше, чем лезть через окна и падать с крыш, чтобы получить хотя бы взгляд!       — Перестань.       — А вы?! Вы вообще кто? Сенсей, герой, молчаливый мессия?! Вы сидите в своих чувствах, как в аквариуме, а я бьюсь в стекло лбом, чтобы хоть как-то дотянуться! И кстати «спасибо» я говорить за спасение не буду, я из-за вас туда полезла!       — Я просто… — он выдохнул. — Не умею по-другому, Кочо. И много раз тебе об этом говорил.       — Это не извинение! Это — повод! Удобная маска!       Она вырывалась, но он держал.       — Зачем вы меня держите?!       — Потому что если отпущу — не поговорим. Ты же этого хотела?       Она резко замерла, перестала вырываться.       — Я запуталась, — прошептала она. — Я не знаю, кого я сейчас сильнее ненавижу. Вас… Или себя.       — Ненавидь.       — Вы хотите этого, я правильно понимаю?       Только их дыхание, руки на бедрах её ног и осень.       — Я всё равно не прощаю вас, — хрипло сказала она.       — И не надо. Просто будь.       Он не отпускал.       — Это не так работает, — оттолкнула чуть плечом. — Нельзя просто «быть», когда вы всё разрушили. Метафоры уже пошли… Жду сюжет теперь, как в «Сумерках».       Он не ответил, сильнее прижал её к себе. Не грубо — но так, словно действительно боялся, что она растворится в воздухе, если ослабит пальцы.       — Хватит, — прошипела. — Не держите меня так. Опять эти качели…       — Я держу тебя, потому что ты готова была разбиться в лепёшку.       — Потому что вы стоите как гробовая плита, и из-за вас тянет в землю! Потому что я запуталась в себе, в вас, в том, как жить, если рядом всё время этот… Ледяной человек, который вдруг может поцеловать, а потом молчать месяц!       Он молчал.       — Ну скажите уже что-нибудь! Скажите, что я неправа, скажите, что любите, скажите, что ненавидите! Но не молчите снова!       — Я не знаю, как сказать.       — Тогда не держите.       Он открыл рот, но она уже резко дёрнулась. Одной рукой, потом второй. Боль мгновенно прострелила в плече, но она вырвалась. Он не стал удерживать.       Она отступила на пару шагов.       — Всё. Хватит с меня.       Он опустил руки.       — И ты — слишком хороша в том, чтобы устраивать драму, — выпалил он.       — Да я сейчас вас убью! — взвизгнула она, и в голосе дрожало не бешенство, а то самое — когда тебя уже не слышат, а ты всё ещё кричишь.       Он сделал шаг вперёд.       — Я не с тобой не потому что не хочу.       — А потому что? — сквозь зубы сказала она.       — Потому что я — взрослый. Я учитель, Кочо. И я не умею любить правильно. Потому что если бы я начал с тобой отношения, я бы раздавил их, уничтожил. Ты бы сильно пострадала. А я боюсь причинить тебе вред.       Она замерла, глазки забегали. Но в итоге остановились на нём. Взглянула на него, как на человека, которого так долго заставляла говорить — а когда он заговорил, оказалось, что слышать больнее, чем молчание. Ирония…       — Поздравляю, Томиока-сенсей, — голос сорвался. — Это было худшее объяснение, которое я слышала в жизни.       — Но честное.       — А знаете, что самое страшное? — глазки её заблестели. — Что я всё равно вас любила. Даже после палатки, да после всего. Я ждала очень сильно, целый месяц прошёл… Я всё надеялась, что вы просто испуганы, но обязательно как «взрослый» решите это. А оказалось — вы убегаете специально…       Повернулась и пошла прочь. Слёзы капали по щекам, и она не вытирала их. Больше нечего было защищать. Когда она исчезла за дверью, остался только он.       Простоял один, бог знает сколько.       Где свёрнутый канат, узел, который так и не развязали. Гию посмотрел на него, это верёвка с которой всё началось.       Готов был сам упасть с неё.